- -
- 100%
- +
Глава 1
Шекспир, конечно, гений со своим «Вся жизнь – театр, а люди в нем – актеры», но я бы сказал, это паршивый сериал, снятый на грант отчаяния, где режиссёр бухает с первого сезона, а актеры порой не тянут и на то, чтобы быть главными героями в своих жизнях, только подрабатывая статистами в чужих. Как обидно бы ни прозвучало, но невыдающиеся, маленькие и тихие люди действительно играли свои небольшие роли только в чужих историях. Я и сам никогда ничего выдающегося из себя не представлял, скромно считая себя голосом за кадром, этаким свидетелем происходящих вокруг меня перипетий и становясь иногда их частью.
Так и сейчас: я выходил из терминала прибытия в Пулково, прилетев из своего маленького провинциального городишки лишь потому, что мне купили билет и попросили прилететь. Не то чтобы я хотел там остаться, особенно после фееричного увольнения с последних двух мест работы. Я был жалкой пародией Де Нировского «Таксиста» без ирокеза, обсессивно-компульсивного расстройства и Сибилл Шепард. Из местного таксопарка меня попёрли за то, что я сжигал сцепление быстрее, чем врубал зажигание. А с последнего места, где работал выгульщиком собак, просто вышвырнули. Всему виной был доберман по кличке Дон. Я потом объяснялся перед хозяином, что слово «эпиляция» в сочетании с его южным акцентом слышится как «кастрация», когда тот объяснял мне, что нужно было сделать с псом за время выгула. Итог – хирургическое вмешательство в личную жизнь Дона и преследование меня его хозяином, по слухам, известного криминального элемента в нашем небольшом городке. Как гром среди ясного неба и спасением оказался звонок Профессуры, моего старого преподавателя из универа, который пригласил меня к себе в гости в северную столицу.
Еще не выйдя из Пулково, я уже мечтал, как зайду в подъезд дома на Сенной, где снимали «Брата», пройдусь по аллее «Иглы», посижу на скамейке из «Ассы», поброжу по Ленфильму.
Странно, что, будучи яростным фанатом кино, я дружил с самым настоящим писателем – когда он перестал преподавать, он написал книгу.
Наша история началась, когда я думал, что высшее образование каким-то образом спасёт меня от перспективы работать в МФО или грузить арбузы в «Ашане». Я поступил, как было модно, на экономический, но были и общеобразовательные курсы по философии, и их вел Степан Афанасьевич, как я потом его называл – Профессура.
Он читал философию так, будто сам пил с Кантом и дрался с Гегелем на кафедральной парковке. Заходил в аудиторию с опозданием, вечно в помятой куртке, с запахом перегара и притягательного отчаяния. Свою первую лекцию у нас он начал с фразы:
– Если вы пришли сюда за смыслом, то поздравляю: вы в жопе.
Все эти годы мы не общались, оттого и было удивительным его приглашение в Питер, тем более с перелетом за его счет. Мое удивление кратно увеличилось, когда в терминале прилета Пулково он встречал меня лично.
Лицо Профессуры постарело так, будто последние восемь лет были для него не календарём, а военной кампанией. Лицо помятое, как сценарий, которым подтирались. Но выглядел он достаточно упаковано: аккуратный пиджак, вычищенные ботинки, не хватало только шарфа а-ля педик-интеллигент. Правда, из-под воротника всё ещё тянуло тем самым «этиловым шармом», словно из него выдавливали духи «Одеколон № 777». Значит, пить не бросил – просто научился пить в одежде подороже.
Вместо того, чтобы обнять, он сразу вытащил из бокового кармана пиджака шкалик недешевого виски и протянул его мне.
– Сколько лет, сколько зим, – улыбчиво поприветствовал он меня.
– Профессура, – улыбчиво ответил я и любезно прикончил шкалик залпом.
– Мой пацан, – одобрительно кивнул он и махнул мне рукой к выходу из аэропорта, мол, нечего тут рассиживаться и надо сваливать.
На улице он вызвал такси, отчего я снова удивился выбору его транспортного средства. Прилично одет, недешевый виски, такси – неужели деньги от продажи книги на протяжении всех этих лет так и не закончились?
– Так сколько все-таки лет? – снова спросил Профессура уже в машине.
– Целых восемь.
– За это время человек с момента рождения начинает полноценно говорить, ходить, читать и писать. Чертовы восемь лет. И чем ты занимался все это время, парень?
