Ключ от саркофага Евы

КЛЮЧ ОТ САРКОФАГА ЕВЫ

«И зарастут дворцы её колючими растениями, крапивою и репейником – твердыни её; и будет она жилищем шакалов, пристанищем страусов. И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение (lilith) и находить себе покой».

(Книга пророка Исайи 34:13-14)

«И услышал я громкий голос, говорящий на небе: ныне настало спасение и сила и царство Бога нашего и власть Христа Его, потому что низвержен клеветник братий наших, клеветавший на них пред Богом нашим день и ночь.

Они победили его кровию Агнца и словом свидетельства своего, и не возлюбили души своей даже до смерти.

Итак веселитесь, небеса и обитающие на них! Горе живущим на земле и на море! потому что к вам сошел диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени».

(Откровения святого Иоанна Богослова)

Афганистан. Здесь горел даже песок, впитывая жар и запах войны, будто сама земля была пропитана смертью. Пламя лизало броню, и казалось, что бронетранспортер вот-вот расплавится под этим невыносимым зноем. Я отползал от машины, каждый метр давался с неимоверным трудом, с каждым движением обжигающая боль пронизывала тело, и за мной тянулись кровавые полосы на выжженной земле. Взгляд скользнул назад: башня была готова взорваться, боезапас вот-вот мог рвануть, взрывной волной разбросав по склонам раскаленные осколки. Трое товарищей остались внутри, граната сделала свое дело, разорвав их жизни на части, а меня спасло лишь чудо.

С трудом выбравшись наружу, я оказался под градом пуль. Кинжальный огонь моджахедов окружил меня, казалось, со всех сторон. Но скалы давали укрытие, и пули, рикошетя, били в камень, свистели над головой. Я стрелял в ответ, ощущая безысходность: маловероятно, что удастся поразить кого-то среди этих горных троп и песчаных бурь. Оружие в руках – последняя надежда, но патронов становилось все меньше, а в глазах – все больше уверенности, что меня ждала та же участь, что и товарищей, если помощь не придет. Сдаваться я не собирался, зная, что делают моджахеды с пленными – не прощают. Пусть лучше смерть будет мгновенной, чем затянутой в их узких ущельях, где живет страх.

И вот помощь пришла. Небо зашумело, и две «Апачи» со смертоносной точностью обрушили ракеты на позиции моджахедов. Рев стоял такой, что казалось, воздух сам дрожит от ужаса. Вертолеты вели огонь по ущельям, загоняя противников в каменные ловушки, а я наблюдал, как они отступали, подвигаемые яростным шквалом.

Подняв голову к небу, я застыл на мгновение. Небо пылало. Оно переливалось багровыми отблесками, отражая огонь и горечь войны. Но молчало. Там, в высоте, оно оставалось чуждым и равнодушным к нашему отчаянию, к боли, к бесчисленным жизням, оборванным за пустой клочок земли. Несправедливость мира отразилась в этом безмолвном небе, как печать, и ответ так и не пришел.

…Я навел фотоаппарат, включив питание. Линзы мощного телеобъектива поймали свет тусклого фонаря и, несмотря на вечерний мрак и приличное расстояние в семьдесят метров, цифровой блок Nikon3200 идеально зафиксировал детали. Снимки получались четкими, каждое движение – отрывистым и видимым в мельчайших подробностях, словно не ночь скрывала пирс, а день, дающий полную картину происходящего. То, что я снимал, было кульминацией моего расследования, темой, за которой я охотился месяцы, и теперь я сидел в укромном месте, скрытый от чужих глаз, затерявшись среди железных контейнеров, темных колонн кранов и тяжелого запаха моря.

Там, у пирса, на небольшом пустом пространстве среди этих контейнеров и железных тумб, словно на другой сцене, под блеклым светом одинокого фонаря стояло около двух десятков черных машин с темными стеклами, не оставляющих шансов разглядеть, кто там внутри. Автомобили были одинаково массивными, с характерной бронесталью и черной краской. Люди вокруг машин стояли недвижимо, как истуканы острова Пасхи, будто их корни вросли в бетонный пирс. Среди этих людей, чуть ближе к краю света, выделялся мужчина в возрасте около шестидесяти, крупный и слегка полноватый, но отнюдь не потерявший своей властной осанки. Он был облачен в безупречно сидящий костюм и фетровую шляпу, которая скрывала часть его лица, но не гасила того холодного, тяжелого взгляда, о котором шептались в полицейских сводках. Это был Дон Антонио Пасквале – глава местной мафии, человек с жестким нравом, воспитанным на сицилийских улицах.

