47-й маяк

Глава I

Прибытие

Ветер с моря пах солью, рыбой и одиночеством. Эрни сделал шаг с неустойчивого трапа на доски старой пристани, и они вздохнули под его весом, будто нехотя пробуждаясь от долгого сна. Корабль – ржавый катер «Марианн», последний рейс перед осенними штормами – уже отчаливал, его двигатель рычал где-то в глубине свинцового дня, удаляясь в полосу тумана, висевшего над водой. Эрни остался один.

Он поправил рюкзак на плече и огляделся. Пристань была маленькой, скрипучей, с рассохшимися балками, из которых местами торчали ржавые гвозди, словно кости из старой раны. Она вела к узкой полосе галечного пляжа, а там начиналась тропа, уводящая вглубь острова, к невидимому отсюда маяку. И прямо у окончания пристани, на небольшом скалистом выступе, стоял Старый Маяк. Вернее, то, что от него осталось.

Это была миниатюрная каменная башня, не выше двухэтажного дома, с обвалившейся конической крышей. Рядом притулился низкий, в один этаж, домик смотрителя с пустыми глазницами окон. Всё было окрашено в цвета забвения: серый камень, выцветшая и облупившаяся когда-то белая краска, бурые подтеки ржавчины на железных элементах. Молчаливое, забытое место. Заброшенный маяк-дублер, который когда-то служил дублером, резервом, но свою роль так и не исполнил.

Сначала Эрни двинулся было по тропе, но что-то заставило его свернуть. Ноги сами понесли его к старому домику. Дверь, когда-то крепкая, висела на одной петле, вторая была вырвана с куском гнилого косяка. Он толкнул её, и та с противным скрипом уступила, открыв темноту, пропахшую плесенью, пылью и чем-то кислым.

Свет пасмурного дня, проникая сквозь выбитые стекла, выхватывал из мрака обломки прошлого. Пол был усыпан осколками, обрывками бумаги, пустыми консервными банками неопределенной древности. В углу зияла дыра от провалившихся досок. Остатки мебели – сломанный стул, стол с оторванной ножкой – были покрыты толстым слоем пыли и птичьего помета. На стене уцелела деревянная полка, на которой лежала груда истлевших книг, слипшихся в один бесформенный блок. В камине лежала остывшая вековая зола и валялась пустая бутылка с отбитым горлышком.

Эрни стоял посреди этого разрушения, и тишина давила на уши. Не полная, нет: где-то скрипела деревянная балка, завывал ветер в пустых окнах, капала вода с протекающей где-то крыши. Но это была тишина жизни, которая ушла, оставив после себя только эти жалкие звуки распада.

Он вышел наружу, глотнул влажного, холодного воздуха. Отойдя на несколько шагов, он обернулся и посмотрел на старый маяк, на домик, на убогую пристань. Когда-то здесь кипела жизнь, пусть и маленькая, одинокая. Здесь кто-то жил, зажигал огонь, следил за погодой, вглядывался в горизонт в ожидании кораблей. Этот огонь был точкой на карте, крошечной, но жизненно важной. Он говорил морякам: «Вы не одни. Вот земля. Вот путь. Держитесь левее от подводных камней». Этот свет был обещанием безопасности в безбрежной, равнодушной стихии.

А сейчас… Сейчас это был просто набор развалин. Ориентир разрушен. Стерт. Будто его никогда и не было. Море, которое он столько лет сторожил, теперь плескалось у его основания с равнодушием вечности. Кораблям больше не нужен был этот свет – появились новые технологии, новые карты. И место это стало просто неудобным клочком суши, куда изредка заглядывают рыбаки или, как он, смотрители маяков со своими делами.

Да, он, Эрни, был смотрителем маяка. И маяк, к которому он держал путь на другой стороне этого голого, продуваемого всеми ветрами острова, был теперь его маяком. Его домом, работой и, возможно, приговором. Старый дублер служил мрачным напоминанием: такова участь всех сторожей огня. Они становятся ненужными. Их домы ветшают. Их свет гаснет. Навсегда.

Эта мысль была не новой, но здесь, среди сырого камня и гниющего дерева, она обрела физическую тяжесть. Всё проходит. Всё становится ненужным. Всё возвращается в стихию, из которой вышло. Даже маяки. Даже смотрители.

Эрни с силой встряхнул головой, будто отгоняя наваждение. Он поплотнее затянул шнуровку на своем рюкзаке – том самом, где лежали скудные пожитки, пара книг и предписание о назначении – и твердо ступил на тропу, ведущую от пристани вглубь острова.

