Королева танцпола

(Я решил дальше не цитировать умного лысого дядю. Неожиданные дела звучит лучше, чем фазовый переход).

Если они развернутся и уйдут, то станут серыми навсегда, а чернота расползётся по каждому атому их тел. Нужно остановить бумажных людей любой ценой (особенно это касается жень-чиня, который уже сделал шаг в направлении бездны). Я ждал, что решение само собой проклюнется из кокона бифуркации, расправит крылья, словно бабочка, и вспорхнёт в пустом чертоге моего разума. Ни черта не произошло. Придётся импровизировать.

Я вскочил из-за стола и изо всех сил вонзил ручку-копьё в бумагу. Одно я знал наверняка: когда страдания достигают пика, они превращаются в искусство. Бумага не может вечно кричать от боли. Настанет момент, когда вместо этого она начнёт… исполнять музыку. Исполнять самое расколбасное в мире диско.

О да.

Встречайте, на танцполе Герберт Уэст, Реаниматор, а вместе с ним — невеста Франкенштейна.

Под ногами бумажных людей расстелился танцпол. Диско-шар раскрасил его всей палитрой цветов — и даже больше. Цветом из иных миров5. После короткого щелчка бумага завопила музыкой. Кто-то заменил в бумажном магнитофоне кассету с названием «стенания и вопли грешников на 6 кругу ада» на «Cream, I feel free». Почему Creem — бог его знает. Но Сreem исполняли диско, и диско это было чертовски расколбасным.

Бумажный человек разверз уста. Он сказал жень-чиню: «Танцпол подобен морю». И действительно: бумажные люди не танцевали, а плыли. Танцпол заставлял их волю сражаться за возможность существовать дальше в мире цветов, песен и любви. Он заставлял их быть, потому что сами они предпочитали небытие. Из серого сгустка в точке бифуркации они приходили к фазовому переходу в виде чёрного нечто.

Проделав пару неуклюжих па, бумага-парень вновь обратился к жень-чиню: «Потолок — это небо». И он в самом деле был небом. Словно следы от серебряных пуль, которыми стреляли в оборотня, потолок пронзали тысячи звёзд. Как бы особняком от всех созвездий и галактик свисала огромная звезда с округлыми краями — диско-шар. Танцоры пытались доплыть до него, но безуспешно: море каждый раз отбрасывало их назад. С их перспективы казалось, что море и небо едины — бесконечная тёмно-синяя полоса, становящаяся тем темнее, чем она ближе к космосу. А они застряли где-то посередине, двое сумасшедших, танцующих диско на растекшейся по пространству-времени луже молока.

Диско с каждой минутой становилось всё расколбаснее, а дыра в груди ширилась ударными темпами. Точка бифуркации пройдена, начинается тот самый фазовый переход. Я готов был отдать свою душу Чёрному Тескатлипоке, если прямо сейчас из моей груди не начнётся извержение чёрного нечто. Я чувствовал, как оно вонзается тысячью иголок в мои вены, стремясь наружу единым мощным потоком. Торакотомия удалась — фигуральная и буквальная.

Чем сильнее диско наступало на водную гладь, тем грандиознее извергался спящий во мне вулкан; с той лишь разницей, что исторгал он из себя не лаву, а материализованную печаль. Пылающие ручьи боли растекались по полу моей комнаты. Густой султан тоски взвивался к потолку. Хлопья печали оседали у ног, расстилаясь тонким слоем агонии по ещё дымящемуся паркету. Жерло вулкана, которым была моя торакотомированная6 грудь, почернело и обуглилось: столько склизкого, клокочущего, фонтанирующего (клоко-фонта-ющего) нечто в один момент через него ещё не проходило.

Чёрный Тескатлипока не заберёт мою душу. Ему придётся удовольствоваться голозадыми ацтеками.

Танец бумажных людей подходил к катарсису. Сейчас он тоже извергнется, но не болью и агонией, а чистейшим экстазом. Серое нечто обернётся самым упоительным во вселенной дурманом — любовью. Я смотрел на них, задержав дыхание. Меня даже не волновало, что моя грудь открыта, подобно форточке, и туда задувает.

Бумажный парень подплыл к жень-чину, ухватил его за талию, подтянул к себе и сказал:

«Ты — это солнце, и когда ты светишь на меня,

Я чувствую себя свободным…

Я чувствую себя свободным».

Мощная метафора. И я совсем не иронизирую.

Вся полоса мироздания, от глубин океана до необъятных чертогов космоса, взорвалась огнями. Танцпол сиял на всю галактику. За любовью двух бумажных людей наблюдали рептилоиды с соседней Альфа-Центавры и серо-буро-малиновые человечки из неизвестных созвездий в Андромеде. Миллиарды глаз (у некоторых гуманоидов их было больше двух) из миллионов миров вперились в одну точку — в точку соединения человеческих сердец и диско-музыки.

Несчётным количеством голосов на бесконечном числе языков они повторяли:

«Ты — это солнце, и когда ты светишь на меня,

Я чувствую себя свободным…

Я чувствую себя свободным».

Примечания