Вольт - Расширенная версия

А Саша уже развернулся и улетел, растворившись в тёмном небе над огнями Новограда, как будто его и не было. Сзади остался растерянный оцеп: люди в форме переглядывались, не зная, куда вести протокол происшествия, кого записывать в свидетели, а кого — в герои, и существовал ли вообще тот, кто спас полтора десятка жизней. Спасённые заложники выходили на улицу, жмурились от яркого света, не верили, что живы, и кто-то всё повторял, глядя в небо: «Это был не человек... это был не человек...» Над крышами ещё висела тонкая полоска дыма, подхваченная ветром, и кто-то из полицейских, молодой, смотрел на неё с минуту, а потом перекрестился и опустил голову. А Саша летел домой, и встречный ветер выдувал из головы грохот перестрелки, уступая место чему-то тревожному и новому, от чего он ещё не знал, как избавиться. Он впервые за этот вечер позволил себе подумать, что будет дальше, — и не нашёл ответа, и от этого внутри стало тихо, и пусто, и зябко, как бывает после долгого боя, когда адреналин уходит, а вместе с ним уходит и то, что держало на ногах.

Уже через полчаса репортаж с места событий показали по всем каналам Новограда. Съёмка с дрона, запись из толпы, бегущие по экрану титры, застрявшая в горле ведущей фраза «неизвестный в сине-сером костюме» — всё это видел прокурор Новограда Смирнов Андрей Олегович. Он сидел в своём кабинете с чашкой давно остывшего чая, и сухие, узловатые пальцы выстукивали по столу нервную, сухую дробь. Чай он не пил уже минут сорок, с тех самых пор, как на экране впервые мелькнула размытая фигура, поднявшаяся над крышами, и по спине прокурора пробежал холодок. Он не был трусом, не был новичком — за плечами у него лежали десятки громких дел, десятки выигранных процессов, десятки людей, отправленных за решётку твёрдой рукой, — но такого Новоград ещё не видел, и такого не увидел бы ни один город. Этот безымянный летун действовал вне всяких правил, мимо всех законов, и это было опасно, это было непозволительно, это надо было остановить. Допив холодный чай одним глотком, он поставил чашку на стол и потянулся к телефону, уже заранее зная, что скажет, и заранее злясь на собственное бессилие.

Телефон у Саши зажужжал, когда он уже открывал дверь своей квартиры, и вибрация отдалась в ладонь знакомой, тревожной дрожью. Он поднял трубку и услышал разъярённый голос, который, казалось, был готов прожечь динамик: «Ты что, пацан? Мы тебе сто раз сказали не лезть в эти проблемы!» Прокурор не здоровался и не представлялся — за эти недели они успели привыкнуть к коротким, злым разговорам, к словам, рубленным, как дрова. Саша молча выслушал поток претензий: про самосуд, про то, что он не имеет права, про то, что полиция разберётся сама, без всяких ряженых в костюмах, без всяких самозваных героев, которых никто не назначал. Внутри у него поднялась волна — давно копившаяся, твёрдая, как лёд, как броня, о которую разбивались чужие приказы. Он помолчал секунду, давая голосу остыть, сжимая трубку так, что побелели костяшки, и ответил негромко, но вкладывая в каждое слово весь свой вес: «Вы посмотрите, что творится в городе! То взрывы, то банки грабят, то магазины. Полиция еле справляется. Я помогаю вам».

«И вообще, — добавил Саша, и голос его вдруг стал спокойным, окончательным, как точка в конце долгого спора, — я не собираюсь вас слушать». Он не стал ждать ответа: нажал на отбой, положил трубку, закончив разговор первым, впервые за всё время их короткого, злого знакомства. В квартире повисла тишина, только где-то на кухне мерно, равнодушно тикал старый будильник, будто ничего и не случилось, будто не было ни захваченного магазина, ни пуль, ни детонатора, ни прокурорского крика. Саша постоял с телефоном в руке, глядя на погасший экран, на собственное смутное отражение в тёмном стекле, и почувствовал, как по спине пробежал холодок: он только что поссорился с прокурором, с человеком, который одной подписью мог перевернуть всю его жизнь, перевернуть её с ног на голову, превратить героя в преступника. Но странное дело — страшно не было. Было только глухое, спокойное, почти торжественное удовлетворение человека, который наконец сказал правду, и эта правда оказалась легче лжи, легче любого притворства.

Он понимал, что теперь у него официальные недоброжелатели, понимал, что перешёл черту, за которой его начнут преследовать не только преступники, но и те, кто должен стоять на страже закона. Телефон в руке ещё хранил тепло чужой злости, а в ушах всё ещё звучал прокурорский голос — резкий, давящий, привыкший к беспрекословному послушанию, — и Саша знал, что этот голос не успокоится, что звонок этот был лишь первым из многих, что за ним последуют другие: приглашения, повестки, вопросы, на которые не будет лёгких ответов. Он положил аппарат на стол и долго стоял в полутьме прихожей, не включая свет, не раздеваясь, привыкая к собственным мыслям, к собственному новому положению в этом мире — человека, у которого не осталось тыла. Другого пути не было: город тонул, захлёбывался в волне преступности, страха и взрывов, и кто-то должен был его спасать. Если выбор стоит между тишиной в тёплом кабинете и совестью, чистой перед собой, — Саша уже давно сделал свой выбор, и назад дороги не было, да и не хотелось.

Он стоял у окна, глядя на ночной Новоград, на россыпи огней, которые, несмотря ни на что, продолжали гореть по всему городу, гореть упрямо, как горели всегда, и чувствовал, что где-то там, в темноте, за этими огнями, начинается что-то гораздо большее, чем просто очередная ночь дежурства. Отголоски сегодняшнего боя ещё гудели в теле: ныли плечи, звенело в ушах, на языке остался привкус озона и пороха, а в пальцах — едва заметная, живая дрожь израсходованной силы. Но мысли были ясными и холодными, как ночной воздух за стеклом, и в них не было места сомнениям. Он не знал ещё, что впереди битва, из которой он вернётся другим человеком, что впереди враг сильнее его в три раза, что будут ночи без сознания среди развороченного асфальта и утра, начинающиеся со звонков о новых бедах. Но одно знал наверняка, знал всем телом, до самых костей: он готов встретить всё это — один, против всех, если понадобится, если так будет нужно этому городу. И в этом знании не было ни гордости, ни бравады — только тихая, покойная готовность, как у человека, который нашёл наконец своё место в этом мире.