Дон Пасквале, в котором текла настоящая сицилийская кровь, держался уверенно, но все же слегка нервничал. Он стоял, сжимая в руке кубинскую сигару, и густой табачный дым окутывал его как облако. Его хищный взгляд скользил по окрестностям, не пропуская ни малейшего движения, а в плечах чувствовалась напряженность, словно он предчувствовал надвигающуюся опасность. Этот человек, безжалостный к конкурентам, но неравнодушный к женщинам и даже меценатству, был известен как истинный мясник. В прошлом, как шептали слухи, он лично расправлялся с теми, кто осмеливался идти против него. Ему подчинялись сотни людей, и не было уголка в городе, где его рука не касалась дел – от почтовых отделений до офиса самого губернатора. И сейчас он стоял в окружении тридцати своих преданных телохранителей, которых можно было бы назвать армией – крепкие мужчины, сжимавшие автоматы «Узи» и пистолеты, смотрели вокруг с холодной решимостью. Это были не просто боевики – каждый из них был настоящим киллером, с десятками жертв за спиной, верные на все сто и готовые защищать босса любой ценой.

Я наблюдал за всем этим через линзу, когда рядом с машиной открылась дверь пакгауза и появилась она. Спокойной, уверенной походкой женщина направилась к Пасквале. Я слегка прокрутил объектив, увеличивая изображение, и не мог не задержать дыхание. Она была великолепна. Изящная, в строгом, ало-красном брючном костюме, который подчеркивал её тонкий силуэт и женственные формы. На голове у нее красовалась широкая шляпа, скрывавшая лицо в тени, но даже на расстоянии можно было ощутить, как она буквально излучала уверенность и силу. Ее походка была грациозной, движения – плавными, будто она скользила по поверхности, и даже трость в ее руке выглядела больше как атрибут достоинства, чем необходимость. Казалось, ей было все равно на этот вооруженный отряд, она смотрела на мафиози с таким выражением, словно встречала старого знакомого. Её фигура, строгий взгляд и ледяное спокойствие вызывали одновременно восхищение и тревогу.

Когда она подошла ближе, вся напряженная толпа боевиков Пасквале замерла, будто этот незапланированный ход полностью выбил их из колеи. Дон Пасквале слегка напрягся, продолжая дымить сигарой, но все-таки держался холодно и сдержанно. А я, спрятавшись в тени, не сводил взгляда с экрана камеры, ожидая, что же произойдет в этот вечер, когда два врага, кажется, взглянули друг на друга, как на равных.

Вода тихо журчала у берега Гудзона, но ее спокойное течение лишь усиливало тягостное ощущение вокруг. Катер, прошедший на запад, оставил за собой глухой рокот, затихающий вдали. В воздухе пахло водорослями и чем-то прелым, словно где-то неподалеку разлагались испорченные овощи. Этот участок реки казался заброшенным и неприветливым, словно он скрывал давние, темные истории. Я глядел на пирс и не мог избавиться от ощущения, что здесь собрались силы, гораздо более мрачные, чем простая вода и ветер.

Женщина в красном что-то требовала от Пасквале, и его раздраженные реплики на итальянском становились все громче, голос обрывался и снова набирал злобную силу, а руки нервно взметались в стороны. Она, казалось, оставалась спокойной, однако её взгляд был твердым и полным решимости. Минуты три прошли в этом напряженном словесном поединке, пока вдруг не воцарилась мертвая тишина. Ветер стих, и даже рябь на воде исчезла, будто само время остановилось, затаив дыхание. Напряжение достигло своего пика – это была пауза перед бурей, которая обещала разрушить все вокруг.

Внезапно, с холодной решимостью, женщина взмахнула тростью и вонзила ее прямо в живот Пасквале. Он стоял на месте, ошеломленно глядя на окровавленную ткань пиджака и медленно осознавая произошедшее. Женщина, спокойная и не торопясь, вынула трость, и он с воплем рухнул на землю, изрыгая ругательства. Я даже из своего укрытия отчетливо услышал его приказ: «Убить эту суку!» – и этот крик стал сигналом к началу хаоса.

