ВелеДариУм. Хрупкий Баланс

И тут, среди тишины, среди безжизненного молчания фолиантов, вдруг проскальзывает одна деталь — не из книги, а из памяти. Тенезару вдруг приходит на ум не строчка из фолианта, а голос изнутри: «Ищи там, где земля перестаёт дышать». И он замирает, пальцы замирают на краю страницы. Он медленно закрывает фолиант. Не потому что нашёл, а потому что понял: он не там ищет ответ. Он там, где дети уже посмотрели ей в лицо. И теперь Тенезару придётся смотреть туда, где тишина громче любого крика.

Тенезар отбрасывает перо. Чернила расползаются кляксами — будто бумага не хочет принимать эти поиски. Он смотрит на стопки фолиантов, и в груди поднимается холодная досада: здесь нет ни строчки о Чёрной Старухе. Не просто «мало сведений» — а полное отсутствие, словно кто-то стёр её из самой памяти мира.

Тенезару во что бы то ни стало нужно найти ответ. И не только потому, что он ещё вчера должен был представить подробный отчёт директрисе Велемории. Потому что теперь это его личный интерес.

Он встаёт, и даже шаги по каменному полу звучат непривычно громко. В тишине архива это звучит как вызов.

- Если её нет в словах, — говорит он себе, — значит, надо искать там, где слова не нужны. Как же я этого не люблю…

Он подходит к стене напротив камина и касается одной из рун, высеченных в камне. Руна на стене вспыхивает тусклым серым светом. Стена с глухим шумом уходит вверх, открывая проход. Тенезар входит туда, как в свою стихию

Долго спускается по винтовой лестнице туда, где дышать практически невозможно. Туда где сам камень помнит больше, чем страницы.

Там в глубине переплетения камня и вековых корней, в нише, висит тёмное Облако Первочастиц — не дым, не туман, а что-то, сотканное из самой ткани причинности. Оно медленно пульсирует, показывая узлы событий: вот здесь судьба свернула налево, здесь кто-то сделал шаг, который изменил целую долину, здесь оборвалась нить, и мир стал другим.

Тенезар знает правила: входить в Облако — не как в комнату. Это как нырнуть в реку, где вместо воды — время. И если не держаться за свою суть, можно вернуться с чужим голосом в голове или вообще не вернуться.

Он снимает перчатку и касается края Облака. Холод пробирает до костей, обжигает и проникает. И в этот миг Тенезар видит не буквы, а узлы: тысячи тонких нитей, сплетающихся и расходящихся.

Облако обволакивает и голова Тенезара исчезает в нём. В узорах вспыхивают искры: янтарные — спокойные, зелёные — наполненные выбором, багровые — на грани гибели. Они мерцают, пульсируют, сплетаются и расходятся. А между ними, будто тени, мечутся чёрные точки — множество, хаотичные. То они почти гаснут, растворяясь в цветах, то вдруг разрастаются, пожирая соседние искры, и тут же снова съёживаются, оставляя после себя тусклый след. Тенезар ищет среди этого мерцающего хаоса след Чёрной Старухи, и поначалу кажется, что таких нитей вообще нет. Ни одной. Как будто её никогда не было.

А потом он замечает: не отсутствие нити, а исключение. В одном месте узор причинности будто обрублен, и срез свежий. Кто-то намеренно вырезал её из ткани Мира — и сделал это недавно. Или делает до сих пор.

И тут Облако реагирует. Оно не говорит словами, но в сознании Тенезара вспыхивает образ: силуэт в тёмном плаще, стоящий на границе Леса, и рядом — тот самый символ: обрыв нити с узлом, который не держит. Размытый узел. Узел есть, но он не светится, а выглядит как пятно: нити есть, но они не держат форму. Это может быть «судьба, которую размыло временем» — просто мир забыл её.

И следом приходит ощущение, от которого хочется отшатнуться: за ним наблюдают. Не из комнаты, а из самого узора.

