Только мой Маскарад

Со слов человека, лежащего в переулке, спросить нельзя. Выяснить контекст модуль может только косвенно: по тому, кто первым двинулся, кто ускорился, чья траектория сходится с чьей. Я пишу это как условие. Это догадка, а не знание, и в протоколе я называю её «вероятностной оценкой контекста». Строку Артура я переношу в приложение, мелким шрифтом, и в основной текст не возвращаю.

> Приложение Д. Ограничения оценки контекста.

> Д.3. Крайние точки страха и ярости для нерва неразличимы. Различение производится вероятностной оценкой контекста (траектории, последовательность движений).

> Д.3.1. Примечание. Исходная формулировка («различать только по контексту, только со слов пациента») снята как неприменимая вне клиники.

Сейчас мне кажется, что в этом нет ничего дурного. Просто поправка, необходимая для того, чтобы система работала.

VIII

Следующая проблема — время. Пик, на который я собираюсь ставить метку, длится секунды, от силы три. Между рамкой на экране и последней точкой, после которой выражение расходится, лежит окно, в которое человеку не втиснуться.

Я провожу замер: дежурный оператор, которому на экран выводят эпизод и который должен подтвердить или отклонить метку, тратит в среднем сорок секунд. Не потому, что медлителен. Ему нужно прочитать ситуацию, сообразить, в чём дело, принять решение. За сорок секунд человек на экране успевает ударить, убежать или заплакать. Метка, подтверждённая на сороковой секунде, ложится на лицо, которого уже не существует.

Я составляю план в три ступени и кладу его на стол вместе с замером. Первая: система находит и предлагает, оператор подтверждает, дрон вылетает после подтверждения. Вторая: система находит и вызывает дрон сама, оператор может отменить вызов в течение десяти секунд, пока дрон идёт к цели. Третья: система решает всё сама, человек получает отчёт после.

Старший инженер отдела безопасности приходит ко мне с этой бумагой в тот же вечер.

— Первую подпишу, — говорит он. — Вторую подпишу, если отмена будет по любому сигналу любого оператора, а не по решению начальника смены. Третью не подпишу.

— Пик продолжается три секунды, — говорю я. — Человек подтверждает за сорок.

— Значит, ошибается не человек, а пик.

Он смотрит на меня без злости, с вежливым любопытством, как смотрят на автора хорошего расчёта, сделанного для другой задачи. Я знаю, что он прав, и знаю, что ничего с этим не сделаю.

— Когда вы будете у меня оператором, — говорю я, — вы будете отменять один вызов из сотни. Остальные девяносто девять подтвердите не читая. Через год вы устанете. Через два вы не сможете отличить, где отменять. Я предлагаю не делать вид, что человек в контуре что-то контролирует. Я предлагаю честно назвать этот контроль тем, что он есть: отчётом.

Он молчит. Потом:

— Значит, ответственность вы хотите переложить на алгоритм.

— Я хочу переложить её на алгоритм, который отвечает за то, за что вы отвечать не можете: за скорость.

— И кто проверит алгоритм?

Я не отвечаю. Вопрос остаётся у меня на столе, как бумага с чужой резолюцией, и лежит там, пока я не привыкаю к нему, как привыкают к пятну на скатерти.

Первую ступень он подписывает. Вторую тоже, со своей поправкой. Третью подписываю я сам. Этим решением я развожу два вида ошибок: за те, что совершает алгоритм, в моей системе отвечает теперь никто; за те, что допускает человек, отвечаю я.

IX

Остаётся рука. Клеймо должен поставить не человек: за нужные секунды рядом с преступником не окажется хирурга. Манипулятор Артура, безупречный, послушный мысли, весит триста килограммов и стоит на бетонном фундаменте зала, вросший в контур питания корпуса. Нужна машина, которая доберётся туда, где происходит преступление.

Дроны в городе уже летают: доставка, охрана порта, разведка городской пехоты. Я обращаюсь к тем же военным связям, и месяц спустя у меня на столе стоит корпус, в который умещается вся суть манипулятора Артура, сжатая до трёх суставов и одного захвата. Придумывать это заново мне не приходится. Я просто вырезаю из чужой машины всё, кроме самого нужного, и приделываю к ней крылья.

С тех пор в институте различают слова, которые прежде употребляли как попало. Дрон — носитель: он летит, держит, ждёт. Манипулятор — рука: то, что находится на дроне и делает работу Артура. Плёнкой называется внешняя оболочка, которая ложится на лицо и застывает. Нитями называется то, что уходит от плёнки вдоль лицевого нерва к стволу. Плёнка вместе с нитями составляет имплант. Имплант на лице называют маской, и слово это, до тех пор служившее лаборантам жаргоном, вдруг получает вес, который я пока не оцениваю.

Процедура занимает девять секунд. Захват фиксирует голову. Плёнка ложится на лицо и застывает, повторяя выражение, которое считал прибор. Нити уходят вдоль нерва к основанию черепа и замыкают контур на стволе. Ключа нет. Его я убрал ещё в лаборатории, и потому связь тканей с имплантом не размыкается ни временем, ни хирургом.