– Ну, – хмыкнул я, – в универ я не вернулся.
Я стал ходить на его лекции даже по литературе, которые он вел для гуманитарных факультетов. Мы начали пересекаться. Я сидел после пар у него на кафедре, типа «обсуждали философию», а на деле просто пили его виски из студенческого термоса и спорили, кто больше мудак – Ницше или Шопенгауэр. Это было чем-то вроде… дружбы? Если не считать, что он мне почти в отцы годился. Он, конечно, смекнул, что я проходимец, эдакий студ-лодырь, шляющийся по универу без идей и целей, но от меня на тот момент несло сативой, и он, видимо, смекнул, что у нас будут общие темы для обсуждения. Другими словами, он взял меня под крыло, хотя наставлениями и не пахло.
Шел курс. На литературу я стал забегать даже с удовольствием, потому что на почве общей страсти к крепким алкоголям и самокруткам мы сдружились с профессором и нет-нет после занятий раскуривались у него в кабинете с виски. Он даже как-то пытался научить меня писать прозу, но порешили на том, что все-таки это не мое, поскольку я так и не умолкал о том, как люблю все же смотреть кино.
Для окружающих это выглядело как странный союз двух маргиналов: один – пьющий препод без будущего, второй – студент, подающий надежды на то, чтобы его профукать, сидящий в аудитории скорее зайцем, поскольку не знал, чем оплатить и первый курс, ведь он сбежал от родителей, точнее от матери. Отца у него не было. Сплетни о нас мы запивали пинтой виски у него на кафедре. Односолодового не водилось, Профессура деньгами был обделен, я и вовсе таковых не имел, поэтому пили по-тяжелой купленное им дешевое.
И вот, спустя восемь лет, Профессура достает из кармана еще один маленький шкалик, выпивает половину и протягивает мне. Я любезно принимаю, а опустевшую тару выкидываю в окошко.
– Эй, деревенщина, полегче. Это культурная столица как-никак, – обратился ко мне. – Тут даже собачники какашки убирают за своими питомцами.
– Ну а ты? Смотрю, у тебя все в порядке. Не стал частью литературного истеблишмента Санкт-Петербурга?
Когда деканат стал подозревать, что я не собираюсь платить за первый семестр, я решил соскочить, прежде чем меня выпрут прилюдно. Профессура в то время и написал книгу – ходили слухи, что «по реальным событиям», – и когда он получил гонорар, то тупо забил на универ, как и я. За его прогулы сначала его убрали из расписания, потом и вовсе лишили ставки. Книга была чем-то средним между «Гаврошем» Гюго и «Похороните меня за плинтусом» Санаева. По тиражу разошлась она бойко. Имя Профессуры было на слуху в литературных кругах. Его, возможно, даже бы стали ставить на одну полку с классиками, не будь он пропойцей. Он не ладил с издательством, издательство не ладило с ним. Писать он не продолжал, а потому его предали литературной анафеме – безызвестности. Книгу перестали печатать, а новых он не писал. Тема была острой, поэтому он ничего не ответил, а я не настоял.
Добрались мы до Невского проспекта где-то за час.
– Я думал, мы едем в отель.
– Шутишь? Ты в Питере, я первым делом должен был привезти тебя сюда.
Профессура был весьма одиозен в выборе первой достопримечательности для моего посещения в северной столице, и я понял, что мы совсем не собирались посетить Эрмитаж, когда увидел неоновую вывеску стриптиз-клуба.
– Это так, глаза только понапрягать да пару стопок выпить.
Профессура был ходоком еще и в университете. Если идея геронтофилии не смущала простушек-первокурсниц, прибывших из провинций, то чтение вслух русских классиков оказывалось весьма действенным афродизиаком, чтобы попасть к ним в трусы.
На входе были зазывалы, они кивнули нам, когда мы зашли внутрь. Словно бабочки, девушки порхали на сцене, а вокруг них замерли похотливые старики в дорогих костюмах, державшие наготове сотенные купюры в потных ладошках. Словно сирены, они пленяли всех зевак своей чарующей магией танца и сисек. Все были готовы на все ради них, и порой даже не только в пределах содержимого их бумажника. Удачное расположение стриптиз-клуба напротив конторки с быстрыми займами было весьма не случайностью. Они походили на богинь, которым поклонялись все эти бедняги, которые боготворили их. Странным было то, что таких богинь можно увидеть только здесь – в далеко не сакральном месте.
