Ларец с двойным дном
- -
- 100%
- +
– Каких внуков? Их у него нет. Как и детей, кстати… Город заказал. К восьмидесятилетию, – пояснил Арсеньев, подливая вина. – В краеведческом музее и повесят. Рядом с чучелом лося и коллекцией минералов. А бессменного директора, – он понизил голос до театрального шепота, – наконец‑то отправят на заслуженную пенсию. Ему и замену уже нашли. Из Приславля. Но Лужин пока не в курсе. Думает, что будет стоять у руля своего судна до скончания музейных веков.
Софья хмыкнула:
– Подарочек с подвохом. Если бы Аркадий Михайлович увидел этот портрет в нынешнем виде, сам в отставку сбежал бы. Без шума и, возможно, даже без портфеля. Прямо с юбилейного банкета – и в закат.
– Софьюшка, – вздохнул Арсеньев, – я ведь чувствую: этот город не готов к моему искусству. Москва – да. Приславль – возможно. Но не Энск. Здесь культура остановилась на уровне «Трех богатырей на привале».
– Не переживайте, Василий, город ко многому не готов, – утешила его Софья. – Особенно к своему юбилею в вашем оформлении. Вы ведь так и не явились декорировать сцену. Ладно, шутки в сторону – сейчас мыть руки и за стол к моим плюшкам. Кстати, а где ваша дочь? Вы же говорили, что Маргарита почтит нас присутствием.
– Побежала на площадь посмотреть на молодые дарования, – Арсеньев изобразил жест благословения. – Там какой‑то вундеркинд в шесть лет уже экспрессионизм пишет. Рита сказала: «Папа, ты в шесть лет только под столом гулял». Обидно, знаете ли, от дочери такое услышать, – улыбнулся он.
Конечно же, Софья твердо знала, где в этом мире порядок, а где – хаос, и поэтому уверенно заявила:
– Вундеркинды – от лукавого. В шесть лет ребенок должен пачкать обои, а не философию мазать по холсту. Я в этом возрасте вообще думала, что Пикассо – это танец древних народов мира.
Наконец, они закончили разговоры о живописи и прошли на кухню. Софья поставила на стол корзинку с плюшками, уселась поудобнее, расправила юбку, вдохнула аромат ванили и творога и улыбнулась художнику:
– Угощайтесь, домашние. Еще теплые. Творог – с фермерского рынка. Не тот, из пакета, где крахмала больше, чем молока. Настоящий, от буренки, помнящей зеленую травку.
Плюшки оказались на редкость удачными – хрустящие края напоминали осенние листья, а мягкий, сладковатый творожок внутри таял на языке, как первый снег.
Арсеньев примостился у окна, поигрывая бликующим на свету бокалом с красным вином.
– Вам бы не в расследованиях копаться, Софья Васильевна, а на кулинарном канале блистать. С такими талантами вы бы и Юлию Высоцкую заставили взять у вас мастер‑класс.
– А вам бы, Василий Иванович, не в художники, а в гримеры деревенского театра, – парировала Софья. – Грим у вас – просто загляденье. Особенно в портретах. А вот с драматургией пока слабовато. Хотя страх вы вызвать умеете – я заметила.
– А вы… вы не просто очаровательно язвительная дама, Софья Васильевна, вы бедствие для диеты, – с притворным страданием заметил он, надкусив плюшку, – после ваших кулинарных шедевров мой очередной натюрморт с грушами станет автопортретом.
– А вы, Василий Иванович, – бедствие для женских образов, – не осталась в долгу и Софья. – Последняя ваша «Мадонна» похожа на председательшу ЖКХ «Волжские просторы» Пучкову Ольгу Григорьевну. И что вы, мужики, все на нее так западаете?
– Это аллюзия! – отбивался Арсеньев, размахивая руками, как ветряная мельница в шторм. – Символ эпохи! Реализм, замешенный на гротеске и…
– …силиконе и ботоксе? – закончила за него Софья и подмигнула. – Символизм у вас замешен на Каберне. Причем недопитом. А реализм – на фантазиях о том, что критики не заметят отсутствия перспективы. Но я вам по секрету скажу – заметят. Особенно те, кто трезв.
Они еще немного поиграли в словесный пинг‑понг, где каждая реплика могла бы показаться постороннему ударом по самолюбию собеседника. Но на самом деле приятели привыкли к такой подаче «мяча» и оба наслаждались результатом.