Так у нас появляются два вида масок, у которых общий принцип и разные режимы. У Артура маска возвращала подвижность: она читала намерение нерва и переводила его в движение мышц, а режим покоя был временным и размыкался ключом. У ГАМ маска отнимает подвижность: она читает пик и удерживает его вечно. Одни и те же нити. Разное направление.

Смерть при снятии я не закладываю в замысел. Сначала это особенность: следствие отсутствия ключа, ограничение, за которое я отвечаю в графе «применение». Снять маску значит разорвать нити на стволе, и это убивает мгновенно. Только потом, когда я встречу человека, которому нужна необратимость, этот недостаток станет главным достоинством системы.

В тот же миг человек получает номер. Плёнка несёт уникальный рисунок нитей, читаемый любым дроном за сто метров. Он попадает в реестр, приписывается к району, к архиву, к камере, зафиксировавшей его пик. Дальнейшее наблюдение идёт без моего участия: дроны видят маску так же, как видят номер на борту грузовика, и записывают, где она появляется и с кем.

Так замыкается цепочка: камера видит, архив называет, алгоритм решает, дрон ставит, реестр помнит. Я не изобретаю ни одного звена. Каждое чьё-то чужое, и каждое я поворачиваю в сторону, противоположную той, куда его придумали поворачивать.

X

Через старые военные и университетские связи я выхожу на государственных чиновников, отвечающих за пенитенциарную реформу. Предлагаю им решение проблемы переполненных тюрем и рецидива: систему автономных дронов, способную зафиксировать лицо преступника в момент пикового эмоционального напряжения и хирургически вживить имплант, парализующий мимические мышцы в этой единственной гримасе навсегда. Любая попытка снять маску или повредить лицо носителя ведёт к мгновенной смерти.

Ту встречу я помню отчётливее, чем заслуживает деловое совещание. В тот день я встречаю человека, который знает, что нужно этому городу и что ему можно предложить.

Овальд Андерсон в то время один из директоров думы и отвечает за распределение бюджетом и пенитенциарную реформу, реформа не входит прямо в его полномочия, но с бюджетом из-за своих трат она связана очень даже прямо. Что уж, портфель, от которого до него отказались уже несколько предшественников. Он принимает меня в кабинете, обставленном скупо, без единой лишней вещи, будто хозяин экономит пространство так же тщательно, как слова.

Презентацию я не начинаю. Спрашиваю, сколько уходит на содержание одного заключённого в год. Услышав цифру, киваю: она подтверждает то, что я уже вычислил, готовясь к встрече ночами.

— Я могу сократить эту цифру до нуля, — говорю я. — Не тюрьмы. Новый вид наказания.

Он слушает сорок минут не перебивая. Я объясняю механику дронов, лицевую фиксацию, необратимость имплантации и ни разу не заговариваю о человечности или жестокости, только о цифрах и логистике. Я угадываю, что этому человеку нужен именно такой язык, в котором сострадание редкая и подозрительная валюта, а экономия надёжная и понятная.

— Вы не боитесь ошибок системы? — спрашивает он в конце.

— Боюсь, — отвечаю я честно: в эту минуту я действительно боюсь, хотя страх мой ещё абстрактный, не подкреплённый ни одним лицом. — Но количество спасённых бюджетных часов перевешивает.

Он не улыбается и не морщится. Помолчав, глядя на стол, спрашивает:

— А если придётся остановить?

— Остановить можно только до запуска, — говорю я. — То, что носят, не остановишь.

Овальд кивает. Не мне: чертежу, который ясно видит перед собой. Передо мной сидит не просто заказчик. Он ценит во мне не гениальность, которой у меня нет, а способность решать его конкретную, осязаемую проблему. Пауза между вопросом и кивком длиннее, чем требуется для расчёта. Я отмечаю её и не спрашиваю, что в ней.

Так начинается дружба, которая окажется честнее в своей ограниченности всего, что было у меня с Артуром. Овальд мной не восхищается. Не завидует. Не ищет во мне недостижимого идеала, к которому надо тянуться годами, теряя себя по капле. Он ценит во мне партнёра, и я впервые за долгое время получаю дружбу без тени сравнения, без того особого рода зависти, что копится в тени чужого таланта.

Он даёт мне доступ к живому потоку городской службы наблюдения и к полному реестру жителей: то, чего я не мог получить три месяца в подвале, и то, без чего система осталась бы лабораторным трюком. Через два месяца после встречи у меня допуск, а через полгода первые дроны.

На заседании думы я стою у стены. Проект закона называется «О лицевой фиксации преступного состояния», и Свенссон читает его вслух, как читает цифры экономии, будто любовное письмо.

— Статья первая. Преступлением уровня маски признаётся деяние, совершённое в состоянии пикового эмоционального напряжения, зафиксированном системой.

— Кем зафиксированном? — спрашивает доктор Рив.

— Статья вторая, — продолжает Свенссон, не отвечая. — Фиксация возлагается на исполнителя, определённого контрактом.