Профессура ткнул меня локтем в бок и указал на бар. Мы взяли траекторию на него.
– Два виски!
Бармен как завсегдатаем наливает нам быстро, а мы быстро выпиваем.
– Это, наверно, твой первый стриптиз-клуб, парень?
– Ты сам знаешь все достопримечательности нашего провинциального городка – ДК да один дрочильный массажный салон.
Профессура усмехнулся.
– Мужчинам всегда будет чего-то не хватать. Если они приходят в стрип-клуб, то жалуются, что нельзя подрочить. Если приходят в дрочильню, то жалуются, что нельзя присунуть. А если придут в бордель, то, несомненно, пожалуются, что нельзя просто поговорить по душам.
Было как-то странно, что мы не принялись рассказывать без умолку о том, что произошло с нами за столько лет. Может быть, потому, что, как и мне, Профессуре было нечем похвастаться. Мы просто начали пить не спеша, будто не виделись пару дней.
На сцену вышла новая девушка. Совсем юная, с испуганными глазами олененка и телом, которое еще не научилось включать отстраненность. Движения были достаточно точными, будто заученными.
– Дебютантка. – прокомментировал Профессура.
– Как такие вообще не передумывают этим заниматься?
– Ну знаешь, если возникают сомнения перед самым первым выходом, то с ними проводят некую беседу. Мол, милая, твои сомнения – лучшее доказательство того, что ты справишься. Ведь страх по другому это свидетельство того, что ты осознаешь всю тяжесть выбора и последствий, а это признак силы. Нужной силы, чтобы с этим справиться. И добавляет: знаешь, кому я прежде всего отказываю, чтобы они не танцевали здесь? Дурехам, которые как раз рвутся сюда без страха и сомнения. Вот такие и ломаются. А твое сомнение – это верный признак того, что ты справишься… Ведутся на это, как дети на конфетку педофила.
– Гениально.
– Ничего особенного. Прием называется «Уловка-22». Если лётчик хочет списаться с боевых заданий, которые граничат с самоубийством, он может это сделать, заявив, что он сошёл с ума. Но если он говорит, что он сошёл с ума, чтобы не полететь на верную смерть, – значит, он в здравом уме, потому что любой нормальный человек не хочет умирать. А если он в здравом уме – значит, его заявление о невменяемости всего лишь симуляция, и он обязан продолжать летать. Замкнутая логическая ловушка, в которой любое твоё действие оборачивается против тебя.
Мы выпиваем снова.
– Знаешь, бывает, просыпаешься и понимаешь, что жизнь превратилась в сюжет, который ты не писал. Куда все уходит…
Я помнил еще по универу: подвыпивший Профессор был тот еще болтун. По пьяному угару он мог даже просто без пыток выболтать чужие секреты, неосторожно доверенные ему еще час назад. Но сегодня от него веяло полупьяным экзистенциализмом, несмотря на то что мы были в стриптиз-клубе на Невском.
– Профессура, если бы я не знал тебя, то сказал бы, что ты самоупиваешься жалостью к себе, – усмехнулся я.
– Может, и так. Но сейчас дело не в жалости. У меня есть одна… скажем так, проблемка. Семизначная, если точнее.
– Семизначная? – поднял бровь я, заинтересованный. – У тебя долг?
– Угадал, Аристотель. Только это не просто долг, а долг тем, кто не любит, когда с ними шутят.
– Твою мать, откуда такой долг?
– Всё началось довольно безобидно, – начал Профессура, отпивая из стакана, – как у всякого, кто решил подзаработать. Сначала играл у официальных букмекеров – там вроде бы всё по правилам, ставки небольшие, азарт подкрадывался незаметно. Ну а потом, чтобы отыграться за несколько проигрышей в одну ставку, идешь за большим процентом к серым букмекерам.
«Дают кредитное плечо», – вспомнил я кое-что из первого семестра своего безвременно покинутого экономического факультета.
– Ну и?
– Я слил всё – и не просто слил, а проигрался по-крупному. В долгах теперь семизначная сумма – это не мелочь, – он с горечью усмехнулся. – И эти ребята не прощают. Поставили меня на счетчик – дали месяц, чтобы вернуть. Если не успею, они не просто разберутся с долгом.
– Да что они смогут сделать? Убить? – моя физиономия выдавала полный абсурд.