Тенезар резко отдёргивает руку. Облако сжимается, освобождая голову, оставляя качающийся пол под ногами. Пальцы дрожат, но в глазах — не страх, а упрямое удовлетворение. В этот время в его кабинете наверху с полки падает на пол нужный фолиант.

*********

Тенезар подбирает, упавший на пол фолиант, он оказывается тяжелее, чем обычная рукопись. Видимо, от тяжести смыслов, скрытых в нём. Обложка — спрессованная кора дуба и резной замок, содержимое надёжно запечатали.

Он бережно кладёт фолиант стол. И пока Тенезар берёт связку старых ключей из тайника, его стол вспыхивает слабым свечением по бокам и меняет угол наклона для чтения фолианта. пальцы ещё чуть подрагивают после холода Облака Первочастиц.

Тряпочкой стирает и сдувает вековую пыль. Открывается название «Потерянные Судьбы». Ключи не сразу подходят, но один из них со скрипом всё же входит до конца и поворачивается. Обложка тяжёлая, будто тянет руку вниз.

Тенезар откидывает крышку — и видит множество имён. Каждое имя - живая боль, Не рассказанные истории, где каждое слово — заноза. Где видно, как чернила размазались — будто писавший не мог сдержать руку. Сотни страниц. Только имена. Тенезар листает страницы, медленно водит рукой по именам. И каждое отзывается вибрацией и вспыхивает от прикосновения — будто они взывают из бездны времён, желая быть рассказанными, услышанными.

Но Тенезар ищет одно. Он закрывает глаза и продолжает. И вот на одной странице он резко замирает. Боль пронзает всё тело, голову будто стягивают железные обручи. Тенезар морщится и открывает глаза. На странице одно имя полыхает ярче остальных. А затем вспыхивает страница, и имена исчезают. Остаётся только одно.

Мирада.

Плотоядное Дерево

1. Львы повернули головы и смотрели нам вслед:

2.Перешли 721 шаг и ВелеДариУм исчез;

3. Подарили подарки Лешему;

4. Наставник Тарган ушёл и …

Пока Отряд после обеда и отдыха сворачивается, Ладемира Вейн делает эти поспешные записи в своём блокноте. Пункт, где они чуть не утонули в Блуждающем Болоте, она сознательно не дописывает, помня о договоре. Ставит просто многоточие, и не переживает по этому поводу. Такое не забыть...

5. Мы идём к Василисе! Ура!

6. Живой Туман. У нас звериные головы. Я — Сова!

7. Тарган убил Коршуна и он оказался Скверной.

- Что пишешь?

Вопрос звучит прямо над ухом и Ладемира вздрагивает. Захлопывает блокнот и оборачивается. За ней оказывается Ярвик. Как же он иногда раздражает своей этой привычкой подкрадываться и пугать.

- Не твоё дело: - бурчит Ладемира нахмурившись: - никогда больше не подкрадывайся так ко мне. Иначе получишь.

- Ясно. А мы уже собрались и готовы идти. Но перед этим решили посмотреть в лицо страху.

- Это как?

- Пойдём посмотрим туда, где пряталась Скверна. Ну … под тем страшным деревом с вырванными корнями. Проверим, загорятся ли опять Рунозоры. Смотри все идут, кроме учителя Таргана.

- А чего я там не видел; - говорит Тарган, уже проверяя снаряжение, выходя на Тропу и оглядываясь. Посмотрите и в строй. Нам надо идти дальше.

- Ну ладно: - говорит Ладемира, видя, что все идут за Вестой к тому месту: - пойдём посмотрим.

Дерево стоит. Ровное, тяжёлое, будто всегда тут росло. Корни уходят в землю, как им и положено, без вывернутых жил, без оголённых узлов, без этой жуткой позы, когда казалось, что оно опирается на соседнее дерево, как на костыль. Даже тот самый тёмный проём между корнями и землёй — тот, где в раньше пряталось что-то с прозрачными глазами, — теперь выглядит как обычная тень. Просто щель в корнях, куда забился мох и опавшая хвоя.