Пули со свистом пронзили ночь, озаряя её короткими вспышками. Мафиозные боевики открыли огонь, но женщина ловко маневрировала между ними, совершая поразительные акробатические трюки, и вскоре оказалась за спинами ближайших врагов. Я в оцепенении смотрел в камеру, фиксируя этот смертельный танец. Она использовала свою трость с такой ловкостью, что это оружие, на первый взгляд совершенно безобидное, оказалось смертоноснее автоматов её противников. Ловкими ударами она сбивала их с ног, и не было движения, которое бы не причиняло им серьезного вреда.

Солдаты Пасквале орали, беспорядочно стреляя, но чаще попадали друг в друга или в машины и контейнеры, в то время как она оставалась неуловимой. От рикошетов свист пуль доносился до моего укрытия, заставляя пригибаться за старой железной бочкой. Я почти не дышал, сжимая камеру, наблюдая за происходящим через её дисплей. Весь пирс превратился в театр огня и ужаса. Выстрелы калечили тела, и иногда пули пробивали конечности, превращая их в кровавые обрубки; один из мафиози упал с разорванной головой, словно она была расколота кувалдой.

Вдруг раздался оглушительный взрыв, и я увидел, как искры разлетелись в разные стороны. Один из боевиков с грохотом выпустил заряд из гранатомета, но промахнулся и попал в контейнер. Пламя взметнулось ввысь, металлические куски разлетелись во все стороны, обрушивая на всех шквал осколков и пыли. Бой продолжался, казалось, всего несколько минут, но этого времени оказалось достаточно, чтобы тридцать человек оказались поверженными на земле. Кто-то был еще жив, но женщина не обращала на них внимания. Она стояла среди трупов, и в её спокойной осанке было что-то пугающее.

В центре этого побоища, почти бездыханный, лежал Пасквале. Женщина подошла к нему и, склонившись, что-то спросила. Он с трудом прохрипел ответ. На её лице мелькнуло выражение ледяной ярости, и тогда она, схватив его за ворот, приподняла, всадила руку в его грудь и вырвала сердце, как косточку из спелой сливы. На ее ладони трепетало его последнее биение, и эта жуткая сцена заставила меня оцепенеть. Моё сердце бешено колотилось, словно маленькая птица в когтях хищника, а я не мог оторвать взгляд от дисплея, где зафиксировал это смертельное, неотвратимое мгновение.

Женщина презрительно посмотрела на тело Пасквале, затем, как трофей, бросила сердце прямо ему в лицо. Оно с тихим шлепком упало на мертвое тело, и этот жест казался последней точкой в её холодной расправе. Где-то вдалеке замерцали синие огни и послышался вой сирены – полиция уже приближалась. Видимо, кто-то все-таки сообщил о стрельбе на пирсе. Однако она оставалась безмятежной и не выказывала ни страха, ни торопливости.

Неожиданно, словно из ниоткуда, прямо перед ней возник силуэт. Я инстинктивно вскинул камеру, не сводя глаз с дисплея, – стройный высокий мужчина в плаще, темное лицо скрыто в тени. В этом незнакомце было что-то пугающее и необъяснимое, и когда его глаза вспыхнули красным светом, будто огоньки, меня пробрал холод. От него исходило нечто жуткое, сверхъестественное. Он коротко заговорил, и женщина указала в сторону тел. Похоже, они были давно знакомы, и меня охватило странное чувство, будто эта встреча несла в себе что-то древнее, за пределами моего понимания. Я пытался осознать, как он вообще здесь оказался – с неба упал, что ли?

Тем временем сирена и свет фар полицейских машин уже осветили пирс. Лучи фонарей прорезали ночную тьму, на мгновение отвлекая меня. Когда я снова перевел взгляд на женщину и мужчину, они бесследно исчезли. Лишь в отдалении что-то промелькнуло в воздухе, и послышался глухой уханье совы. Я был уверен, что это была настоящая птица, но её появление здесь показалось мне поразительно странным, будто она была частью этой таинственной сцены. «Куда исчезла убийца?» – лихорадочно думал я.

