Древо из Южных Врат

Борода, увлечённо рассказывая, продолжал:

– Кстати, ела она тоже не совсем по-человечески – рвала мясо зубами, словно зверь. Мой коллега Бобомурод Абдуллаев считал её настоящим психопатом, и я с ним согласен. Она могла мирно беседовать, а затем внезапно прийти в ярость, схватить сковороду, палку или стул и начать избивать кого-нибудь до полусмерти. Таких случаев было немало, и многие даже умирали. Рассказывали, что её перевели на остров после того, как её методы допроса напугали даже сотрудников СМЕРШ – она настолько увлеклась допросами освобождённых из немецких концлагерей советских солдат, что вызвала скандал. Слишком уж явственно проявились её жестокость и фанатизм, характерные скорее для гестапо. С её характером и садизмом мало кто из нас чувствовал себя спокойно. Но когда Бухарбаевой не было на территории, мы могли немного расслабиться – тогда это место становилось по-настоящему свободным.

– Ладно, ладно, Сергей Дмитриевич, переходите поскорее к делу, – поторопил я профессора, уже порядком утомлённый его обширным вступлением, от которого начинало клонить в сон. Его описания порой сбивали меня с мысли, уводили в сторону, и мой интерес к сути дела затухал в ворохе деталей. Я пытался удержать внимание, но мысленно уже плыл где-то в другом месте.

Профессор снова подошёл к окну, прищурился и произнёс:

– Это сова… она прячется в кронах деревьев…

– А? Что? – переспросил я, вынырнув из задумчивости. А потом добавил: – Да, я её тоже видел. Уже неделю, кажется, сидит у нас в лабораторном саду. Удивительно, как она выдерживает такую жару.

– Плохой знак…

– Почему?

Борода стиснул губы, его взгляд был насторожен.

– Потому что там тоже была сова…

– Где?

– На острове. Я её часто видел. До сих пор не понимаю, как она попала туда – на острове только бетонные здания и голая земля, ни деревца. Лишь редкие кустарники, где птице не укрыться от зноя. Она сидела на чердаке, питалась змеями и тарантулами, иногда ловила рыбу, выходя к морю по ночам. Тогда это показалось мне странным… а теперь опять сова…

– Ладно, ладно, – снова прервал я его, почувствовав нетерпение, – я понял: сова – это нехороший знак. Но, пожалуйста, не отвлекайтесь. Что вам сказали в лаборатории?

Меня буквально разрывало от желания скорее услышать основной рассказ, прочувствовать его до конца. Борода сдержанно кивнул, будто мой нетерпеливый тон напомнил ему, что отвлекаться дальше уже нельзя.

– Так вот, нам сообщили, что мы будем работать над объектом, находящимся в герметичной капсуле, которую привезли с Ближнего Востока. Капсула – небольшая, медная, весом около пяти килограммов, полностью герметичная, с надписями на неизвестном языке. Содержимое нам не раскрыли, но перед этим нас встретил профессор Готтенберг. Он переводил древние тексты, сопровождающие капсулу, и делился с нами результатами. Русский он не знал, но большинство из нас понимало немецкий, за исключением, конечно, майора-пираньи. Она злилась от того, что ничего не понимала и не могла вставить своё острое замечание. Её раздражала эта беспомощность, это чувствовалось.

Представив, как эта свирепая дама, «пиранья», бесится от своего невежества, я чуть не рассмеялся.

– Вот поэтому мы напрямую общались с Готтенбергом и Фраммом, – продолжил Сергей Дмитриевич, едва заметно улыбаясь, будто вспоминая то время. – Фрамм, например, оказался в СС не по своей воле: его вынудили вступить в конце 1944 года, после неудачного покушения на Гитлера. Тогда на генералов, учёных, инженеров надавили, потребовав от них доказательств политической лояльности и преданности Третьему Рейху.

Про покушение на Гитлера, известное как операция «Валькирия», я знал много. Она была разработана группой заговорщиков из числа немецких офицеров, включая Клауса фон Штауффенберга, и предусматривала взрыв в ставке Гитлера. Хотя взрыв прогремел, Гитлер остался жив, и большинство участников заговора были казнены. После этого был устроен настоящий «чистый четверг» для всех, кто подозревался в нелояльности. Репрессии обрушились и на военных, и на гражданских.

– До 1943 года Фрамм занимался разработкой стимуляторов на растительной основе, которые могли поддерживать боевой дух солдат, но это была скорее фармакология, чем биология. А затем ему пришлось резко сменить направление. Он рассказывал, что, за несколько недель до того, как лабораторию разрушили советские авиаудары, он с группой специалистов изучал субстанции, извлечённые из капсул. По его словам, это были ужасающие создания… Многие сотрудники погибли при их исследовании. Фрамм, честно говоря, не рвался узнать, что скрывается в новой капсуле, но майору Бухарбаевой невозможно было перечить…

– Ну, наплёл, наверное, от страха или нежелания делиться с нами знаниями, – разочарованно сказал я. – Какие такие кошмарные создания могли быть в капсулах?

