Пепел и Вера

Глава 8. ЛИЦОМ К ТЕНЯМ

Матвей стоял перед советом, сжимая в кулаке край стола. Иней на руке погас — спрятался, будто чуял недоброе.

— Выжившие в Тормире, — сказал он. — Они под защитой стража. Им ничего не грозит.

Совет загудел. Не одобрительно.

— Стража? — переспросил старый старейшина с лицом, исполосованным шрамами. — Какого ещё стража? Почему мы не знаем о нём?

— Он не из ордена, — ответил Матвей. — Но он спас их.

— И ты ему веришь? — вскинулся другой голос, скрипучий, как несмазанная петля. — С каких пор охотник верит неведомым зверям? Может, и ты уже на их стороне? Как ты так быстро вернулся? Не иначе тёмное колдовство подсобило? А что у тебя там на руке сверкает? Не от навьей ли твари метку получил?

«Вот старый дурак», — подумал Матвей. — «Ничего не знает, а судит».

Вопросы сыпались, как искры из кузницы. «Может, ты сам уже не свой, Матвей?»

Он вышел, сжимая кулаки. Не от страха — от злости.

Его отправили в дальние земли, туда, где орден почти не ступал. Мелкие деревни. Мелкая нечисть. Ссылка, прикрытая заботой.

Матвей не пошёл туда.

«Тот старый охотник с чёрными глазами, — думал он. — Он не первый. И не последний. Если тени уже внутри ордена, то ответы нужно искать там, где всё началось. Где тьма въелась в самые стены».

Он решил проверить другое место. Самовольно.

Город Кузен-Черноград

Дорога заняла три дня. Матвей почти не спал — только жевал сушёное мясо на ходу, запивая талым снегом. Иней на руке горел ровно, будто вёл его за собой.

Город открылся с вершины холма.

Когда-то здесь звенели молоты, руда текла рекой. Теперь — тишина. Мёртвая, тяжёлая. Камень стен почернел, будто тьма въелась в самую его сердцевину. Пахло здесь гнилью, старым пеплом и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным — тем, что остаётся после долгого присутствия нежити.

«Бывал я здесь, — подумал Матвей. — Лет пять назад. Тогда ещё торговали, стучали молоты. А теперь Что здесь произошло?»

Смрад тянулся отовсюду: из закрытых лавок, из колодцев, из щелей между булыжниками.

Матвей шёл по пустым улицам, положив руку на цепь. Кинжалы тихо позвякивали — нервно, тревожно. Воздух был густым, липким. Казалось, сам город выдыхал эту тьму.

На главной площади, под покровом ночи, он увидел его.

Тень.

Человек. Некогда человек.

Он сидел на краю чёрного каменного возвышения — того, что когда-то было основанием для вечевого колокола. Старый — седая борода свисала до пояса, лицо бледное, будто известкой покрытое. Глаза — чёрные, бездонные, и от них во все стороны ползли тонкие, как трещины на льду, тёмные вены.

Матвей узнал его. Старший охотник. Имя вылетело из головы — осталась только горечь.

«Так вот ты каким стал, — подумал Матвей. — Тот, кого ставили в пример. Тот, на кого я равнялся. А теперь — пустая оболочка. Тень.»

— Давно ли ты был в ордене? — спросил Матвей. Голос не дрогнул.

Тень не ответила.

Старик медленно поднялся — с хрустом, будто кости ломались и складывались заново. Из-за спины он вытянул два клинка. Тонких, длинных, чёрных — таких, что сам свет боялся на них упасть.

Он не зарычал. Не закричал. Просто шагнул вперёд — и атака.

Бой

Матвей едва успел поднять цепь. Клинки старика встретили кинжалы с таким визгом, что заложило уши. Удар — ещё удар — третий.

«Быстрее, чем я думал», — мелькнуло в голове.

Старик не махал оружием — он плясал. Каждое движение было выверенным, экономным, без единой лишней траты сил. Короткие выпады, резкие уходы в сторону, клинки мелькали, как змеиные языки. Пахло от него старостью, потом и ещё чем-то — железом и тленом.

Матвей раскрутил цепь, пытаясь взять дистанцию, но старик нырнул под лезвия и сократил расстояние. Один клинок полоснул по бедру — Матвей почувствовал жар и понял: кровь.

Сердце забилось быстрее. Мир стал чётче.

Он отбил следующую атаку, но старик будто читал его движения. Ушёл в сторону, развернулся, и второй клинок вошёл в плечо — не глубоко, но больно. Кровь хлестнула на чёрный камень площади.