Софья прикончила вторую плюшку, запила ее ароматным чаем и вдруг стала серьезной.
– А что вы скажете про строительство торгового центра, Василий Иванович? Думаете, получится проект?
– Торговый центр? Возможно, и получится, если уже есть решение. Там интересанты кружат, как акулы вокруг раненого кита. Деньги, власть… люди в костюмах дороже вашей машины. А я‑то художник, мне бы только краски, холст и музу. Ну и что‑нибудь красненькое для вдохновения, – он поднял бокал, как доказательство своих слов.
– Да‑да, бутылочку вина. А то как же иначе? – кивнула Софья. – Но вчера, глядя на ночь, вы мне по телефону заплетающимся языком говорили, что были в усадьбе и что‑то там нашли… верно? Я же вижу, как у вас глаз дергается. Это всегда случается, когда вы что‑то скрываете от меня.
– Ну, полазил я по этому купеческому поместью с творческой целью, – признался Арсеньев неохотно. – Нашел кое‑что любопытное под прогнившей половицей.
– Так значит, это вы секретные бумаги отыскали и Лужину вручили?! – воскликнула Софья, чуть не захлебнувшись чаем. – Теперь он с ними бегает, как марафонец. Инфаркт не разбил бы старика! Он же в свои восемьдесят думает, что все еще может спринтерские забеги устраивать от музея в мэрию и потом обратно, да еще и с разворотом на кладбище.
– Бумаги? Нет, не я, – отмахнулся Василий Иванович, – бумаги бы сгнили там за столько лет. Нашел вещичку старинную… вот и думаю, что с ней теперь делать? Отдать музею – так Лужин присвоит, я его насквозь вижу. Продать – так не стоит она того, чтобы совесть потом замучила.
– Вот оно как! Если не Лужин, то вы сами присвоить решили, – подколола его Софья. – И мне не покажете? А я‑то думала, мы друзья. И плюшки мои вам нравятся. А вы вон как…
Васлий Иванович смутился, но промолчал.
Софья сообразила, что лобовая атака не сработала – показывать ей ничего не собираются – и сменила тему:
– А что же вы на площади не появились? Видела, как ваши пейзажи на сцену устанавливали. Могли бы и сами проконтролировать процесс. А то еще повесят шедевр вверх ногами, а город будет гадать – это художественный прием такой или географическая катастрофа.
– Я свободный художник, а не декоратор, Софьюшка, – гордо выпрямил спину Арсеньев. – Пусть устроители юбилея занимаются техническими вопросами. Я создаю – они вешают. Каждому свое.
Они еще немного поперекидывались колкостями. Когда Софья уже собралась уходить, взгляд ее упал на открытую металлическую коробочку на полочке шкафа.
– Что это у вас? – сдвинула брови Софья, и ее детективное чутье завибрировало. – Случайно, не та ли найденная вещица? Которую вы так трогательно пытаетесь скрыть от меня?
– А, это… – Арсеньев махнул рукой с небрежностью карточного шулера, отвлекающего внимание от рукава. – Реквизит. Старая коробка. Родительская. Нашел на чердаке, когда в Залесье2 был.
– Да?! А я ее раньше здесь не замечала, – Софья хитро прищурилась. – Можно взглянуть?
Не дожидаясь ответа, она взяла коробку и обнаружила на внутренней стороне крышки оттиск не то герба, не то замысловатых инициалов, похожих на старинный шрифт. Ее сердце слегка сбилось с ритма… будто она нашла на карте метку сокровищ. Такой знак она уже где‑то видела…
– Ну что же, Василий, спасибо за вино, чай и почти некриминальные признания. – Она вернула коробку на место. – Не буду больше вас отвлекать. Вам еще купца дорисовывать, а то он так и останется без правой ноздри, что исторически неточно. Вдохновения вам! А Маргарите привет. Скажите, пусть заходит на пирог с яблоками и корицей.
Софья направилась к двери, но, дойдя до порога, обернулась с драматизмом актрисы немого кино:
– Если вдруг снова захотите писать чей‑то портрет – убедитесь сначала, что пациент, ой, простите… модель еще дышит. И желательно – сможет дышать и после того, как увидит ваше творение.
И ушла с важным видом. А за ее спиной остались недописанные Лужин и Барышев. Они смотрели ей вслед глазами, хранящими тайны, которые вот‑вот могут всплыть на поверхность.