Веста моргает. Один раз. Второй. Она помнит, как оно лежало. Помнит этот треск, похожий на щёлканье костей. Помнит, как Тарган сказал: «Просто дерево, которое не падает». А теперь оно... стоит. И не падает.

— Это… — шепчет Веста, и голос у неё ломается на полуслове. — Это ведь то самое дерево?

Остальные тоже останавливаются. Сначала не понимают, на что она смотрит. Потом видят. И вот тут тишина становится другой — не лесной, а пустой, как комната, из которой вынесли все вещи.

Ярвик делает шаг вперёд, будто хочет потрогать ствол, убедиться, что он настоящий. Но Тенея успевает схватить его за рукав.

— Не надо, — говорит она тихо, но твёрдо. — Оно не должно так стоять.

Лира прижимает ладонь к груди, туда, где под тканью плаща прячется Рунозор. И вдруг он чуть вздрагивает, как будто отзывается на что-то, чего они не видят.

Ладемира снова открывает свой блокнот. Пальцы дрожат, но она всё равно пишет, потому что если не записать, то покажется, что она просто сошла с ума: «Дерево, которое лежало. Теперь стоит. Как будто его никогда не вырывали».

Тарган, видя какое-то замешательство, тоже подходит ближе.

- Источник мне в душу! Все, шаг назад, живо!

Он подходит к дереву, но не вплотную. Смотрит на ствол, на землю вокруг. И видит то, что дети не замечают: по краю корней, там, где земля должна быть рыхлой, где должны быть следы того, как дерево выдирало себя, лежит тонкий слой свежего мха. Будто кто-то аккуратно прикрыл шрамы.

Он медленно поднимает взгляд на крону. И только теперь замечает: листья на этом дереве не такие, как на других. Они чуть крупнее, края рваные, будто их кто-то надкусывал. А на ветках висят странные наросты — что-то похожее на закрытые бутоны. Только бутоны эти не зелёные, а тёмно‑коричневые, почти чёрные, и на ощупь, если бы кто-то решился потрогать, показались бы влажными.

А ещё — запах. Сладковатый, густой, как перезрелый фрукт. Он не бьёт в нос, он подкрадывается: сначала кажется, что это просто Лес пахнет грибами и прелой листвой, а потом понимаешь, что рядом с деревом запах другой. Тяжёлый. Манящий.

— Назад, — тихо говорит Тарган, и в голосе такая твёрдость, что никто не спорит. — Не ближе.

Веста медленно выдыхает, будто только сейчас вспоминает, как дышать.

— Но… как? — шепчет она. — Мы же видели…

— Видели, — кивает Тарган. — И это самое важное. Мы видели. Значит, мы знаем: оно может быть другим. Может быть… неправильным.

И тут один из этих наростов чуть шевелится. Не сильно, просто дрожит, как будто внутри что-то толкается. Потом ещё один. И ещё.

Тенея первая понимает, что это не бутоны.

— Оно… просыпается, — шепчет она, и в этом шёпоте столько ужаса, что даже Ярвик не пытается пошутить.

Один из наростов раскрывается. Внутри не цветок. Внутри — тонкие, острые шипы, собранные в кольцо, как пасть. И эта «пасть» чуть подрагивает, будто пробует воздух.

Тарган делает шаг назад, не сводя глаз с Дерева.

— Отряд, — говорит он ровно. — Выходим на Тропу и идём. И не смотрите на эти… штуки. Смотрите на меня.

- Что не так с этим деревом?

- Расскажу по дороге.

Они пятятся На Тропу, не отрывая взгляда от зловещего Дерева. Выстраиваются за Вестой. И в этот момент Дерево делает то, что делает хищник, когда понимает, что его заметили: оно замирает. Только на миг. Но этого мига хватает, чтобы понять: оно не просто росло тут. Оно ждало.

Отряд шагает по тропе ровной цепочкой: Веста впереди, за ней Ярвик, Лира, Светмира, Ладемира, Тенея замыкает строй. Шаги звучат в одном ритме — без спешки, но и без промедления.

