Дом душ. Великий бог Пан

– Должно быть, и вправду. Но что случилось в прошлое воскресенье?

– Это самое удивительное. Я заметила, что Элис сегодня утром вела себя как-то странно; она дольше мыла посуду после завтрака и довольно резко ответила мне, когда я позвала ее, чтобы спросить, когда она будет готова помочь мне со стиркой; и когда я зашла на кухню по какому-то делу, я заметила, что она выполняет свою работу с угрюмым видом. Тогда я спросила ее, в чем дело, и тут все и выяснилось. Я едва поверила своим ушам, когда она пробормотала что-то о том, что миссис Марри думает, будто она может устроиться гораздо лучше; но я задавала ей один вопрос за другим, пока не вытянула из нее все. Это только показывает, какие глупые и пустоголовые эти девушки. Я сказала ей, что она ничем не лучше флюгера. Если ты мне поверишь, эта ужасная старуха стала совсем другим человеком, когда Элис пошла к ней на днях. Почему, не могу себе представить, но так оно и было. Она сказала девушке, какая она красивая, какая у нее аккуратная фигура, как хорошо она ходит, и как она знала многих девушек, не вполовину таких умных или красивых, зарабатывающих по двадцать пять или тридцать фунтов в год, и в хороших семьях. Кажется, она вдавалась во всевозможные подробности и делала сложные расчеты того, сколько она сможет сэкономить, «у приличных людей, которые не скупятся, не экономят и не запирают все в доме», а потом пустилась в лицемерные разглагольствования о том, как она любит Элис и как она сможет спокойно лечь в могилу, зная, как счастлив будет ее дорогой Джордж с такой хорошей женой, и о том, как ее сбережения от хорошей зарплаты помогут им обустроить свой маленький дом, закончив словами: «И, если ты последуешь совету старой женщины, дорогая, не пройдет и много времени, как ты услышишь свадебные колокола».

– Понимаю, – сказал Дарнелл, – и итог всего этого, я полагаю, в том, что девушка совершенно недовольна?

– Да, она такая молодая и глупая. Я поговорила с ней, напомнила ей, какой противной была старая миссис Марри, и сказала, что она может сменить место и сменить к худшему. Думаю, я убедила ее, по крайней мере, спокойно все обдумать. Знаешь, что это, Эдвард? У меня есть идея. Я считаю, что эта злая старуха пытается заставить Элис уйти от нас, чтобы потом сказать сыну, какая она непостоянная; и, полагаю, она бы сочинила какую-нибудь из своих глупых старых пословиц: «Жена переменчива – жизнь мучительна» или какую-нибудь подобную чушь. Ужасная старуха!

– Что ж, – сказал Дарнелл, – надеюсь, она не уйдет, ради тебя. Для тебя это была бы такая морока – искать новую служанку.

Он снова набил трубку и спокойно закурил, немного отдохнув после пустоты и тягот дня. Французское окно было широко открыто, и теперь, наконец, донесся порыв бодрящего воздуха, настоянного ночью на тех деревьях, что еще сохраняли зелень в этой засушливой долине. Песня, которую Дарнелл слушал с восторгом, а теперь и ветерок, который даже в этом сухом, мрачном пригороде все еще нес весть о лесе, вызвали в его глазах сон, и он размышлял о вещах, которые его губы не могли выразить.

– Она, должно быть, и впрямь злобная старуха, – сказал он наконец.

– Старая миссис Марри? Конечно, она такая, эта вредная старушенция! Пытается увести девушку с удобного места, где она счастлива.

– Да, и не любить Хэмптон-Корт! Это больше всего говорит о том, какая она плохая.

– Он прекрасен, не правда ли?