Остров был голым. Совершенно голым. Тропа вилась не между деревьев, а между груд темного, обветренного камня, поросшего лишь редкими клочьями жесткой, побуревшей травы да лишайниками, расползавшимися по валунам, словно желтоватая проказа. Никаких сосен. Никаких кустов. Только камень, небо, море по бокам и свистящий в ушах ветер. Под ногами хрустела галька, перемешанная с острыми обломками ракушек. Пейзаж был настолько минималистичным, что казался декорацией к чьему-то безрадостному сну.

Он оглянулся в последний раз. Заброшенная пристань, домик, маленький мертвый маяк – всё это уменьшалось, сливаясь в одно серое пятно у кромки воды. Море лежало тихое, почти неподвижное, свинцово-серое, сливающееся на горизонте с таким же пасмурным небом. Ни одного паруса. Ни одного крика чайки. Только ровный, монотонный шум прибоя – дыхание спящего гиганта.

Погода, и правда, была неласкова. Тяжелые, низкие тучи ползли с севера, не обещая ни дождя, ни солнца, лишь унылое, однообразное сумрачное сияние. Воздух был насыщен влагой, отсыревшие камни казались мягкими, готовыми рассыпаться в песок.

Эрни повернулся спиной к морю и старой смерти, и пошел вперед, навстречу новому маяку, тому, что еще работал, чей свет он должен был поддерживать. Тропа, вытоптанная в щебне, поднималась на невысокий гребень острова. Рюкзак тянул плечи вниз, но эта тяжесть была привычной, почти утешительной. Он был смотрителем. Это была его работа. Его долг. Его избранное одиночество. И пока он шел по безжизненной земле, он уже начинал чувствовать пульс своего нового поста – где-то впереди, за гребнем, должен был показаться его дом. Башня, которая теперь ждала только его. Огонь, который не должен был погаснуть.

Глава II

Белые полосы

Тропа вилась по склону, повторяя изгибы голых каменных ребер острова. Под ногами Эрни скрипел щебень, перемешанный с песком, нанесенным ветром. Слева, внизу, темнела узкая полоска берега и бесцветная, свинцовая гладь моря. Справа поднималась серая стена скалы. Воздух был неподвижен и густ от влаги. Шаг за шагом, ритмично, почти механически. Это был ритуал. Ритуал прибытия. Ритуал бегства.

Мысли, которых он так тщательно избегал на материке, в суете отъезда, в грохоте поездов и ворчании паромных двигателей, настигли его здесь, в этой каменной тишине. Они шли с ним в ногу, отстукивая тот же такт: зачем-зачем-зачем.

Он стал смотрителем маяка, потому что это была работа. Честная, нужная, одинокая. Так он говорил всем, кто спрашивал. Так он повторял самому себе, заполняя внутреннюю пустоту. «Нужна передышка», – говорил он бывшим коллегам, скучающим глазам в баре, своему отражению в зеркале дешевой гостиницы. «Хочу тишины. Хочу порядка. Хочу, чтобы моя работа что-то значила. Чтобы от нее зависели жизни».

Но в глубине души, под этими аккуратными, рациональными слоями, скрывалась правда, холодная и скользкая, как черный камень под водой. Он убежал. Не уехал на вахту, не принял вызов. Он убежал. От проблем, которые, как паутина, оплели его жизнь на материке. От сочувствующих взглядов, которые жгли хуже упреков. От вопросов, на которые не было ответов. От тишины в собственной квартире, которая стала оглушительной. От вещей в шкафу, которые больше никто не наденет. Он запаковал свою боль в рюкзак, придавил ее сверху парой книг и консервами и сбежал на край света, где от него требовалось лишь поддерживать огонь в высокой башне. Где его единственным собеседником должен был стать рев ветра и шум волн.

Он не был трусом. Он так себе говорил. Трус боится и прячется. Он же… он искал исцеления. Или, на худой конец, забвения. В этом была разница. Или так хотелось верить.

Тропа пошла на подъем, огибая крупный валун, темный и гладкий от вековых штормов. И тут он его увидел. На почти вертикальной плоскости камня, обращенной к морю, кто-то вывел краской две линии.

Не просто царапины, не граффити от скуки. Длинные, жирные, вертикальные полосы. Белая краска, когда-то, должно быть, яркая, теперь потрескавшаяся и выцветшая до грязно-молочного оттенка. Но форма была недвусмысленной: две параллельные черты, как древний счет, как примитивная запись. Краска легла густо, с подтеками – ее не экономили. Эрни остановился как вкопанный. Он узнал эту краску. Тот же оттенок, та же фактура. Банка из-под нее, проржавевшая насквозь, валялась в углу заброшенного домика у пристани.