Годовое содержание одного заключённого, помноженное на тысячу человек, против стоимости одного импланта и парка дронов, которую предстоит окупить за шесть лет. Камеры, архив и реестр уже существуют и в смету не входят; входят дроны, диспетчерские, серверы и сама компания. Дорн поддерживает сразу: для него это продолжение давней философии, что результат важнее процесса. Косака интересует только порт: лишь бы не трогали бюджет. Рода, отвечающая за социальные службы, не голосует ни за, ни против: вопрос пока не касается её портфеля.

— Статья третья. Имплантация является мерой пресечения и не требует приговора суда.

Рив встаёт. Он смотрит не на Овальда, а на меня, и спрашивает, кто подтверждает, что это была ярость, а не страх.

— Алгоритм, — говорю я.

— Врач подтверждает диагноз, — говорит Рив. — Кто здесь врач?

— Здесь нет диагноза. Здесь есть факт.

— Статья четвёртая, — читает Свенссон, и голос её впервые на секунду сбивается. — Имплант не подлежит снятию.

Овальд поднимает глаза от бумаги. Молчит дольше, чем требуется. Потом кладёт ладонь на стол, и голосование проходит. Рив голосует против один из двенадцати. В коридоре после заседания я слышу, как он говорит Овальду:

— Вы штампуете людей, как накладные. Однажды это аукнется.

— Тогда мы это исправим, — отвечает Овальд.

Рода, проходящая мимо, бросает коротко: «Посмотрим, кто из вас двоих окажется прав, ты или доктор». Никто не отвечает.

Государство принимает решение быстрее, чем позволяет зрелость технологии. Я знаю это и не останавливаю процесс, не требую ещё времени. Часть меня, копившая крупицы чужого авторства ещё в лаборатории Артура, торопится увидеть систему запущенной прежде, чем кто-нибудь успеет спросить, откуда она взялась на самом деле.

Меньше чем через год председательское кресло думы переходит к Овальду. Как именно, город объясняет по-разному, и в объяснения, лежащие в его семье и в стенах думы до моего появления, я не заглядываю. Я вижу только цифру: обещание, выданное на заседании, переворачивает в думе расклад голосов, и портфель, от которого отказывались все, вдруг становится вершиной. В спорных вопросах голос Овальда с тех пор считается за два. Он ни разу не говорит мне, что обязан этим мне. Он вообще никогда не говорит, кому и чем обязан. Не любит быть должным.

Первые годы ГАМ работает на плохо совместимых поколениях дронов и протоколов. Ранние алгоритмы часто ошибаются в оценке пика, путая ужас жертвы с яростью нападавшего, панику случайного прохожего с решимостью настоящего преступника. Я читаю такие отчёты по диагонали, как читаю всё остальное в эти годы, выискивая цифры, а не имена, будущее производство, а не прошлое, которое я сжёг в печи технического крыла и с тех пор старательно не вспоминаю.

Внутри института идут постоянные споры. Инженеры старой школы требуют обязательного человеческого подтверждения перед имплантацией, новое поколение технологов доверяет алгоритму полностью и настаивает на скорости. Я, вчерашний лаборант, не создавший ни одной оригинальной инженерной идеи, оказываюсь в кресле основателя и главного архитектора системы, унаследовавшей не ясный замысел, а нагромождение компромиссов, которой предстоит определить облик целой эпохи.

Я слишком занят графиками и слишком уверен, что цифры, идущие вниз, значат больше всего, чего я ещё не вижу.

Глава III. Проценты вместо лиц

Хроника третья

Первое десятилетие Группы Автоматизации Масок вошло в архивы Мейстауна как десятилетие роста: рост числа дронов, рост зафиксированных случаев, рост цифр в отчётах, которые из года в год ложились на стол думы с одинаковой аккуратностью. Число заключённых в тюрьмах города за эти годы сократилось втрое. Число людей с застывшим, навсегда искажённым лицом выросло в той же пропорции, только в отчётах эта цифра называлась иначе: «носители», «клеймённые», а позже, в разговорной речи улиц, просто «масочники».

Законодательство о том, что считать преступлением уровня маски, переписывалось за эти годы несколько раз. В первые сезоны разные районы города трактовали его по-разному, и одни и те же проступки наказывались неодинаково, в зависимости от того, на какой стороне района они были совершены. Но постепенно формулировки унифицировались, юридический язык затвердел, как затвердевает бетон, и то, что начиналось как эксперимент с размытыми границами, превратилось в систему, которую жители Мейстауна принимали уже не как новшество, а как погоду: то, что просто есть и с чем спорить бессмысленно.

I

Первые годы у руля ГАМ я не назову годами злодейства. Это было бы слишком простым объяснением, слишком удобным для того, кто хочет закрыть главу своей жизни одним словом. Это годы искреннего, почти детского убеждения в собственной правоте. Я снижаю рецидив. Разгружаю тюрьмы. Навожу порядок в городе, который прежде тонул в преступности, и каждое утро, приходя в кабинет, вижу перед собой не тысячи изуродованных лиц, а десятки графиков, стремящихся вниз, туда, куда и полагается стремиться показателям, которых от меня ждёт государство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.