Борода посмотрел на меня с легким удивлением, затем усмехнулся. Его пальцы медленно постукивали по чашке с уже остывшим чаем, как будто выводя тихую, странную мелодию. В его движениях чувствовалось что-то задумчивое, словно в ритме, который он отбивал, заключался ответ на мой вопрос.

– Я тоже вначале отнёсся к этому с недоверием, – начал он, не отводя взгляда. – Но Готтенберг прочитал на капсуле надпись: «Саак оудомли бу иду. Лёки ё хубо»1. – Он сделал паузу, словно слова сами по себе уже должны были мне что-то объяснить. – Не удивляйся, эту фразу я запомнил на всю жизнь. А Фрамм, с кислой миной на лице, заметил, что такая же надпись была и на всех капсулах, что привёз Отто Скорцени. – Сергей Дмитриевич на мгновение прикрыл глаза, вспоминая. – Ицхак был невероятно осторожным и умным человеком. Его знания об истории, религиях, языках буквально шокировали нас – ходячая энциклопедия, не меньше. Благодаря ему я узнал массу нового: и про теологические доктрины, и про такие события, о которых не рассказывали ни в советских школах, ни в вузах.

– Интересно… – произнёс я, хотя не совсем понимал, к чему ведёт Борода.

– Интересно, да, – он пристально посмотрел на меня. – Хочешь узнать, о чём мы разговаривали? Так вот, Готтенберг говорил, что в капсуле хранится биологическая субстанция до-библейских времён.

– До-библейских? – я наморщил лоб, пытаясь понять. – То есть?.. Как это понимать?

– Гм… Феруз, а ты читал Библию, Коран, Тору, апокрифы, может быть?

– Нет, что вы! – с лёгким возмущением ответил я. – Я же атеист! И родители мои – атеисты. Подобных книг у нас дома не было!

– Понятно, – Борода махнул рукой, словно такие ответы были ему привычны. – Я тоже не читал в те годы. Но однажды вечером Готтенберг рассказал мне удивительную историю…

Он немного помолчал, видимо, подбирая слова.

– Мы знаем, что, согласно религиозным текстам, например, в книге Бытия, в первый день Бог создал небо, землю, тьму, воду и свет, отделил свет от тьмы; во второй день создал твердь посреди воды и назвал твердь небом; на третий – сушу, моря и растения, на четвёртый – светила на небесах, на пятый – рыб, пресмыкающихся и птиц; и, наконец, на шестой день появились звери земные, скот, гады и человек2. Конечно, когда там говорят «день», это не сутки в 24 часа, а гораздо более продолжительные промежутки – миллионы лет, если рассматривать их с научной точки зрения. Просто религия сократила эти временные промежутки, придав им понятие «день».

Я кивнул, стараясь понять, к чему он клонит.

– Итак, – продолжил Борода, – эволюция шла сотни миллионов лет, природа отбирала те виды, которые подходили для Земли, которые могли здесь выжить. Но творение шло под контролем… ангелов, если верить древним текстам.

Я не сдержался и фыркнул:

– Эти самые, что с крыльями за спиной и бесплотные при этом?..

– Верно, эти самые, – спокойно кивнул Борода. – Знаешь, что у ангелов, как и у людей, существует социальная иерархия? Нет? Со слов Ицхака, существует десять ангельских чинов. Самыми высшими являются херувимы и серафимы, поскольку они ближе всех к Богу. А низшими – обычные ангелы и архангелы. И у Бога был самый любимый ангел по имени Самаэль. Он возглавлял Небесную Армию…

– А для чего? Разве Бог с кем-то воевал? – на этот раз мой вопрос был действительно из-за любопытства, а не ехидства.

Борода задумчиво почесал свою бороду, напоминающую форму лопаты. Её густота и широкая основа делали его образ внушительным и слегка грозным. Он всегда выглядел так, будто только что вышел из старинной гравюры, изображающей мудреца или святого отшельника. Его пальцы ловко прошлись по жёстким волосам, словно он искал ответ в их пушистых глубинах.

– Я задал такой же вопрос Готтенбергу, – начал он, нахмурившись. – Но тот ответил, что священные писания ничего об этом не говорят. Возможно, история этих событий утрачена или просто недоступна нам. Но армия понадобилась Богу в последующих событиях. Этот самый ангел, Самаэль, имел звание Денницы – что-то вроде генеральского чина. Он был уважаемым и самым приближённым к НЕМУ лицом, но в какой-то момент возомнил себя равным Богу и устроил мятеж.

– Это не про Сатану ли история? – я попытался вспомнить что-то из случайно прочитанного. У меня не было глубоких знаний в религиозных текстах, но имя Люцифер вызывало у меня ассоциации.

– Именно про него, – кивнул Борода. – В Библии используется еврейское слово «хейлель», что означает «утренняя звезда», «денница». Имя Сатана переводится как «лучезарный», а в латинском языке звучит как Люцифер – «несущий свет». Уверен, ты слышал это имя. В Греции его называли титаном Гиперионом. В книге пророка Исайи написано: «Как упал ты с неба, Денница, сын зари! Разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своём: “Взойду на небо, выше звёзд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему”»3.

– Вы это всё помните? – удивился я. Никогда бы не подумал, что можно запомнить и так легко процитировать такие сложные тексты.

Примечания