Тем временем полицейская машина остановилась у самой кромки воды, освещая весь пирс, и почти сразу же подкатили ещё пять-шесть машин. Двери распахнулись, наружу хлынули копы, настороженно всматриваясь в окружение и поднимая оружие. Я понял, что не могу оставаться здесь, иначе сам попаду в беду, и поспешно направился к холму, где за деревьями был спрятан мой старый «Форд». Мне хотелось как можно скорее покинуть этот район и хоть немного прийти в себя после всего увиденного.

Все это выходило далеко за рамки обычного криминала, и я никак не мог сложить в голове детали этой ночи. Хотя и предшествующая история уже не была столь простой. Три дня назад редактор «Нью-Йорк Таймс» поручил мне провести журналистское расследование по поводу странной смерти одного археолога, Джона Хамерсона. Он работал в Центре археологических артефактов, о существовании которого я, честно говоря, не имел представления. Я ведь был не специалистом по истории, а репортером криминальной хроники. Об этом я знал все – имена, факты, подробности. Моя репутация была построена на точных фактах и надёжных источниках, настолько, что ко мне часто обращались адвокаты и следователи. За годы работы я собрал такой объем информации о преступности Нью-Йорка, что мог бы написать на эту тему целую диссертацию, если бы возникла такая необходимость.

Но дело Джона Хамерсона сразу показалось мне не совсем обычным. Слишком уж странно и запутанно было все, что с ним связано, и многие факты просто не укладывались в привычную криминальную схему.

Итак, направляясь к дому убитого, я обдумывал детали будущего репортажа. На месте уже была полиция, группа криминалистов заканчивала работу, а вокруг скучали несколько зевак – типичная сцена для подобного случая. Из журналистов я был один, и когда подошел к оцеплению, полицейские сразу меня пропустили. Они меня знали, так что вопросов о моей цели не возникло. Комната Хамерсона уже была тщательно осмотрена специалистами, и мое присутствие не могло повлиять на ход расследования.

Обыск квартиры, если честно, не дал мне ничего полезного. Никаких зацепок, никакой информации, которая могла бы увести к подозреваемым. Соседи были столь же бесполезны: никто не видел и не слышал ничего подозрительного. На первый взгляд, все выглядело так, словно Хамерсон был убит в результате спонтанной расправы. Но по факту это убийство выглядело спланированным до мельчайших деталей. Улики ясно говорили, что нападавший был жестоким и хорошо подготовленным, умелым мясником – для такого необходим определенный опыт, неподвластный обычному человеку. Умер Хамерсон мучительно и сознательно пережил все, что с ним сделали, – страшный, кошмарный конец.

Глядя на изуродованное тело, я содрогнулся. Куски плоти и крови разбросаны по комнате, раны аккуратные и преднамеренные, словно убийца сознательно продлевал страдания Хамерсона. Тем не менее кое-что вызвало во мне любопытство. В шкафу я обнаружил большое количество женского белья и разнообразные предметы интимного характера. Судя по всему, хозяин квартиры вел весьма насыщенную личную жизнь, и, если судить по фото, найденному среди одежды, не совсем стандартного толка. На снимке Хамерсон был запечатлен в обнимку с мужчиной спортивного вида, с короткой стрижкой и квадратной челюстью. Возможно, это был его любовник? Но маловероятно, что кто-то столь близкий мог устроить ему такую жестокую смерть.

Убедившись, что версия бытового конфликта отпадает, я решил изучить профессиональную сторону жизни Хамерсона. Может, дело связано с его работой? Оказалось, что это было весьма необычное место. Центр археологических артефактов, где он служил, был настоящей загадкой: даже следов в справочниках или в интернете найти не удавалось. Информация о таких организациях, как ЦРУ или АНБ, при желании всплывает с невероятной легкостью, а этот центр будто не существовал вовсе. Через несколько контактов мне удалось установить, что Центр расположен на одной из ракетных баз недалеко от Нью-Йорка. Его здание находилось в подземных бункерах, которые когда-то служили хранилищем для стратегических ракет. И, что самое удивительное, финансирование шло через военное ведомство.

Эта информация меня озадачила. Каким образом археология связана с Пентагоном? Почему организация с исторической миссией расположена на охраняемой военной базе? На этом фоне дело становилось все более запутанным. Решив попытаться добраться до самого Центра, я поехал к его границам, но как только приблизился к зоне охраны, меня немедленно развернули. Военные, охранявшие периметр, были строги, настойчиво намекнули мне держаться подальше и отказались говорить о Хамерсоне хоть что-то.