Солнце уже перевалило за полдень и клонится к закату. Конец весны — скоро лето. Тени вытягиваются поперёк Тропы, ложатся длинными тёмными полосами, будто показывают, куда ставить ногу. Воздух пахнет лесом — смолой, влажной землёй, хвоей; тот тяжёлый, сладковатый запах, что тянулся от Дерева, остаётся позади.

Тропа плавно огибает густой ельник, становится чуть прямее, будто сама хочет вести их дальше, не сбивая с пути. Веста смотрит только вперёд — на корни, на ямки, на ровные участки, считает про себя шаги, чтобы не потерять ритм. Она не оборачивается, но знает: за ней идут. Слышит тихое дыхание, шорох плащей, собранный, почти бесшумный шаг Тенеи.

Тарган держится сбоку, чуть позади Весты, присматривает за всеми. Не торопит, не подгоняет — просто идёт рядом, надёжный и спокойный, как сама тропа.

Солнце опускается всё ниже, цепляется лучами за верхушки деревьев. Тени становятся длиннее, воздух — прохладнее, но в этом уже нет угрозы, только тихий, ровный ход времени.

Отряд идёт вперёд. Просто идёт. И этого сейчас достаточно.

— А я ведь слышала… ну, когда мы сидели: - говорит на ходу Лира: - Как будто земля вздохнула. Но подумала — это ветер в корнях.

Ярвик, глядя перед собой, выдавливает:

— Оно не появилось. Оно выпрямилось. А я не видел, как оно выпрямлялось.

Тенея, тихо отвечает:

— Никто не видел.

Тарган кивает. Он надеялся избежать этого разговора и будто ставит точку:

— Значит, держим строй. И держим взгляд. Пока мы видим друг друга — оно ничего не перепишет.

- Но вы обещали нам рассказать про это Дерево.

= Обещал, но теперь думаю, стоит ли…

- Расскажите, пожалуйста…

- Ну ладно, только не сбавляйте шаг.

И ребята, как бы в ответ, шагают внимательнее и бодрее.

- Это Древо — Чертокор. И к нему вообще нельзя было подходить. Не обычное Дерево и даже не зверь. Это остаток прежней эпохи — до Великого Обновления, до нескольких Обновлений. Тогда Лес был не хранителем, а пожирателем. Они росли, пока не съедали всё живое вокруг, а потом, когда еды не осталось, начинали пожирать друг друга, как планеты в пустоте. — И оно… до сих пор такое?

Тарган коротко кивает, не оборачиваясь:

— Да. Только теперь их почти не осталось. Обновления изменили саму суть Земли, и эти деревья не смогли жить по новым законам. Стали меньше. Они выживают там, где реальность тоньше, где старые правила ещё имеют силу.

Их корни Земля отвергает — потому Чертокор не может подолгу стоять на одном месте. — Тарган на секунду запинается, будто подбирает слово, которое не хочется произносить. — Там, где есть возможность для охоты.

— А оно… до сих пор такое? — снова тихо спрашивает Лира.

Тарган кивает, не оборачиваясь:

— Да. Но это Дерево… оно особенное. Оно долго стояло на краю земель мороков. Его не просто терпели — его держали. Специально.

Отряд будто чуть плотнее сбился в цепочку. Даже шаги стали тише.

— Держим строй, — ровно сказал Тарган. — Не растягиваемся.

Но дети не могли не спросить.

— Держали… зачем? — прошептала Веста.

— Чтобы кормить. Мороки скармливали ему преступников после суда. И как наказание, и как порядок. Чтобы страх был на виду. Чтобы каждый знал: шагнёшь за черту — и Лес заберёт тебя по праву.

Лира невольно прижимает ладонь к груди, туда, где под тканью плаща прячется Рунозор. Он чуть дрожит будто тоже не хочет слушать эти слова.

Ярвик сглотнул, но голос у него всё равно вышел хриплым:

— То есть… оно помнит?