– Я никогда не забуду, как впервые его увидел. Это было вскоре после того, как я начал работать в Сити, в первый год. У меня был отпуск в июле, и я получал такое маленькое жалованье, что не мог и думать о поездке на море или о чем-то подобном. Помню, один из коллег хотел, чтобы я поехал с ним в пеший поход по Кенту. Мне бы это понравилось, но денег бы не хватило. И знаешь, что я сделал? Я тогда жил на Грейт-Колледж-стрит, и в первый же день отпуска я проспал до самого обеда, а потом весь день валялся в кресле с трубкой. Я купил новый сорт табака – шиллинг и четыре пенса за двух-унцевую пачку – гораздо дороже, чем я мог себе позволить, и наслаждался им безмерно. Было ужасно жарко, и когда я закрыл окно и опустил красную штору, стало еще жарче; к пяти часам комната была как печь. Но я был так рад, что не нужно идти в Сити, что мне было все равно, и время от времени я читал отрывки из одной странной старой книги, которая принадлежала моему покойному отцу. Я не мог понять, о чем там говорится, но это как-то подходило, и я читал и курил до самого чая. Потом я пошел прогуляться, думая, что немного свежего воздуха перед сном мне не повредит; и я побрел куда глаза глядят, не особо обращая внимания на то, куда иду, сворачивая то туда, то сюда, как вздумается. Я, должно быть, прошел мили и мили, и многие из них – кругами, как говорят, делают в Австралии, если заблудятся в буше; и я уверен, что не смог бы повторить тот же самый путь ни за какие деньги. Как бы то ни было, я все еще был на улицах, когда спустились сумерки, и фонарщики бегали от одного фонаря к другому. Это была чудесная ночь. Жаль, что тебя там не было, дорогая.

– Я тогда была совсем маленькой девочкой.

– Да, полагаю. Что ж, это была чудесная ночь. Помню, я шел по маленькой улочке с маленькими серыми домиками, все одинаковые, со штукатурными карнизами и дверными косяками; на многих дверях были медные таблички, и на одной было написано «Изготовитель ракушечных шкатулок», и я был очень рад, так как часто задавался вопросом, откуда берутся эти шкатулки и прочие вещи, которые покупаешь на море. Несколько детей играли на дороге с каким-то мусором, а в маленьком пабе на углу пели мужчины, и я случайно поднял глаза и заметил, в какой чудесный цвет окрасилось небо. Я видел его и после, но не думаю, что оно когда-либо было таким, как в ту ночь, – темно-синим, сияющим, как фиалка, – таким, говорят, бывает небо в чужих странах. Не знаю почему, но от этого неба или чего-то еще мне стало как-то не по себе; все вокруг словно изменилось, так, что я не мог понять. Помню, я рассказал одному старому джентльмену, которого я тогда знал, – другу моего покойного отца, он умер лет пять, если не больше, назад, – о том, что я чувствовал, и он посмотрел на меня и сказал что-то о волшебной стране; я не знаю, что он имел в виду, и, наверное, я не смог толком объяснить. Но, знаешь, на мгновение или два я почувствовал, будто эта маленькая улочка прекрасна, и шум детей и мужчин в пабе, казалось, сливался с небом и становился его частью. Знаешь это старое выражение «словно по воздуху ступать», когда радуешься? Так вот, я действительно так себя чувствовал, когда шел, – не совсем как по воздуху, конечно, но словно тротуар был бархатным или каким-то очень мягким ковром. А потом – я полагаю, это все было моим воображением – воздух, казалось, заблагоухал, как ладан в католических церквях, и дыхание мое стало прерывистым и сбивчивым, как бывает, когда чем-то очень взволнован. Я чувствовал себя совершенно иначе, чем когда-либо до или после.

Дарнелл внезапно замолчал и поднял глаза на жену. Она смотрела на него с приоткрытыми губами, с жадными, удивленными глазами.

– Надеюсь, я не утомляю тебя, дорогая, всей этой историей ни о чем. У тебя был утомительный день с этой глупой девчонкой; не лучше ли тебе пойти спать?

– О нет, пожалуйста, Эдвард. Я совсем не устала. Мне так нравится, когда ты так говоришь. Пожалуйста, продолжай.

– Ну, после того, как я прошел еще немного, это странное чувство, казалось, начало угасать. Я сказал «немного», и мне действительно казалось, что я шел минут пять, но я посмотрел на часы как раз перед тем, как свернуть на ту улочку, а когда посмотрел снова, было одиннадцать часов. Я, должно быть, прошел около восьми миль. Я едва поверил своим глазам и подумал, что мои часы сошли с ума; но потом выяснилось, что они идут совершенно правильно. Я не мог этого понять, и не могу до сих пор; уверяю тебя, время пролетело так, словно я прошел по одной стороне Эдна-роуд и вернулся по другой. Но вот я оказался на открытой местности, прохладный ветер дул на меня из леса, и воздух был полон тихих шелестящих звуков, и пения птиц из кустов, и журчания маленького ручейка, который протекал под дорогой. Я стоял на мосту, когда достал часы и зажег восковую спичку, чтобы посмотреть время; и вдруг я понял, какой странный это был вечер. Все было так непохоже, понимаешь, на то, что я делал всю свою жизнь, особенно за год до этого, и почти казалось, что я не могу быть тем человеком, который каждое утро ходил в Сити и каждый вечер возвращался оттуда, написав кучу неинтересных писем. Это было похоже на то, как будто тебя внезапно перебросили из одного мира в другой. Ну, я как-то нашел дорогу назад, и по пути решил, как я проведу свой отпуск. Я сказал себе: «У меня тоже будет пеший поход, как у Феррарса, только мой будет походом по Лондону и его окрестностям», и я все это решил, когда вошел в дом около четырех часов утра, и солнце уже светило, а на улице было почти так же тихо, как в лесу в полночь!