Сердце заколотилось как бешеное. Виски сдавило.

Матвей взвыл, раскручивая цепь в смертельный круг. Кинжалы летели со всех сторон, заставляя старика отступить. Но ненадолго.

«Он стар Как он так быстро двигается?»

Удар старика пришёлся в каменную плиту — она раскололась надвое, будто по ней ударили кузнечным молотом. Матвей отпрыгнул в сторону, чувствуя, как осколки царапают щёку.

«Это не человек. Не может быть человеком. Он сильнее Высших».

Ещё удар — Матвей едва увернулся. Старый клинок прошёл в волосе от его виска, высекая искры из камня за спиной. Плита треснула и рассыпалась крошевом.

«Если этот удар попадёт в меня — он рассечёт меня пополам, не заметив».

Матвей попытался контратаковать — цепь обвила запястье старика, но тот отдёрнул руку, и из раны хлынула чёрная, густая кровь. Он даже не поморщился.

«Он не чувствует боли. Вообще. Что с ним сделали?»

Старик наступал. Матвей отступал, оставляя на чёрном камне кровавые следы — свои, алые, и чужие, чёрные, которые медленно впитывались в камень.

«Я не могу его победить. Я должен сменить тактику. Думай, Матвей, думай».

Ещё удар — Матвей подставил цепь, и клинок застрял между кинжалов. Рывок. Старик пошатнулся, и Матвей выбросил вперёд шило — оно вошло тени в плечо, прямо в то место, где чёрные вены сплетались в узел.

Старик замер.

На миг.

Потом вырвал шило из своего плеча, разбрызгивая чёрную кровь, и его чёрные глаза — бездонные, пустые — встретились с голубыми глазами Матвея.

«Бежать», — шепнул внутренний голос. — «Ты не готов. Бежать, чтобы выжить».

Матвей стиснул зубы.

Мысль промелькнула — и умерла.

Он не побежал.

Он сжал цепь, расправил плечи, шагнул вперёд. Кровь текла по ноге, по руке, но он стоял. Готовый.

«Если падать, то лицом к теням», — подумал он.

Старик смотрел на него. Чёрные глаза не мигали.

Тишина повисла над площадью, такая плотная, что можно было резать ножом.

Матвей сжал крепче цепь. Кровь из раны на плече заливала рукав, смешиваясь с инеем и застывая чёрной коркой.

«Если продолжу — истеку кровью».

Старик стоял напротив, не двигаясь. Только клинки в его руках дрожали — мелко, нервно, будто жили своей жизнью.

«Не хватит силы. Не хватит скорости. Он просто сметёт меня».

Тень прокрутил мечи вокруг рук — плавно, будто примеряясь, как взяться удобнее. И в следующий миг просто исчез.

Матвей не успел моргнуть — тень уже оказалась рядом. Он прыгнул назад, не глядя, только чутьём, и тень, раскидывая каменный пол, прочертила глубокую борозду, тормозя в двух шагах от него. Осколки гранита взметнулись в воздух, хлестнув по лицу.

Матвей смотрел на развороченные плиты. На ровную, глубокую канаву, которую оставили клинки тени.

«Такую силу не победить. Не сейчас».

И тут он услышал голос.

Не скрежет, не шёпот — ровный, спокойный, даже усталый. Голос человека, который привык, что его слушают и повинуются.

Тень замерла. Встала ровно, опустив клинки. Будто ждала команды.

— Видишь, — голос лился из тени переулка, — тот, кто служит мне, кто слышит меня — какую силу обретает!

Из темноты вышел Смертомор.

Воздух вокруг него стал густым, тяжёлым. Пахло озоном, старой кровью и ещё чем-то — холодом, который пробирал до костей. Доспехи на нём были чёрными — не крашеными, а словно сотканными из самой тьмы, что пожирала свет. Лицо скрывал глубокий капюшон, и только из-под него тускло светились две точки — глаз. Холодных. Внимательных.

Матвей сжал цепь.

— Цена такой силы какова? — спросил он. Голос не дрогнул. — Служба тебе?

Смертомор склонил голову набок, будто удивился вопросу.

— Не совсем служба, — ответил он. — Просто раздели мою волю. И всего-то.

— Разве кроме меня нет других?

— Есть, конечно, — Смертомор сделал шаг вперёд, и тень за его спиной сгустилась. — Но в тебе есть то, чего нет в других. Божья благодать. Отпечаток богов, что пленили меня.