— Не просто помнит, — тихо сказал Тарган. — Оно впитывает. Хранит души тех, кого поглотило. Их страхи, злость и … страдания. И пока оно стоит, оно тянет этот порядок за собой. Тянет старые правила. Вот почему к нему нельзя подходить. Вот почему нельзя вдыхать этот запах и верить, что он сладкий.

Где-то позади, там, где осталось Дерево, что-то щёлкнуло — будто один из наростов сжался, как пасть, разочарованная тем, что добыча ушла. Никто не обернулся. Никто не хотел проверять.

Тенея идёт замыкающей и вдруг чуть замедляется, будто хочет оглянуться. Тарган это замечает краем глаза и, не повышая голоса, коротко бросает:

— Не оглядывайся. Мы уходим от него, а не к нему.

Тенея кивает и снова попадает в шаг.

Потом Тарган чуть помолчал, будто решал, стоит ли добавлять ещё что-то. Но раз уж они это увидели, раз уж почувствовали, пусть знают и конец этой истории.

— Потом законы у мороков изменились, — произнёс он ровно, почти буднично, и от этой будничности слова прозвучали ещё тяжелее. — Стали гуманнее. Перестали казнить преступников. И у Чертокора не осталось пищи.

Ладемира тихо выдыхает, будто только сейчас понимает что-то важное:

— Значит, оно… голодное?

Тарган коротко кивает:

— Да. И от этого — неприкаянное. Не знает, куда себя деть. Оно не ищет справедливости, не мстит. Оно просто тянет к себе всё, что может, потому что привыкло, что ему должны приносить. Привыкло, что мир обязан его кормить. А мир перестал. И теперь оно злится не на кого-то конкретно — оно злится на сам порядок вещей. И оно … охотится!

Ярвик вдруг тихо пробормотал:

— Как будто его предали…

Тарган на это ничего не отвечает сразу. Только чуть замедляет шаг, чтобы идти ровно с Вестой, и говорит не громко, но так, чтобы услышали все:

— Это не повод его жалеть. То, что его лишили привычной пищи, не делает его добрее. Оно не научилось жить по-новому. Оно просто ждёт, что кто-то снова начнёт приносить ему жертвы.

Веста вдруг поняла, что слишком сильно стискивает кулаки. Она чуть разжала пальцы и тихо, почти про себя, сказала:

— Я не хочу, чтобы оно кого-то съело.

— И не съест, — спокойно отвечает Тарган. — Пока мы вместе, у него не выйдет.

Он чуть приподнимает руку — просто знак держаться ближе, не терять друг друга из виду Просто плечо к плечу.

— Дальше, — сказал он. — Держимся плотнее.

И Отряд идёт. Не торопясь, но и не медля. Просто вперёд, шаг за шагом, туда, где Лес уже не пахнет сладкой гнилью, а пахнет смолой и хвоей. Туда, где впереди их ждёт Терем Василисы.

Древо Чертокор осталось где‑то позади, в другом куске Леса — будто и не было его вовсе. Птицы поют, всегда чему-то радуясь. Тропа извивается и манит.

Ярвик чуть улыбается:

— Ну вот. А я боялся, что оно за нами попрётся.

Веста тихо фыркает, но в этом фырканье — облегчение:

— Оно не зверь. Оно просто… стояло.

Лира опускает руку от груди: Рунозор больше не дрожит.

Тенея вздыхает, будто сбрасывает тяжёлый плащ. Даже Ладемира чуть расслабляет плечи — будто сама себе разрешает не держать всё в голове.

Тарган не торопит, не подгоняет. Просто идёт рядом, спокойный, как сама Тропа. И на миг кажется: худшее позади, Лес снова обычный, а впереди — только дорога к терему Василисы.

И тут Веста замирает. Светмира спотыкается, врезается в Ярвика. У Лиры распахиваются глаза — она снова забывает, как дышать. Отряд застывает.