– Я думаю, это была отличная идея. Ты совершил свой поход? Ты купил карту Лондона?

– Поход я совершил. Карту я не покупал; это бы все испортило, как-то; видеть все нанесенным, названным и измеренным. Я хотел чувствовать, что иду туда, где никто до меня не был. Это же ерунда, правда? Как будто в Лондоне, или в Англии, если на то пошло, могут быть такие места.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду; ты хотел чувствовать себя так, словно отправляешься в какое-то исследовательское путешествие. Не так ли?

– Именно, это я и пытался тебе сказать. Кроме того, я не хотел покупать карту. Я составил карту сам.

– Что ты имеешь в виду? Ты составил карту из головы?

– Я расскажу тебе об этом позже. Но ты действительно хочешь услышать о моем большом путешествии?

– Конечно, хочу; это, должно быть, было восхитительно. Я считаю это самой оригинальной идеей.

– Ну, я был полон энтузиазма, и то, что ты только что сказала об исследовательском путешествии, напоминает мне о том, что я чувствовал тогда. Когда я был мальчиком, я ужасно любил читать о великих путешественниках – я полагаю, все мальчики любят – и о моряках, которых сбило с курса, и они оказались в широтах, где еще не плавал ни один корабль, и о людях, которые открывали чудесные города в чужих странах; и весь второй день моего отпуска я чувствовал себя так же, как когда читал эти книги. Я встал довольно поздно. Я смертельно устал после всех тех миль, что прошел; но когда я закончил завтрак и набил трубку, я прекрасно провел время. Это была такая ерунда, знаешь ли; как будто в Лондоне могло быть что-то странное или чудесное.

– А почему бы и нет?

– Ну, не знаю; но я потом думал, каким же глупым юнцом я, должно быть, был. Во всяком случае, у меня был замечательный день, я планировал, что буду делать, наполовину воображая – прямо как ребенок, – что не знаю, где могу оказаться или что может со мной случиться. И я был безмерно рад думать, что это все моя тайна, что никто другой об этом ничего не знает, и что, что бы я ни увидел, я сохраню это при себе. Я всегда так относился к книгам. Конечно, я любил их читать, но мне казалось, что, если бы я был первооткрывателем, я бы держал свои открытия в секрете. Если бы я был Колумбом, и если бы это было возможно, я бы открыл Америку в одиночку и никогда бы никому об этом не сказал ни слова. Представь себе! Как было бы прекрасно гулять по своему городу, разговаривать с людьми и все время думать о том, что ты знаешь о великом мире за морями, о котором никто другой и не мечтает. Мне бы это очень понравилось!

– И именно это я чувствовал по поводу похода, который собирался совершить. Я решил, что никто не должен знать; и так, с того дня и до этого, никто не слышал об этом ни слова.

– Но ты мне расскажешь?

– Ты – другое дело. Но я не думаю, что даже ты услышишь все; не потому, что я не хочу, а потому, что я не могу рассказать о многом из того, что видел.

– Вещи, которые ты видел? Значит, ты действительно видел в Лондоне чудесные, странные вещи?

– Ну, и да, и нет. Все, или почти все, что я видел, стоит на месте, и сотни тысяч людей видели те же самые достопримечательности – было много мест, которые ребята в конторе прекрасно знали, как я выяснил позже. А потом я прочитал книгу под названием «Лондон и его окрестности». Но (не знаю, почему так) ни люди в конторе, ни авторы книги, кажется, не видели того, что видел я. Вот почему я перестал читать эту книгу; она, казалось, вынимала жизнь, настоящее сердце из всего, делая это сухим и глупым, как чучела птиц в музее.