Смерть на сцене
Утро в Энске начиналось с привычной для провинциального города мелодии из трех нот: пьянящего аромата свежесваренного кофе, натужного ворчания мусороуборочной машины и пронзительных воплей с балкона Софьиной соседки тети Вали, отчитывающей всю округу за неправильно припаркованные машины и громкую музыку до полуночи.
Но это воскресенье, день восьмисотлетия Энска, началось не с обычной какофонии, а с фанфар. Вернее, с их жалкого, даже оскорбительного для музыкального слуха подобия. Динамик на главной площади города внезапно ожил и протяжно завыл торжественным гимном, который, впрочем, быстро превратился в неравный бой между мелодией и звуками настройки микрофона. Видимо, кто‑то в предпраздничной суматохе и репетиционной горячке совершенно случайно нажал не ту кнопку. Сначала из колонок донесся лязг медных инструментов, затем репродуктор разразился низким басом ведущего городского торжества:
– Один, два… три?.. Миша, ну что за говно! Включи уже нормально! Я же сказал – на счет три! Три! Не‑мед‑лен‑но!
Софья в это время сидела на балконе, размешивала в любимой фарфоровой чашке с позолоченным ободком свой утренний кофе‑эспрессо с каплей молока – ровно столько его требовалось, чтобы напиток приобрел оттенок старого пергамента.
В кресле напротив хозяйки возлежал с видом фараона кот Рамзес – помесь мейн‑куна с невесть знает кем.
Неожиданные выкрики с площади стоили Софье пятна на лиловой блузке из коллекции дизайнера Марины Скворцовой. Кофе расплескался по столу. Рамзес оскорбленно спрыгнул с кресла, одарив хозяйку взглядом, полным презрения.
Софья промокнула разлитый кофе салфеткой.
– Рамзес, душа моя, ты хоть понимаешь, что твоя историческая родина, этот милый городок с претензией на древность, сегодня празднует аж восемьсот лет? Хотя тебе, судя по наглой морде, как говорится, до египетской пирамиды. Ты бы и саму Клеопатру заставил подавать «Вискас» прямо в лапы. А так как наша Аннушка на выходные умотала в Москву на концерт Звездопадова, прислуживать приходится мне. Навязался ты на мою голову!
Она взглянула на кота. Рамзес переместился на залитый утренним солнцем подоконник и миролюбиво урчал.
«Типичный Обломов кошачьего мира», – подумала Софья, но не укоризненно, а с нежностью.
В этот момент пискнул ее телефон. Сообщение. От Валентины Сергеевны, школьного завуча. Коротко: «Софья бегите к сцене это кашмар срочно это ужас».
Валентина Сергеевна, эталон грамматической точности и пунктуационной строгости, никогда не позволила бы себе таких вольностей и ошибок, если бы не случилось что‑то из ряда вон выходящее.
– Рамзес, кажется, в нашем провинциальном театре абсурда началось новое действие, – пробормотала Софья, переодеваясь в более подходящий для праздника наряд.
Темно‑синий брючный костюм, удобные туфли на низком каблуке и шейный платок цвета бордо придавали ей вид эксперта по искусству из европейского аукционного дома. Ну да, любила она антик и хотела хоть немного ему соответствовать, тем более что в возрасте шестидесяти лет до состояния антиквариата уже рукой подать.
Она полюбовалась в зеркале на свои коротко подстриженные волосы с платиновой сединой, подвела губы бесцветной помадой и отправилась на кухню за миниатюрным термосом с кофе. Привычка носить с собой термос выработалась в связи с активностью детектива – ясность ума необходима в любое время суток. Хотя надо заметить, что порция свойственного Софье сарказма прочищала мозги получше любого кофе.
«Надеюсь, это просто очередная паника Валентины из‑за неправильно расставленных стульев для почетных гостей», – подумала она на выходе из квартиры.
Но внутренний голос нашептывал, что дело куда серьезнее расстановки мебели.
На площади Софья увидела то, что никак не вписывалось в сценарий восьмисотлетия Энска: скопление людей в полицейской форме и машин с мигалками. А по периметру площади застыли в шоке и одновременно в нарядных костюмах бледные организаторы и участники праздника, что создавало сюрреалистическую картину «Трагедия на фоне триколора», достойную кисти Сальвадора Дали. Желтая лента опоясывала всю сцену, как подарочную упаковку для какого‑то зловещего сюрприза. А на самой сцене расположился, казалось, весь отдел полиции во главе с экспертом‑криминалистом, чей чемоданчик Софья узнала бы из тысячи – он всегда появлялся на местах происшествий, куда Софью приводило детективное чутье.