Матвей усмехнулся — горько, безрадостно.

— Я не встречал богов. Думаю, они обо мне и не знают даже.

Смертомор остановился. Из-под капюшона блеснули глаза.

— Увы, — сказал он тихо. — Ты сильно ошибаешься, Матвей. И я тебе это докажу.

Он сделал ещё шаг. И ещё. Его рука в чёрной перчатке потянулась к Матвею — медленно, почти нежно.

И иней вспыхнул.

Не слабо, не ровно — яростно, ослепительно, белым огнём, который выжег тьму вокруг. Смертомор вскинул руку, закрывая лицо, и отшатнулся назад, едва не упав.

— Это метка?! Это метка стража! — голос его потерял спокойствие, зазвенев злобой. — Его голова падёт первой!

Матвей стоял, сжимая цепь. Кровь всё ещё текла из ран, но иней на руке горел, и эта боль была сильнее той, что от клинков.

— Я служу своему ордену, — сказал он. — Тварей из Нави мы караем мечом.

Смертомор отступил в тень. Его фигура уже таяла, растворялась в черноте.

— Служи своему ордену, — донеслось из пустоты. — И тогда я вырву твоё сердце из твоей груди.

Он растворился.

— Уверен, что это твой орден? — прозвучало последним, растаяло, как дым.

Тишина.

А потом тень дёрнулась.

Старый охотник с чёрными глазами вскинул клинки, делая шаг вперёд. Его лицо не выражало ничего — только пустота и тьма.

Матвей приготовился к бою.

Цепь в его руке зазвенела. Кровь капала с кинжалов на чёрный камень. Иней на руке всё ещё светился — слабо, но ровно. Будто говорил: «Я с тобой».

— Вот что значит «он сам тебя найдёт»? — прошептал Матвей.

И шагнул навстречу тени.

Тень перешла в наступление.

Старый охотник с чёрными глазами не побежал — он взмыл вверх. Высоко, выше человеческого роста, будто его подбросила невидимая сила.

Матвей не сдержался:

— Такого я ещё не встречал!

Тень яростно влетела в то место, где он стоял секунду назад. Клинки с глухим стуком вонзились в камень, выбив сноп искр.

Матвей отскочил. Кровь из раны на ноге оставляла на брусчатке алые пятна.

«Была — не была», — подумал он.

Сердце ускорилось. Кровь зациркулировала быстрее, застучала в висках. Он знал цену.

«Я истеку кровью, — пронеслось в голове. — Но я остановлю тебя».

Они сошлись в центре разбитой площади.

Матвей парировал удар — раз, другой, третий. Клинки тени визжали по его кинжалам, высекая искры. Когда тень подходила слишком близко, он выставлял вперёд руку с инеем. Белый холод бил в чёрные глаза, и тень отбрасывало назад, будто наткнувшись на невидимую стену.

Матвей переходил в атаку. Хлёсткие удары цепи рассекали плоть — не глубоко, но больно. Чёрная кровь брызгала на камень, шипела, дымилась.

Тень не кричала. Не стонала.

Просто атаковала снова и снова.

Матвей чувствовал, как силы уходят с каждым ударом сердца. Кровь текла из раны на плече, из раны на ноге, из рассечённой брови. Мир начал плыть — очертания тени двоились, троились.

Он перестал атаковать.

Только уходил. На чувствах, на инстинктах, на том, что осталось от выучки.

Тень наседала.

Удар — Матвей едва увернулся. Ещё удар — клинок прошёл в волосе от щеки.

Он выбился из сил.

Ноги подкосились.

Матвей упал на колени, цепь выпала из ослабевших пальцев. Тень стояла над ним, занося оба клинка для последнего удара.

Голова тени была рассечена на две половины — от удара цепью, который Матвей нанёс раньше. Чёрная кровь текла по лицу, заливала пустые глаза. Но тень всё ещё стояла.

Мир начал таять.

И в этот момент Матвей почувствовал — ветер.

Сильный. Холодный. Со всех сторон разом.

Снег закружился в бешеном танце, заметая площадь белой пеленой. Метель — нездешняя, злая, живая.

Из этой метели вышел он.

Сиволапый.

В боевой форме — полумедведь, получеловек. Белая шерсть колыхалась на ветру, глаза горели ледяным синим огнём. На нём была кольчуга из плотной цепи — каждое звено, казалось, жило своей жизнью, переливаясь. В руках — секира, исписанная древними знаками, лезвие тускло светилось в темноте.