– Ах, если бы, – произнес без доли драматизма Профессура.
Я застыл, не зная, что сказать. Что могло быть хуже смерти? Но Профессура вдруг улыбнулся, и в этой улыбке читалась усталость и какая-то безумная надежда. Он допил свой стакан, а потом достал купюру в пять тысяч и засунул мне в нагрудный карман.
– Иди, возьми приват.
– Не хочешь лучше поговорить о твоей проблеме?
– Ты же сам сказал, упиваться жалостью к самому себе – это не в моем стиле.
– Я же не знал, слушай…
– Не парься. Это твоя первая ночь в северной столице, иди расслабься. И помни: приват – как первая сигарета, толку ноль, но потом с ностальгией вспоминаешь.
– Ты когда-нибудь говорил что-то трогательное, но чтобы не воняло перегаром?
– Ни разу. А теперь иди и стань мужчиной.
С загадочной и магически притягательной, как представляю себе, улыбкой, а на самом деле с гримасой озабоченного подростка я подхожу к дебютантке и сую эти пять тысяч рублей ей под резинку трусиков. После ее тяжелого вздоха и закатанных глаз, в которых так и читается «Ну вот, еще один насмотрелся банальностей из фильмов про стриптиз», моя игривость сразу же приспускается на несколько пунктов вниз. Вытащив из своего нижнего белья эти пять тысяч рублей, она сажает меня в кресло и незамедлительно садится прямо на меня. Наездница оказалась действительно робкой, но "бычок" и так не оказывал сопротивления.
Профессура что-то кричал с бара о том, что надо обмыть мой первый приват. Профессура… Автор одной книги и тысячи пьяных баек, он ходил по аудиториям как проклятый философ – в мятых джинсах, с тетрадкой, где половина страниц была исписана, а вторая – сожжена бычками. Кто-то называл его «мелким Буковски», кто-то – «мудилой, но гениальным». А теперь его хотели убить. Или чего похуже.
Глава 2
Похмелье. Что можно о нём сказать? Наглядный пример кармы после заключённой сделки с дьяволом накануне, и теперь ты маршируешь в утреннем параде в аду. Кажется, вчера с Профессурой мы расширили рамки человеческих возможностей, и я проснулся в полной амнезии о вчерашних событиях и том, где я оказался. А оказался я в совершенно неожиданном, но грандиозном месте. Это был огромный задний двор с лужайкой, огромным бассейном и шезлонгами. А позади меня располагался внушительных размеров двухэтажный, ни дать ни взять, особняк.
На шезлонге рядом со мной у бассейна сидела очень молодая девушка. На теле – наверно, наиузчайшее в Ленинградской области бикини, в ушах наушники, из которых доносился типа Сквайер, Дэф Леппард или Форенеры, а в руках было «Прощай, оружие!». На ней также были идеально круглые прозрачно-розовые очки. С её губ свисала тлеющая сигарета. А на бёдрах лежал ноутбук, как будто она делала иногда перерывы от чтения и эксплуатировала новомодный девайс с откушенным яблоком. Чтобы не словить «вертолётов», я медленно перекатился в сидячее положение. Она отняла взгляд от книги и повернулась ко мне.
– Выспался?
По моему состоянию, мне бы, наверно, диагностировали глубочайшую бихевиоральную кататонию, так что я, даже если бы и хотел, всё равно бы не смог ответить своей незнакомке что-то вразумительное.
– Я подумала, что ты наверняка не захотел бы начать своё утро со смузи, утренней пробежки и подкаста про нейропластичность, так что приготовила «Кровавую Мэри». Не переживай, вместо водки – «Алка-Зельтцер».
Амброзия стояла на столике между моим шезлонгом и шезлонгом незнакомки как раз с зелёным смузи, который был, видимо, для неё. Я покорно протянул руку за ним, а после выпил залпом. Спустя минуты полторы я поставил стакан обратно, немного пришёл в себя и взглянул на свою визави.
Сидела она вполне спокойно, обстоятельно, я бы даже сказал, по-хозяйски. Несмотря на весь свой чрезмерно молодой вид, который говорил, что она не могла быть владелицей сих апартаментов.