Он знал, что это значит. Не из книг, а из старых, полусонных разговоров в портовых кабачках. На отдаленных, пустынных островах, куда не заходили регулярные рейсы, иногда появлялись такие метки. Это были не сигналы для проходящих судов. Это был счет. Счет умершим. Когда на материке бушевала холера, оспа, испанка – любая из старых, беспощадных пожирательниц – некоторые уходили добровольно. Уходили в такие вот места, чтобы встретить конец в одиночестве, не разнося заразу дальше. Или их увозили сюда, на карантин, который чаще всего превращался в братскую могилу. Перед тем как умереть или похоронить последнего товарища, кто-то брал банку краски и добавлял черту на камень. Одна черта – одна жизнь, ушедшая в небытие с этого клочка суши.

Эрни медленно протянул руку, но не дотронулся до краски. Он представил того человека. Последнего, кто держал в руках эту кисть, ту самую, что, возможно, сгнила в той банке в домике. Каково это? Знать, что следующая черта будет твоей? Или, быть может, хоронить последнего и ставить черту за него, зная, что теперь ты один, и твоя черта уже никому не будет нужна? Какая тишина стояла тогда здесь, на этом склоне? Не тишина забвения, как сейчас, а густая, давящая тишина обреченности, нарушаемая лишь кашлем да шумом прибоя, который уже звучал как похоронный марш.

Он отдернул руку, словно обжегся. Он сам был похож на этих людей. Он тоже прибыл на остров, чтобы умереть. Не физически – он был здоров, как бык, – но чтобы умерла его прежняя жизнь, его прежнее «я», израненное, виноватое, неспособное дышать в том мире. Он тоже поставил крест на своем прошлом и ушел в добровольную изоляцию. Его болезнь была не заразна для тела, но для души она была смертельна. Он бежал от боли, как те бежали от лихорадки. Он бежал от напоминаний, как те бежали от врачей, которые были бессильны. Он искал здесь покоя, а нашел лишь немой укор в виде двух белых полос на камне.

«Но я жив, – яростно подумал он, сжимая кулаки. – Я жив, и мой маяк будет гореть. Я не для того, чтобы ставить черты. Я для того, чтобы светить».

Он резко развернулся и зашагал дальше, почти бегом, пытаясь оставить мрачные мысли позади, как тот валун с его белыми линиями. Тропа начала спускаться к узкой каменистой косе, разделявшей две бухты. Теперь он шел прямо по берегу. Море здесь было мелким, прозрачным даже под пасмурным небом. Сквозь воду виднелось дно, усыпанное темными водорослями и более светлыми пятнами песка. Волны лениво накатывали на гальку с тихим, убаюкивающим шелестом. Эрни старался сосредоточиться на этом: на ритме волн, на крике одной-единственной чайки, сорвавшейся со скалы, на ощущении твердой земли под ногами. Не думать. Просто идти.

Он поднял глаза, ища впереди точку опоры – свой маяк. Вдали, на самом краю мыса, за низкой, но протяженной каменной грядой, которая была хребтом острова, виднелась лишь верхняя часть башни. Только самый верхний цилиндр с узкими окнами и начало конической крыши. Остальное скрывалось за серым гребнем горы. Он выглядел как призрак, как недостижимая цель, плывущая над камнями. Этот вид, вместо того чтобы обнадежить, вызвал странное ощущение тоски. Маяк был так близко по прямой, и так далеко по извилистой тропе. И он был неполон, урезан, будто остров стыдился его показывать целиком.

Эрни не смотрел под ноги. Его взгляд снова и снова возвращался к той верхушке башни, темной на фоне еще более темного неба. Нога наступила на край крупного, неустойчивого валуна, скрытого под слоем скользких бурых водорослей.

Он поскользнулся. Резко, нелепо. Рюкзак, сместив центр тяжести, рванул его назад. Эрни взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но было поздно. Он грохнулся на бок с тяжелым всплеском прямо в мелководье у самого берега. Холодная вода мгновенно залила ботинки, промочила брюки до пояса, брызги хлестнули в лицо. Он ругнулся, отфыркиваясь, и попыталось подняться.

И в этот момент, в мгновение между холодным шоком от воды и раздражением на собственную неловкость, в его сознании ударила вспышка.

Не свет, а нечто иное. Полное, всепоглощающее ощущение. Не здесь и сейчас. Там и тогда.

(Воспоминание Эрни)

Он шел по ночному шоссе. Асфальт был черным и мокрым, отражая желтые пятна света от редких, одиноких фонарей. Стояла та особенная, густая тишина, что бывает только глубокой ночью за городом, – тишина, которую не нарушить, а лишь подчеркнуть далеким гулом мотора или, как сейчас, навязчивым, тревожным миганием синих и красных огней.

Огни мигали впереди, метров за двести. Ровное, гипнотизирующее мелькание. Он шел к ним. Он знал, что должен идти. Ноги двигались сами, тяжелые, как из чугуна. В воздухе висел запах – резкий, химический, сладковато-приторный: запах разлитого бензина, горящей пластмассы и чего-то еще, чего он тогда не мог определить, но что с тех пор преследовало его в кошмарах.