— Мальчонку не трогай, — прорычал Сиволапый.

Бой

Тень развернулась к новому врагу.

Она не успела ничего сделать.

Сиволапый шагнул вперёд, и земля под его ногой прогнулась. Секира взметнулась вверх и обрушилась вниз с такой силой, что брусчатка разлетелась осколками. Тень отпрыгнула, но поздно — лезвие рассекло воздух в волосе от её груди.

Они схлестнулись.

Сиволапый рубил не быстро — страшно. Каждый его удар заставлял камни трескаться, вылетать из мостовой, превращаться в крошево. Тень уворачивалась, но медведь наседал, не давая ей опомниться.

Секира встретилась с двумя клинками. Лязг стоял такой, что у Матвея, теряющего сознание, закладывало уши.

«Это и есть истинная сила стража?» — пронеслось в голове у Матвея перед тем, как темнота сомкнулась окончательно.

Сиволапый ударил ногой — тень отлетела к стене дома. Каменная кладка треснула, осыпаясь пылью. Но тень встала. Подняла клинки. Пошла снова.

— Живучая, — рыкнул Сиволапый.

Он развернул секиру, беря её в две руки, и нанёс удар — не рубящий, а круговой, с разворота всего корпуса. Лезвие вошло тени в шею, прошло наискось, вышло из плеча.

Чёрная кровь хлынула фонтаном.

Тень замерла.

А потом Сиволапый дёрнул секиру на себя.

Голова тени отделилась от тела, описав в воздухе кровавую дугу, и покатилась по разбитой брусчатке, оставляя чёрный след.

Тело рухнуло, как подкошенное.

Сиволапый опустил секиру, тяжело дыша.

— Ну и ну, — сказал он тихо. — Лучшая тень! Низко ты пал, Смертомор.

Он плюнул в сторону, где лежало тело тени.

Повернулся к Матвею.

Тот лежал на спине, глядя в заснеженное небо. Глаза уже закатывались.

— Старый медведь — прошептал Матвей.

Иней на руке вспыхнул в последний раз — ярко, больно, будто прощался. И погас.

ГЛАВА 9. ПРОБУЖДЕНИЕ

Сознание возвращалось медленно — кусками, обрывками, будто кто-то склеивал разбитую чашу.

Сначала — тепло. Глубокое, ровное, идущее откуда-то снизу и с боков. Потом — запахи. Дым. Травы. Мёд. И что-то ещё, знакомое, почти забытое — сосна и старый лёд.

Матвей открыл глаза.

Он лежал на медвежьей шкуре у большого каменного очага. Огонь весело потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены — грубый камень, древние руны, связки сушёных трав под потолком.

— Очухался, — голос Сиволапого донёсся откуда-то сбоку.

Матвей повернул голову. Страж сидел на корточках у костра, помешивая что-то в небольшом котелке. В отсветах пламени его белая шерсть казалась золотистой, а глаза светились тёплым янтарём.

— Что что случилось? — голос Матвея сел, будто он долго кричал.

— А то не помнишь? — Сиволапый хмыкнул. — Чуть не помер там! Конечно, красиво, ярко но всё же ты ещё не готов.

Матвей попытался приподняться. Рёбра отозвались тупой болью, в голове зашумело.

— Лежи, — рыкнул Сиволапый. — Травы сначала выпей.

Матвей выпил отвар — горячий, горький, с привкусом кореньев и чего-то смоляного. Скривился.

— Гадость какая

— А ты думал, мёд будешь тут пить? — Сиволапый захохотал, обнажив клыки. — Да пряником имбирным закусывать!

Он сел напротив, положив секиру поперёк колен.

— Спрашивай, — сказал он уже серьёзно. — Я знаю, что у тебя на языке вертится.

Матвей помолчал, собирая мысли.

— Кто он?

Сиволапый вздохнул — тяжело, протяжно.

— Один тот, с кем ты сражался — тень, порожденная хаосом. Второй тот, что сладко трепетал в ушах — Смертомор. Древняя тварь. Первородный хаос. Сильнее богов, что заточили его. Он не зло в том смысле, к которому мы привыкли. Он пустота. Которая хочет заполнить собой всё.

— А тени? — спросил Матвей. — Тот старик. Он был охотником. Я его знал.

— Они все были людьми. Смертомор не убивает — он извращает душу и саму суть. Находит слабые места — обиду, горе, жажду силы — и шепчет. Сначала тихо. Потом громче. А когда человек соглашается — наделяет силой. Тьма выжигает душу, но тело остаётся. Сильное. Быстрое. Мёртвое внутри.