Позже мне удалось пообщаться со знакомым в полиции, который вел расследование. Он сообщил мне кое-что очень интересное: в день смерти Хамерсона в его квартире уже побывали люди из этого самого Центра. По его словам, сотрудники Центра что-то искали. Их присутствие было настолько властным и бесцеремонным, что даже контрразведка выглядела бы сдержаннее. Шепотом он сообщил, что Хамерсон якобы похитил какой-то важный предмет и вынес его за пределы Центра.

– Может, из-за этого его и убили, – тихо предположил он. – Вероятно, кто-то очень хотел заполучить этот объект.

– Сотрудники Центра? – спросил я, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– Нет, скорее, те, кто это заказал. Представь, в его портфеле, под кроватью, нашли сто тысяч долларов наличными.

Мой полицейский источник сказал, что свидетелей убийства нет, но на деле оказалось иначе. У одного свидетеля всё-таки удалось выведать кое-что. Это был бездомный – чернокожий мужчина с короткой бородой и удивительно яркими голубыми глазами, что зацепило взгляд с первого взгляда. Он коротал ночи на улице неподалёку от дома Хамерсона и за бутылку виски, к которой приступил так жадно, будто не пил неделю, рассказал мне свои наблюдения. «Три машины прикатили как-то к этому Хамерсону, – пояснил он, отвлекаясь только на то, чтобы жадно глотнуть. – Такие, знаешь, крутые тачки, оттуда выбрались мужики серьёзные, не из разговорчивых. Номера машин не скажу, не запомнил. Но вот один называл кого-то по имени… как же… сеньор Пасквале!»

– Сеньор Пасквале? – не удержался я от удивлённого восклицания. Бездомный уставился на меня, недоуменно хлопая глазами, не понимая, почему это меня так задело.

– Ну да, – продолжил он, чуть понизив голос, – Пасквале. Мужик такой… солидный, при галстуке, в дорогом костюме. Сигары курил, знаешь? Он с Хамерсоном в квартире поболтал, а потом вышел как-то сам не свой, злой. Может, что-то его не устроило. Пришёл с портфелем, а когда уходил – портфель уже остался в квартире. Это было позавчера. А вчера этого малого – Хамерсона – укокошили, говорят, будто бензопилой. Вся квартира в кровище, кишки наружу».

След становился всё более определённым. Выходило, что в деле замешан сам глава нью-йоркской мафии – Дон Антонио Пасквале. Но почему ему понадобилось расправиться с учёным таким изуверским способом? Пасквале был далеко не гуманистом, но его методы не напоминали такие сцены, скорее, прямолинейную разборку. Зачем же ему убивать того, кому заплатил такие деньги? Сто тысяч долларов – приличная сумма даже для такой крупной фигуры, и я задался вопросом: что же за предмет так дорого стоил, чтобы заплатить учёному за кражу, а потом ликвидировать его? Ответа на этот вопрос пока не было.

Несмотря на эти загадки, статья всё-таки вышла. Текста было немного – буквально несколько абзацев, но я сделал ставку на фотографии, зная, что визуальные образы привлекают читателей куда сильнее. И хотя я лишь слегка намекнул на возможную связь между мафией и погибшим, материал вызвал определённый резонанс. А потом случилось нечто неожиданное: на мобильный телефон мне поступил звонок.

– Слушаю, – ответил я, поднеся трубку к уху.

– Сэр Андерсон? – голос на другом конце был твёрдым, сухим и резким, с оттенком высокомерия, словно собеседник привык командовать, а не говорить. Звук этого голоса сам по себе давал понять, что его владелец жил в совершенно ином мире, на границе доступного только тем, кто способен двигаться в самых опасных кругах.

Я не привык общаться с такими людьми. Как журналист, конечно, работал с представителями криминального мира, но с такой тяжеловесной фигурой, как мафиозный дон, судьба меня ещё не сталкивала.

– Да, с кем имею честь говорить?