При этом на тинейджера она была совсем не похожа. Передо мной была в самом соку молодая женщина. В каждой школе каждого города всегда была своя Лолита, с раскрывшимся бутоном страсти молодой женщины. Уже тогда им приходится учиться в школе жизни на тройки, когда мы только оканчиваем общеобразовательную с, как нам кажется, нужными пятёрками. Но вместе с телом был, по всей видимости, и ум. А ещё взгляд – в нём была серьёзность. Наигранная, конечно. Чтобы взрослые и злые мира сего не заподозрили, что она была ещё малышкой, ей приходилось хмурить брови, чтобы походить на одну из них. Я это просёк сразу: наши старые режиссёры читали нюансы, и Станиславский, и Тарковский научили определённым вещам. Но даже её хоть и фальшивая игра уже говорила об определённой степени зрелости.
– Любишь музыку? – не зная, как ещё завести диалог, спросил я.
– Только не спрашивай, что именно я люблю. Наитупейший вопрос. Это то же самое, что выбирать между пломбиром и ягодным. Всё по настроению. В каждом жанре, в каждом направлении и у каждой группы и исполнителя найдётся хотя бы одна композиция, которая тебе окажется по нраву.
– Занятная теория. А если у меня аллергия на пломбир?
– Но это не значит, что ты не хочешь пломбир, сечёшь?
– Ладно, а что в целом слушаешь?
– Много чего, что современные избалованные детишки уже не слушают. Билли Сквайера, Дэф Леппард, Квинг и Скорпов уважаю. Нирвана, конечно.
Я, конечно, не был всеведущ в роке, но я понимал, что список она озвучила серьёзный. Наше поколение уже не слушало такое, а зря.
– Кстати, многие стали ненавидеть Дэйва Грола за то, что он основал Фуфайтерс после самоубийства Курта.
Я понял, что это был тест. Завалю его – и красотка станет держать меня на дистанции.
– Крист Новоселич был предан Нирване, а Грол – самому гранжу, – выдал я.
Блондинка удивлённо спустила очки с глаз. Я немного знал толк в музыке. Всё-таки музыка – неотъемлемая часть кинематографа.
– А ты сечёшь, я посмотрю. Но даже с учётом этого у тебя всё равно вид человека с билетом в один конец. Ну, в смысле, огорошенный.
– Нет, просто дикое похмелье и амнезия.
Моей дорожной сумки не было рядом. А я был в той одежде, что была на мне вчера. Я не знал места, где нахожусь, не знал эту девушку, и всем своим естеством я хотел получить ответы на эти вопросы.
– Я Кристина, – наконец-то она делает первый шаг.
– А я Никита. Я был с…
– Я знаю, ты был со Степаном. Он привёз тебя сегодня утром. Он отъехал недавно, но обещал скоро вернуться, – прервала она, избавив меня от чувства вины, будто я сюда вломился без спроса по пьяни.
– Я не всегда так напиваюсь, просто…
– Да не парься, – ответила она. – Это всё равно фигня в сравнении с тем, как развлекается Степан.
Наконец-то всё стало немного вставать на свои места. Девушка знала Профессуру.
– Ну ладно, я смотрю, ты совсем дезориентирован, малыш. Не переживай, я всё расскажу, – не по возрасту снисходительно бросила моя новая знакомая, но для меня это было сродни спасательному кругу – зацепиться, как это говорят, за экспозицию, иначе я чувствовал себя в невесомости, а на фоне похмелья это было весьма неприятное чувство.
Как оказалось, Кристина – клиентка, кто покупает у Профессуры частные курсы писательского мастерства, о которых он говорил вчера между делом. Это не объясняло, почему мы находились при таком дворце, но я решил терпеливо дослушать. Кристина была ярой любительницей литературы, и несложно уже было догадаться, именно поклонницей нашего непокорного и вечно пьяного слуги. Каково же было удивление маленькой "мисс Джейн Остин", когда она узнала, что Профессура не занят никаким проектом и всецело мог отдаться частным мастер-классам за весьма нежадную сумму. Она считала его, ни дать ни взять, «живым русским Хемингуэем» и по части алкоголя он её не разочаровывал. Но это не мешало работе. Как рассказала Кристина, подход в учёбе был весьма академическим. Он заставлял делать её разные упражнения, например, описать бассейн с водой, не используя слова «бассейн», «вода», «жидкий», «мокрый», «плавать», или пальму в тысячу знаков без слов «пальма», «дерево», «растительность», «листья» и «зелёный». Это было похоже на тренировки спортсмена перед соревнованиями. Написать роман – это как пробежать марафонскую дистанцию. Ты не сможешь это сделать, если никогда в жизни не тренировался бегать. А ещё она много читала.