По мере приближения вырисовывались силуэты. Два искалеченных металлических тела, сплетенных в неестественном, чудовищном танце. Одна машина, небольшая, светлого цвета, лежала на боку, ее крыша была смята, стекла выбиты, и из-под капота валил тонкий, ленивый дымок. Вторая, внедорожник, стояла, но его передняя часть была вдавлена внутрь, словно лицо боксера после сокрушительного нокаута.

А справа, в стороне от этого металлического хаоса, под холодным светом прожекторов спасателей, стояла больничная каталка. Обычная каталка на колесах, с белой простыней. На ней что-то лежало, укрытое с головой. Рядом суетились люди в униформе, но их движения казались замедленными, приглушенными, как под водой.

Эрни медленно, очень медленно подходил к месту аварии. Он не бежал. Сердце не колотилось в панике. Напротив, внутри воцарилась леденящая, абсолютная ясность и странное, неестественное спокойствие. Он смотрел на развороченный металл, на осколки стекла, блестевшие на асфальте, как слезы, на ту самую каталку. Он знал, что видит. Знание было не в голове, а во всем теле, в каждой клетке, оно жгло изнутри холодным пламенем.

Он подошел почти вплотную. Его взгляд скользнул по номерному знаку смятой светлой машины. Он узнал его. Он узнал и наклейку на заднем стекле – смешного динозавра, которого она так любила.

На его лице в тот миг не было ни ужаса, ни слез. Черты были застывшими, почти спокойными. Но если бы кто-то посмотрел в его глаза, он увидел бы там не дно, а целую вселенную рушащихся звезд, тихий, беззвучный крик, ледяную горечь и боль такую острую, что ее почти можно было потрогать. Это было лицо человека, который только что прочитал собственный приговор и понял каждое слово.

(Конец воспоминания)

Воспоминание отступило так же внезапно, как и нахлынуло, оставив после себя физическую тошноту и дрожь в коленях. Эрни сидел в ледяной воде, опершись руками на скользкие камни, и тяжело дышал, глотая влажный морской воздух. Холод от мокрой одежды проник внутрь, к самым костям, но это был ничто по сравнению с тем внутренним холодом, что разлился из всплывшего воспоминания.

Он медленно, с усилием поднялся. Вода хлюпала в ботинках. Он посмотрел на свои мокрые, дрожащие руки, затем – снова вперед, к тому месту, где над каменным гребнем парила одинокая верхушка башни. Она казалась теперь еще более отдаленной, почти нереальной. Символом чего-то, чего он, возможно, так и не достигнет.

Эрни вытер лицо мокрым рукавом, тяжело взвалил промокший, потяжелевший рюкзак и, не оглядываясь больше ни на камень с полосами, ни на море, зашагал вперед по берегу. Теперь он шел медленнее, осторожнее, но с новой, отчаянной решимостью. Он шел к своей башне. К своей тишине. К своему свету, который, он поклялся себе в этот миг, не погаснет. Несмотря на белые полосы на камне. Несмотря на холод воды. Несмотря на призрак на каталке, который теперь шел с ним рядом, неотступно, как тень.

Глава III

Дом на склоне

Тропа, извиваясь между скал, вела Эрни все дальше от моря, вглубь острова. Каменные стены по бокам постепенно понижались, редели, и наконец расступились, будто устав сжимать в своих серых ладонях эту одинокую тропу. Он вышел на нечто вроде седловины между двумя невысокими хребтами. И перед ним открылась совсем иная картина.

Камень не исчез совсем, но отступил, уступив место скудной, вытоптанной земле, поросшей жесткой бурой травой и колючим кустарником. Местность здесь была пологой, слабо наклоненной к морю, невидимому отсюда. И на этом склоне, будто врезанные в самый ландшафт, стояли рукотворные сооружения.

Вначале он увидел загоны. Их было несколько, сложенных из грубого, темного камня. Низкие, но прочные стены образовывали загоны неправильной формы. Стены, высотой по пояс взрослому человеку, местами обрушились, но в целом сохранили свою геометрию – доказательство тщательной работы. Они были пусты. Совершенно пусты. Ни овец, ни коз, ни даже следов их давнего присутствия в виде сухих окаменевших лепешек навоза – лишь ветер гулял по этим каменным карманам, завывая в узких проходах между ними. Деревянные ворота, когда-то крепкие, из дубовых плах, теперь сгнили на железных петлях и повалились внутрь, вросли в землю. От них вела едва заметная тропинка, аккуратно мощеная плоскими морскими камнями, которая вилась вверх по склону.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.