– Это что еще за цирк до начала генеральной репетиции? – буркнула она себе под нос, – Опять, пожалуй, какой‑нибудь чиновник перебрал вчера на предпраздничном фуршете и уснул в кустах за сценой. Как будто мы не проходили подобного на День молодежи.
Софья выискивала в толпе знакомое лицо Валентины Сергеевны – она могла бы хоть что‑то прояснить в этом карнавале безумия. Взгляд остановился на фигуре полковника, начальника городского управления МВД Лобанова Алексея Львовича.
Ну надо же! Удосужился пожаловать собственной персоной! Высок, статен, амбициозен и – Софья была в этом почти уверена – тайно влюблен в нее. Хотя сам он, похоже, об этом еще не догадывался. Но Софье хотелось так думать.
Полковник даже издали выглядел так, будто у него третий день мигрени, помноженной на зубную боль и проверку московской инспекцией.
– Доброе утро, Софья Васильевна, – процедил он сквозь зубы, когда она приблизилась к ленте ограждения. – Вы, как всегда, не вовремя. Как у вас получается оказываться именно там, где что‑то произошло?
– А вы, как всегда, с мрачной миной, будто проглотили лимон вместе с кожурой, – парировала Софья с улыбкой. – Что здесь у вас за представление? Неужели мэр решил добавить криминальный элемент в сценарий праздника? Полицейские машины вместо обещанных коней? Весьма оригинально, должна признать.
Лобанов тяжело вздохнул.
– Тело. Мужчина. Лежит на сцене. – полковник на миг засомневался, стоит ли продолжать разговор с этой выскочкой‑детективом, но продолжил, – Лужин. Аркадий Михайлович.
Сначала Софья замерла, услышав новость. Затем задумалась. Боже, вчера она предчувствовала нечто подобное, рассматривая портрет директора музея. Мелькнуло: скорее всего, смерть от инфаркта. Она вздохнула с сочувствием, но и в такой ситуации не обошлась без традиционной шпильки:
– Смерть на сцене. Только он и мог устроиться так театрально. Решил доиграть свою роль до конца…
– Софья Васильевна! – в голосе Лобанова прозвучало предупреждение, смешанное с усталостью. – Это место преступления. Я прошу вас…
– …не вмешиваться, знаю, – закончила за него Софья с интонацией учительницы, повторяющей один и тот же материал нерадивому ученику. – Я уже слышала это. Но вы без меня не справитесь. Это же не первый труп в моем скромном опыте сотрудничества с вами. Да, Алексей Львович? И каждый раз вы говорите «не вмешивайтесь», а потом тайком благодарите. Я помню корзину алых роз от вас.
Лобанов смолчал, а Софья восприняла это как подтверждение верности своих слов.
– Полковник, вы забыли, у меня на трупы особое чутье. Как у голубей в парке на хлеб, а у кошек на свежевымытый пол.
– Ах, эти ваши сравнения, Софья Васильевна! Нормальным, простым человеческим языком изъясняться не можете? И все‑таки вам лучше держаться в стороне, – настаивал Лобанов, заранее зная, что его совета не послушают. – Это официальное расследование, а не ваши детективные игры в стиле мисс Марпл на пенсии.
Полковник искоса взглянул на Софью и все‑таки решил раскрыть ей карты.
– Тело обнаружил актер местного театра. Открыл кулисы – а там…
Невдалеке стоял молодой следователь Евгений Тутаев. Даже спустя шесть лет после выпуска из школы он смотрел на свою бывшую учительницу с выражением почтения. Но под строгим взором начальника все‑таки решил проявить бдительность.
– Вам, гражданочка, туда нельзя, – попытался он произнести строго, когда Софья направилась поближе к сцене, но его голос предательски дрогнул на последнем слоге.
– Ой, Женечка, – Софья обернулась к следователю с обезоруживающей улыбкой, – не ты ли в детстве кнопку на мой стул подкладывал в кабинете литературы? А потом со слезами на глазах Пушкина наизусть читал, чтобы я тебя не выгнала с урока?