– Я думал о том, что собираюсь делать, весь тот день и лег спать рано, чтобы быть свежим. Я удивительно мало знал о Лондоне, на самом деле; хотя, за исключением редкой недели то там, то сям, я провел всю свою жизнь в городе. Конечно, я знал главные улицы – Стрэнд, Риджент-стрит, Оксфорд-стрит и так далее – и я знал дорогу в школу, в которую ходил, когда был мальчиком, и дорогу в Сити. Но я просто придерживался нескольких троп, как говорят, делают овцы в горах; и это еще больше облегчало мне возможность вообразить, что я собираюсь открыть новый мир.

Дарнелл прервал свой рассказ. Он пристально посмотрел на жену, чтобы увидеть, не утомил ли он ее, но ее глаза смотрели на него с неослабевающим интересом – можно было бы даже сказать, что это были глаза человека, который жаждал и наполовину ожидал быть посвященным в тайны, который не знал, какое великое чудо должно было быть явлено. Она сидела спиной к открытому окну, обрамленная сладким сумраком ночи, словно художник повесил за ней занавес из тяжелого бархата; и работа, которой она занималась, упала на пол. Она поддерживала голову обеими руками, прижав руки к вискам, и ее глаза были подобны родникам в лесу, о котором Дарнелл мечтал ночью и днем.

– И все странные сказки, которые я когда-либо слышал, были в моей голове в то утро, – продолжал он, словно продолжая мысли, которые наполняли его ум, пока его губы молчали. – Я лег спать рано, как я тебе говорил, чтобы как следует отдохнуть, и я завел будильник, чтобы он разбудил меня в три часа, чтобы я мог отправиться в путь в час, совершенно необычный для начала путешествия. В мире царила тишина, когда я проснулся, еще до того, как зазвонил будильник, чтобы меня разбудить, а потом птица начала петь и щебетать на вязе, который рос в соседнем саду, и я выглянул в окно, и все было тихо, и утренний воздух вливался чистый и сладкий, каким я его никогда раньше не знал. Моя комната была в задней части дома, и в большинстве садов были деревья, и за этими деревьями я мог видеть задние стены домов следующей улицы, поднимающиеся, как стена старого города; и пока я смотрел, взошло солнце, и великий свет вошел в мое окно, и начался день.

– И я обнаружил, что, как только я вышел за пределы знакомых мне улиц, ко мне вернулось то странное чувство, которое посетило меня двумя днями ранее. Оно было не таким сильным, улицы больше не пахли ладаном, но все же его было достаточно, чтобы показать мне, какой странный мир я прохожу мимо. Были вещи, которые можно видеть снова и снова на многих лондонских улицах: виноградная лоза или фиговое дерево на стене, поющий в клетке жаворонок, любопытный куст, цветущий в саду, странная форма крыши или балкон с необычной решеткой из железа. Едва ли найдется улица, где вы не увидите ту или иную из таких вещей; но в то утро они предстали перед моими глазами в новом свете, как будто на мне были волшебные очки из сказки, и точно так же, как человек в сказке, я шел и шел в этом новом свете. Я помню, как шел по дикой местности на возвышенности; там были лужи воды, сияющие на солнце, и большие белые дома посреди темных, качающихся сосен, а потом на повороте высоты я вышел на маленькую тропинку, которая уходила в сторону от главной дороги, тропинку, которая вела в лес, и на тропинке стоял маленький старый тенистый домик с башенкой на крыше и крыльцом из решетки, все тусклое и выцветшее до цвета моря; а в саду росли высокие белые лилии, точно такие же, как мы видели в тот день, когда ходили смотреть на старые картины; они сияли, как серебро, и наполняли воздух своим сладким ароматом. Именно оттуда, от того дома, я увидел долину и высокие места, далекие, в солнечном свете. Так, как я говорю, я шел «и шел», по лесам и полям, пока не пришел в маленький городок на вершине холма, городок, полный старых домов, склонившихся до земли под тяжестью лет, и утро было таким тихим, что синий дым поднимался прямо в небо со всех крыш, таким тихим, что я слышал далеко внизу, в долине, песню мальчика, который пел старую песню, идя по улицам в школу, и когда я проходил через пробуждающийся город, под старыми, серьезными домами, начали звонить церковные колокола.