Перед ними, чуть в стороне от Тропы, стоит то самое Дерево, будто притаилось у края пути. Тяжёлое, неподвижное, с рваными листьями и тёмными наростами, похожими на закрытые пасти. Оно не преграждает дорогу, но смотрит на Отряд — так, будто знает, что они всё равно его заметят.

Ярвик выдыхает:

— Да не может быть…

Лира снова прижимает ладонь к груди — Рунозор вздрагивает.

Тенея шепчет:

— Мы же ушли…

— Да как оно вообще могло… — оглядываясь, шепчет Ладемира.

Тарган встаёт между Отрядом и Древом:

— Не на него смотрите. На меня. Мы помним, как оно лежало. Значит, знаем, что оно может встать. А раз знаем — не дадим ему нас обмануть. Просто пройдём мимо.

Он делает шаг вперёд — и Отряд идёт за ним, плечом к плечу.

— Я сказал — не смотреть на него. Дети отворачивают взгляд: кто вперёд, кто под ноги. Идут молча, затаив дыхание. Шаг медленный, потом чуть быстрее, когда Дерево остаётся позади.

Только когда Тропа сворачивает и Чертокор исчезает из вида, можно наконец выдохнуть. Солнце садится. Тени ложатся поперёк Тропы, как барьеры, которые нужно просто перешагнуть. Они идут дальше.

- Оно же не могло съесть Элиана Светлячка?

- Так! А вот эти идеи ты прекращай... : - бурчит Тарган.

Отряд идёт дальше — уже не бодро, но и не медленно: так, будто каждый шаг должен подтверждать, что Тропа настоящая. Шаги чуть сбивчивые, все стараются держать темп, будто скорость поможет уйти не только от Чертокора, но и от самого чувства, что реальность умеет меняться.

Веста впереди считает про себя шаги, чтобы удержать ритм и не дать мыслям разбежаться. Тарган идёт сбоку, чуть позади, и время от времени роняет короткие фразы — просто чтобы его голос звучал в тишине:

— Держим строй. Не растягиваемся. Если станет тяжело — скажите.

Ярвик косится по сторонам, пытается пошутить, чтобы сбросить холод: — Ну, если опять появится, я хотя бы теперь знаю, что это не просто Дерево. Никто не смеётся. Все просто кивают. Да, теперь мы знаем, и от этого не легче.

Лира прижимает ладонь к груди: Рунозор не дрожит, но под пальцами — тихое, упорное тепло, будто он тоже старается держаться. Она шепчет почти беззвучно:

— Мы помним. Мы помним, как оно лежало.

Тенея замыкает строй, смотрит только вперёд — на спины, на плащи, на то, как Светмира держится поближе к Ярвику, почти касаясь его плеча рукавом. Никто не оглядывается. Никто не хочет проверять, не тянется ли за ними тень.

Солнце садится ниже, тени вытягиваются поперёк Тропы, будто пытаются зацепить взгляд. Но Отряд не поддаётся: идёт плечом к плечу, не теряя друг друга из виду.

И вдруг совсем рядом из густоты Леса раздаётся душераздирающий крик.

Крик рвёт тишину так, будто сам Лес распахнул пасть. Отряд замирает на миг, как по команде. Ноги сковывает от первобытного, колючего ужаса, который бьёт под дых. Даже Веста, не сводившая глаз с Тропы, дёргается, будто её толкнули в спину.

Тарган вскидывает руку вперёд, как щит:

— Стоять. Не разбегаться.

Крик повторяется. И в крике этом - и страх, и боль, и отчаяние. Все испуганно переглядываются. А Тарган вздохнув бормочет:

- Ну что ж… На этот раз так просто мимо не пройдёшь.

С Тропы сходить нельзя, но и равнодушно пройти мимо тоже нельзя.

Крик уже не прекращается, каждое мгновение может прекратиться, и это значит, что будет уже поздно - помочь надо, но опасно.

Тарган вынимает волшебную верёвку и кидает конец Весте.

- Вяжите крепко к дереву и держитесь.