– «Если у тебя нет времени на чтение книг, значит, у тебя нет инструментов для их написания», – она гнусавым голосом изобразила Профессуру. – Нет, я, конечно, люблю читать, но в таких объёмах через «не хочу» – это уже… Как будет графоманство, только не про писательство, а про чтение? Чтеманство?
– Ну, если не доверяешь профессору, то точно должна Стивену Кингу, – намекнул я на истинного автора мысли.
– А он говорил, что ты смышлёный.
Я удивлённо скривил губы. От Профессуры комплиментов никогда не дождёшься.
– А ещё, что ты бездарь и любишь одни фильмы смотреть и ни одной книги никогда не прочитал, – хихикнула моя новая знакомая. – Странно, Профессура рассказывал обо мне? Он считает, что фильмы – это пошло.
– У нынешних тинейджеров напрочь отсутствует тяга к выдержанной классике. Они перестали смотреть «Рискованный бизнес» и думают, что «Грязные танцы» – это только про стриптиз.
– Так думает старый, но не я, – Кристина немного спустила очки на переносицу.
– Смотрю, ты уже познакомился с моей протеже? – выдал неожиданно появившийся Профессура.
Если я смахивал на живого ходячего мертвеца, то на этом молодце не было, как говорится, ни царапинки… Опыт. К тому же я уже видел, как он нёс бутылку белой горькой и две рюмки, от вида которых меня чуть не вырвало, но я нашёл в себе силы сдержать позыв, чтобы не излить флюиды на коленки молоденькой нимфетки.
– Боже, я пас, – коротко выдал я, глядя на спиртное.
– Слабак… – коротко выдал Профессура, налил себе стопку и был таков.
Занюхивать и тем более закусывать ему, конечно же, было не нужно, но из чувства праздного любопытства он взял смузи Кристины, понюхал и сказал:
– Я пережил развод и рецензию от «Литрес». Но это – слишком. Это не еда. Это пенсия мозга в стакане. – Но всё равно отпил зелёную жижу как вместо рассола.
У Профессуры, по всей видимости, был период «принципиального пьянства» – пить стабильно и системно, будто ему вовсе перестало быть интересно знать, как выглядят окружающий мир и люди, когда не двоятся.
– Да, уже познакомились, – ответил я. – Только что это за книга? Дорожная карта питерских круглосуточных питейных?
– Почитай «Горе от ума» и осознай, какой ты бездарь!
– Посмотри «Апокалипсис сегодня» и отсоси.
Периодически у нас с Профессурой возникало такое столкновение поколений, но это был безобидный обмен любезностями. Даже с улыбкой… Может быть, даже таким образом мы говорили, что дороги друг другу.
– А откуда она тебя нашла? Не сказал бы, что она завсегдатай каких-нибудь рыгаловок.
– Чтоб тебе заспойлерили, какой ты никчёмный кусок бестолковщины, до твоей кончины.
– Ударься своей башкой о четвёртую стену и пообщайся с богом, мудила!
Профессура налил ещё рюмку.
– А ты не офигел с утра накатывать?
Он и Кристина переглянулись.
– Сейчас уже восемь вечера. Ты проспал весь день. Добро пожаловать в Питер с его знаменитыми белыми ночами. Но не переживай, в твоей комнате занавески блэкаут.
– Ты понял, да, парень? Ночлежка есть, в отель ехать не придётся.
– Спасибо, – коротко из-за похмелья выдал я, но, чтобы не показаться неблагодарной скотиной, продолжил: – Как я могу отблагодарить вас?
– Да будет тебе, – ответила Кристина. – Тут тысячи две квадратных метров на троих. В доме больше никого.
– Да кто ты? – недоумённо спросил я.
На что Кристина только расхохоталась, встала с шезлонга и побрела в дом. Уже уходя, из-за её спины раздалось:
– Готовьтесь, через час ужин. Ужинать будем на веранде, оденьтесь соответствующе.
– Только пусть к мясу подадут красное! – крикнул Профессура. – Белое – для зумеров и итальянцев!
– А толку? Ты всё равно будешь водку, – уже донеслось в ответ из дома.
– Какого хрена тут происходит?! – насколько можно выразительно с учётом похмелья, выдал я.