— И их нельзя спасти?

— Нельзя, — жёстко сказал Сиволапый. — То, что ты видел в Чернограде — уже не человек. Только оболочка с чёрными глазами. Их можно только убить.

Матвей опустил взгляд на свои руки. Иней всё ещё был там — слабый, но живой.

— А это что за нах? — он поднял ладонь. — Твоих лап дело?

— Моих, — Сиволапый оскалился. — Не дал тебе сгинуть. И не даст, пока Смертомор не выносит этой метки. Она напоминает ему, что не всё в этом мире подчиняется его воле.

— И что теперь?

— Теперь будешь учиться, — просто сказал Сиволапый. — Не клинком махать — это ты и так умеешь. А понимать, с кем имеешь дело. Тени не уйдут. Их будет больше. И тот, кого ты встретил в Чернограде — только первый. Весь твой орден пропитан их липкими тенями!

Сиволапый встал, разминая плечи.

— Ладно, хватит разговоров. Я баню затопил. Иди смой с себя остатки этой погони. Да смотри, чтоб Смертомор не унюхал. И веничком из ели пройдись, — медведь отвел взгляд и добавил тихо: — пока я тебя крапивой по всему телу не отходил.

Матвей кивнул, с трудом поднимаясь. Раны ныли, но боль была уже не острой — глухой, терпимой.

— Научишь такие настои варить? Отлично помогают.

— Вот проживешь тысячу лет — тогда научу.

Он начал скидывать доспех. Сначала нагрудник, потом наплечники. Кожаная основа удерживала тепло, и под ней тело занемело от долгого лежания.

Дверь пещеры отворилась бесшумно.

Марфа вошла, стряхивая снег с капюшона — и замерла на пороге.

Матвей стоял к ней вполоборота, снимая нижнюю рубаху. Мокрую, пропитанную кровью и потом. Его торс — широкие плечи, рельефные мышцы, сетка старых шрамов, которые тянулись от ключиц до пояса, и новые — багровые, ещё не зажившие. Иней на руке слабо мерцал в полумраке.

Марфа покраснела. Так, что даже уши заалели.

Сиволапый, сидевший у очага, поднял голову. Его мохнатые брови поползли вверх.

— А вот оно что?! — прохрипел он с притворным удивлением. — Ты чего покраснела-то вся, как в крапиву залезла, Марфа Васильевна? Неужто голого молодца впервые видишь?

— Да я — Марфа запнулась, пытаясь совладать с лицом. — Не ожидала просто

— Ой, не ожидала она, — Сиволапый захохотал — раскатисто, по-медвежьи, хлопая себя лапой по колену. — Да да! И стан у него богатырский, и плечи — косая сажень! Что ж ты, внучка, глаз-то отводишь?

— Ничего я не отвожу! — вспыхнула Марфа. — Иди ты, медведь похотливый!

— Ну-ну, — Сиволапый утёр слезу смеха. — Иди уже, Матвей, не смущай нашу колдунью. А то она тут в обморок хлопнется, а мне потом её отпаивать.

Матвей, сжимая в руке грязную рубаху, смотрел на раскрасневшуюся Марфу. В уголке его губ дрогнуло — не улыбка, но что-то близкое к ней.

— Я быстро, — сказал он.

И пошёл в предбанник, на ходу скидывая сапоги.

После бани Матвей чувствовал себя почти живым.

Пар выгнал боль из мышц, жар — из ран. Он сидел за грубым деревянным столом, перед ним дымилась миска с похлёбкой — густой, наваристой, пахнущей мясом и кореньями. Сиволапый не скупился на угощение.

— Не думал я, что нелюди такие гостеприимные, — произнес Матвей.

— Да ты чаще головой в разные стороны смотри, — ответил Сиволапый. — Может, и мир станет чуточку шире.

Матвей ел молча, чувствуя, как силы возвращаются с каждым глотком. Иней на руке пульсировал слабо, в такт сердцебиению.

— Хорошая похлёбка, — сказал он, отодвигая пустую миску.

— А то, — Сиволапый довольно оскалился. — Небось, в вашем ордене так не кормят?

Матвей усмехнулся, поднялся, затягивая пояс.

— Пора.

— Знаю, — Сиволапый кивнул. — Ступай. И помни: тени не прощают. Для них ты убил одну из них. Они будут охотиться.