Она прищурилась, наблюдая, как выпускник юридического факультета краснеет до корней волос. Совсем как ее помощник Данилин в прошлогоднем деле с туфелькой цвета фуксии.
Евгений пробормотал что‑то невнятное и отступил на шаг назад.
Ну да, вот такая она Софья Васильевна Волкова. Не мед. Не подарок. Палец в рот ей не клади. Но если с ней дружить, то в беде она всегда подставит свое плечо.
Лобанов бросил строгий взгляд на подчиненного и направился на сцену. А Софья, никем не приглашенная, но и не изгнанная, примостилась перед лентой ограждения.
«Ладно, побуду пока зрителем в первом ряду театра», – усмехнулась она, наблюдая за происходящим на сцене.
Тело было накрыто черным плотным целлофаном, а из‑под него виднелись туфли Лужина – те самые старомодные, лакированные, в которых он вчера, словно гоголевский персонаж, суетливо бегал вокруг да около, трубя всем подряд о сенсационной находке.
Полковник приподнял целлофан, и Софья, несмотря на расстояние, увидела зрелище, которое могло бы стать иллюстрацией к постмодернистскому роману. В театральной реконструкции старинного кабинета купца Барышева Аркадий Михайлович Лужин лежал лицом вниз, придавленный массивной пишущей машинкой – редким экспонатом девятнадцатого века из фондов его же, почти собственного, краеведческого музея.
– Как символично! – вырвалось у Софьи. – Всю жизнь изучал историю края. И видимо, именно тяжесть истории его все‑таки и придавила.
В этот момент к Софье подошел Александр Данилин – старший лейтенант полиции (в отставке), которого Софья по‑свойски увела в частные детективы.
В агентстве Александр повзрослел, заматерел: натренировал и острый глаз, и аналитический склад ума.
– Софья Васильевна, вы, как всегда, на месте событий, – сдержанно поприветствовал он. – А у нас же выходной. Помнится, вы сами настаивали, что в День города будем наслаждаться праздником, а не работой.
Софья кивнула и продолжила наблюдать за действиями полиции на сцене.
– Видишь, Саша? Аркадий Михайлович. Собственной персоной. Я с ним разговаривала вчера. Нервничал, как студент перед экзаменом по древнерусской литературе. Все волновался из‑за какой‑то найденной бумаги. В принципе я ее видела – ничего особенного, во всяком случае, непонятно, из‑за чего он так возбудился. Сказал, что завтра, то есть сегодня, раскроет правду, способную перевернуть всю историю нашего Энска. Обещал настоящую сенсацию. И устроил ее! Только в другом амплуа. Не выдержало сердце старика…
– Да уж, раскрыл… Теперь его самого раскрывать придется. В смысле – дело о его смерти, – поспешно уточнил Данилин и поежился.
К детективам «Шпильки» подоспела запыхавшаяся бледная Валентина Сергеевна.
– Софья Васильевна, это ужас! Катастрофа! Убийство в День города! Мамы забирают детей с репетиции, артисты в шоке, мэр звонит каждые пять минут и требует информации! У меня двадцать пять третьеклассников в костюмах горожан восемнадцатого века, и они уже съели весь реквизит в виде бутафорских яблок! – Валентина Сергеевна говорила так, словно каждое предложение было отдельной трагической новостью в выпуске местных новостей. – Кто теперь будет открывать выставку барышевских экспонатов из музея? Кто расскажет про историческую ценность усадьбы? А он еще список в поддержку усадьбы огласить хотел…
– А где, кстати, бумаги? – напряглась Софья, мгновенно уловив главное. – Они при нем? В портфеле?
Полковник Лобанов спустился со сцены, услышал вопрос и присоединился к разговору:
– Портфель отсутствует.
Лобанов отвел Софью в сторону, чем несказанно обидел Валентину Сергеевну. Лицо начальника полиции выражало озабоченность.
– И вот еще что, Софья Васильевна, дверь на склад архива музея этой ночью была взломана. Так что это не просто упавшая на голову машинка или какая‑то бытовая ссора. Кто‑то очень хотел, чтобы Аркадий Михайлович… – он на секунду запнулся, подбирая слова, – перестал что‑либо рассказывать. Навсегда.
– А почему вы решили поделиться со мной подробностями? Разве это не тайна следствия? – съязвила Софья. – Или все‑таки рассчитываете на помощь?