Верёвка привязана. Ребята крепко вцепились и серебристая нить в льняных волокнах вспыхивает, показывая готовность вытянуться на сколько нужно…

- Так, держитесь крепко. Посмотрим, что там случилось.

И Отряд сворачивает с Тропы туда где зелень, корни переплетены создавая непроходимость. Что-то приставучее и колючее пытается зацепиться за ноги и плащи, но и уважительно расплетается и скользит перед магией «Шагов ветра» и «Крыльев тишины». За густой зеленью перед ними открывается жуткая картина. То самое Древо Чертокор. Оно снова впереди. Только теперь в его хищных корнях и лапах барахтается оленёнок. Глаза оленёнка огромные и тёмные, как две капли воды в лесной тени, и он пытается встать, но корни тянут его вниз. И это он кричит почти как человек.

- Ну вот… Хищник встретил свою добычу...: - вздыхает Тарган: - Может от нас теперь отстанет...

Тарган смотрит на оленёнка, и в его взгляде нет ни гнева, ни жалости — только холодное, выжженное годами понимание устройства этого Леса.

— В Лесу всегда кто-то кого-то ест, — говорит он тихо, но так, что слова падают, как камни на лёд, и звенят. — Это не зло и не справедливость. Это просто порядок вещей. И если мы сейчас нарушим его, мы не спасём мир — мы дадим ему новый, куда более страшный закон. Закон, по которому это Древо будет охотиться дальше.

Ярвик дёргается, будто от удара.

— Порядок?! — выкрикивает он, и голос у него срывается от того, что внутри что-то ломается. — Вы называете это порядком?! Он кричит! Он живой!

Веста не кричит. Она стоит, стиснув кулаки, и по её щеке катится слеза — первая, но не последняя. Она не вытирает её, будто стыдится даже этого движения, будто если она вытрет, то станет такой же равнодушной, как этот Лес.

— Я не хочу такого порядка, — шепчет она, и в этом шёпоте столько боли, что даже тени будто становятся гуще. — Я не хочу, чтобы мы просто стояли и смотрели.

Лира больше не спорит. Слезы у неё не текут — они стоят в глазах, как тёмная вода, в которой отражается всё: и крик оленёнка, и холодные слова Таргана, и её собственное бессилие. Она прижимает ладонь к груди, туда, где Рунозор пульсирует в такт её сердцу — быстро, отчаянно, будто тоже хочет крикнуть: «Нельзя просто стоять!»

— Я слышу его, — вдруг тихо говорит Лира, и голос её дрожит, как натянутая струна. — Он не просто кричит. Он зовёт. И я не могу… я не могу притворяться, что не слышу.

Тенея не плачет. Она стоит прямо, будто пытается удержать равновесие всего отряда одной своей неподвижностью. Но в её глазах ледяная боль: она понимает Таргана, но не может принять его правоту.

— Если мы уйдём, — говорит она, и каждое слово даётся ей с усилием, — мы станем частью этого порядка. Мы станем теми, кто прошёл мимо.

Ладемира крепче вцепляется в верёвку. Её пальцы побелели, но голос звучит ровно — не потому что ей всё равно, а потому что она пытается быть той, кто удержит остальных от падения.

— Мы не можем спасти всех, — тихо говорит она, и в этих словах столько горечи, что они звучат как признание поражения. — Если мы пойдём туда, мы можем не вернуться. А тогда никто не дойдёт до Василисы. Никто не расскажет.

Оленёнок снова кричит — и крик этот уже не такой громкий, будто силы уходят из него капля за каплей.

Тарган не отводит взгляда. Он не пытается заглушить крик, не пытается сделать вид, что его нет. Он просто смотрит на детей и говорит то, что им невыносимо слышать: — Я знаю, что вы плачете не от страха. Вы плачете от того, что мир оказался не таким, каким вы хотели его видеть. Но именно поэтому нельзя сейчас поддаваться слезам. Слезы делают нас живыми, но здесь они могут сделать нас мёртвыми.