– Меня зовут Дон Антонио Пасквале, думаю, вы обо мне слышали…

Сердце у меня затрепетало, а пальцы на миг онемели. Честно говоря, если бы мне позвонил сам президент, я, пожалуй, не испытал бы такого напряжения. Пасквале звонил мне, и это означало, что ему что-то от меня нужно, причём вопрос этот мог оказаться смертельно важным. Сами понимаете, звонить сеньор Пасквале – это не мне идти на встречу с кем-то из мелкой шантрапы ради материала, это звонок человека, для которого такие правила, как журналистская привилегия, не существуют.

– Да, я вас знаю, – ответил я, сдержанно кивая.

– Мы могли бы поговорить?

– А если мне не хочется? – осторожно поинтересовался я, понимая, что имею дело с человеком, вокруг которого опасность буквально сгущается. Мафия – не та сфера, где отказываются от предложений без последствий.

– Я бы настаивал на встрече, – раздалось в трубке. – Думаю, вам будет интересно… как журналисту. Безопасность вам гарантирую.

Слова Пасквале внушали уверенность: такие люди редко разбрасываются обещаниями и, если сказали, что не тронут, – так и будет. Тем не менее, голос его выдал тревогу, почти страх, что вызывало беспокойство и у меня. С чего бы это главе преступного мира испытывать такое напряжение?

– Хорошо, я согласен.

– Тогда вас уже ждут.

Подойдя к окну, я увидел припаркованный у подъезда чёрный лимузин. Сеньор Пасквале не зря слыл человеком расчетливым – он уже предвидел, что я соглашусь. Оглядев подъезд, я спустился вниз и занял место в машине. Водитель и двое молчаливых охранников с хмурыми, невозмутимыми лицами не проронили ни слова. Я тоже решил не пытаться разговаривать: по их виду было понятно, что они выполняют чёткий приказ и вряд ли в курсе причин. Всё станет ясно, когда я увижу самого Пасквале.

Вскоре мы подъехали к его вилле – внушительному особняку, стоимостью никак не меньше сорока миллионов. Остановив машину, охранники быстро и без церемоний провели меня через украшенные залы в скромный кабинет, где и находился Дон Антонио Пасквале. На столе перед ним лежала газета, развернутая на моей статье. Он, видимо, не упускал из внимания ни одной новости из криминальной хроники.

Пасквале выглядел сосредоточенным и даже чем-то обеспокоенным. На его породистом лице с резкими чертами и коротко подстриженными седеющими волосами запеклась усталая тень, но напряжение выдавали холодные, пристальные глаза. Охранники удалились, и мы остались вдвоём.

– Доброе утро, сэр Андерсон, – проговорил он, жестом указывая мне на мягкое кресло. Я, не теряя возможности, сел, отметив мягкость кожаной обивки, но, вежливо отказавшись от предложенной сигары, принял кофе. Пасквале подал его сам, что было удивительно: таким людям редко приходит в голову оказывать подобные знаки уважения тем, кто может представлять угрозу их империи.

– Судя по всему, вас заинтересовал мой репортаж, – начал я, краем глаза бросив взгляд на газету.

– Вы сразу поняли, что я имею интерес к Хамерсону?

– Ну, если глава мафии платит за что-то сто тысяч долларов, значит, это что-то представляет для него интерес, – заметил я, делая глоток кофе. Пасквале нахмурился, барабаня пальцами по газете, а затем заговорил:

– Я действительно заплатил такую сумму. Но сам не знаю, что получил взамен. И это… это меня пугает.

Заявление было ошеломляющим. Чтобы напугать нью-йоркского мафиози, нужно нечто невообразимое. Эти люди, привыкшие стоять на вершине криминальной иерархии, боятся крайне редко, и единственные их "естественные" враги – это такие же, как они.

– Как так? – спросил я, не скрывая своего удивления.

– Дело в том, что заказчиком той вещицы, которую вынес Хамерсон, была не я. У меня был договор с одной дамой… влиятельной, могущественной, но совершенно неизвестной мне. Вся её репутация строилась на слухах. О связях её ходили легенды, но она так и не смогла пробиться в Центр археологических артефактов. Для неё это оказалось невозможным. Вот почему она обратилась ко мне. А я нашёл человека – своего должника, если можно так выразиться. Хамерсон. Скажу откровенно: уговаривать его было непросто. Он не хотел идти на такой шаг, хоть и задолжал мне много. Работа в Центре была для него делом, за которое он был готов умереть.