– Да какая там тайна?! Про взлом архива и отсутствие портфеля Лужина уже все с утра трубят. Он же без портфеля и на унитаз, наверное, не садился.
Толпа зевак на площади заметно выросла и теперь жадно обсуждала происшествие. По городу расползся слух, перелетая от одного уха к другому: «убийство… музей… документы… праздник отменят…»
– Господи, ну хоть салют‑то будет? – с нескрываемой тревогой спросила старушка в цветастом платке. Для нее праздничная иллюминация явно была важнее всех исторических открытий, криминальных тайн и смертей.
– Софья Васильевна, – продолжил Лобанов, – я вас, конечно, уважаю как опытного педагога и человека с аналитическим складом ума… Но не лезьте в гущу событий, прошу вас. Это не кража школьного журнала или пропавшая медаль ветерана. Пахнет опасностью… Неженское это дело. Мы сами справимся.
– Я вам искренне желаю справиться, Алексей Львович. – Софья продемонстрировала улыбку сфинкса. – Но если что – я рядом. Вы знаете, я не вмешиваюсь. Я… участвую. По мере надобности. Как группа поддержки, если хотите.
Лобанов вздохнул с оттенком обреченности и смирения с неизбежным.
А в это время со сцены спустился сотрудник полиции и что‑то шепнул полковнику на ухо.
– Что? – Лобанов заметно напрягся. – Вы уверены?
Полицейский кивнул.
На лице полковника появилось выражение профессиональной серьезности.
– Софья Васильевна… – начал он, взвешивая каждое слово, – похоже, Лужин умер не своей смертью и не от удара пишущей машинкой. Сначала его отравили. Эксперт обнаружил бурые пятна на коже, характерные подтеки слюны в области рта и значительное расширение зрачков. Все указывает на отравление ядом.
В Софье тут же проснулась кошка, увидевшая добычу. Она прищурилась.
– Какой утонченный убийца! С чувством эпохи и понимания исторического контекста. Яд – оружие королей и королев, как говаривал один мой знакомый профессор истории. И вот теперь, Алексей Львович, я точно участвую. Потому что если использовался яд из музея… а я точно знаю, такой хранился в старинной скляночке, как часть экспозиции «Аптекарское дело XIX века», то это не просто заурядное убийство из ревности или алчности. Кто‑то превращает историю Энска в орудие преступления. А это уже, согласитесь, моя сфера компетенции – история и литература всегда шли рука об руку. Я часто водила школьников в музей, и никто другой не знает его содержимое лучше, чем я. Могу подсказать, что пропало.
Лобанов ничего не ответил на тираду Софьи, а обратился к сотруднику полиции, сообщившему предварительную причину смерти.
– Отработать всех, кто был на месте преступления со вчерашнего вечера. И почему до сих пор не найден ночной сторож, охранявший экспонаты на сцене? Он должен был видеть всех, кто крутился здесь.
Полковник перевел взгляд на Софью и Данилина и неожиданно решился на отчаянный шаг.
– Софья Васильевна, говорят, вы большой любитель кроссвордов и головоломок. – В его тоне появились нотки официального обращения. – Будет и для вас с Данилиным специальное задание. Раз уж вы все равно будете «участвовать». Привлеку вас в качестве специалиста, но при условии, что вы обязуетесь не разглашать сведения без согласия следователя или моего личного.
Софья с готовностью и даже некоторым торжеством достала из своей объемной сумки блокнот с множеством цветных закладок.
– Значит, праздника не будет, – заключила она философски, открывая чистую страницу для записи поручений Лобанова. – Или все‑таки будет? Но только с некоторой… детективной ноткой. «В каждой трагедии есть доля комедии», как говаривал Шекспир.
Лобанов строго посмотрел на нее:
– Аккуратнее, Софья Васильевна! Это вам не труп на парковке «Волжских просторов» или пропавшие сережки супруги главврача. Здесь посерьезнее. Ваше дело – музей и все, что связано с прошлым Лужина и потомков Барышева, раз уж он тряс барышевскими бумагами. Только история, Софья Васильевна! Ничего более! Кстати, архив музея уже осмотрен и опечатан. А в зале сидит наш человек. Инвесторами, организаторами праздника и чиновниками займемся мы сами. И я очень прошу – не лезьте, куда вам не велено. Не мешайте следствию.