– Вскоре после того, как я оставил этот город позади, я нашел Неведомую дорогу. Я увидел, как она ответвляется от пыльной главной дороги, и она выглядела такой зеленой, что я свернул на нее, и скоро почувствовал, будто действительно попал в новую страну. Я не знаю, была ли это одна из тех дорог, которые делали древние римляне, о которых мне рассказывал отец; но она была покрыта густым, мягким дерном, и высокие живые изгороди по обеим сторонам выглядели так, словно их не трогали сто лет; они выросли такими широкими, высокими и дикими, что смыкались над головой, и я мог лишь мельком видеть страну, через которую я проходил, как проходят во сне. Неведомая дорога вела меня все дальше и дальше, вверх и вниз по холмам; иногда заросли роз становились такими густыми, что я едва мог пробраться между ними, а иногда дорога расширялась в лужайку, и в одной долине через нее протекал ручей, перекрытый старым деревянным мостом. Я устал и нашел мягкое и тенистое место под ясенем, где, должно быть, проспал много часов, потому что, когда я проснулся, был уже поздний вечер. Так что я пошел дальше, и наконец зеленая дорога вышла на главную, и я поднял глаза и увидел другой город на высоком месте с большой церковью в центре, и когда я подошел к нему, изнутри доносились звуки большого органа, и пел хор.

В голосе Дарнелла, когда он говорил, звучал такой восторг, что его рассказ почти превратился в песню, и он глубоко вздохнул, когда слова закончились, наполненный мыслью о том далеком летнем дне, когда какое-то волшебство наполнило все обычные вещи, преобразив их в великое таинство, заставив земные дела сиять огнем и славой вечного света.

И какой-то отблеск этого света сиял на лице Мэри, когда она сидела неподвижно на фоне сладкого мрака ночи, ее темные волосы делали ее лицо еще более сияющим. Она немного помолчала, а потом заговорила:

– О, дорогой, почему ты так долго ждал, чтобы рассказать мне эти чудесные вещи? Я думаю, это прекрасно. Пожалуйста, продолжай.

– Я всегда боялся, что это все ерунда, – сказал Дарнелл. – И я не знаю, как объяснить то, что я чувствую. Я не думал, что смогу сказать столько, сколько сказал сегодня вечером.

– И так было день за днем?

– На протяжении всего похода? Да, я думаю, каждое путешествие было удачным. Конечно, я не заходил так далеко каждый день; я слишком уставал. Часто я отдыхал весь день и выходил вечером, после того как зажигали фонари, и то всего на милю или две. Я бродил по старым, тусклым площадям и слышал, как ветер с холмов шепчет в деревьях; и когда я знал, что нахожусь в пределах досягаемости какой-нибудь большой сверкающей улицы, я погружался в тишину переулков, где был почти единственным прохожим, и фонари были так редки и тусклы, что, казалось, испускали тени вместо света. И я медленно ходил взад и вперед, может быть, по часу, по таким темным улицам, и все это время я чувствовал то, о чем я тебе говорил, – что это моя тайна, что тень, и тусклые огни, и прохлада вечера, и деревья, похожие на темные низкие облака, – все это было моим, и только моим, что я живу в мире, о котором никто другой не знает, в который никто не может войти.

– Я помню одну ночь, когда я зашел дальше. Это было где-то на дальнем западе, где есть сады и огороды, и большие широкие лужайки, которые спускаются к деревьям у реки. В ту ночь взошла огромная багровая луна, пробиваясь сквозь туманы заката и тонкие, прозрачные облака, и я брел по дороге, которая проходила через сады, пока не дошел до небольшого холма, над которым сияла луна, как огромная роза. Потом я увидел, как между мной и луной проходят фигуры, одна за другой, длинной вереницей, каждая согнувшись вдвое, с большими мешками на плечах. Один из них пел, и тут посреди песни я услышал ужасный пронзительный смех, тонким, трескучим голосом очень старой женщины, и они исчезли в тени деревьев. Я полагаю, это были люди, идущие на работу или возвращающиеся с работы в садах; но как это было похоже на кошмар!

– Я не могу тебе рассказать о Хэмптоне; я никогда не закончу говорить. Я был там однажды вечером, незадолго до того, как закрыли ворота, и людей было очень мало. Но серо-красные, безмолвные, гулкие дворы, и цветы, погружавшиеся в дрему с наступлением ночи, и темные тисы и призрачные статуи, и далекие, неподвижные водные глади под аллеями; и все это таяло в синей дымке, все скрывалось от глаз, медленно, верно, как будто опускали покрывала, одно за другим, на великой церемонии! О, дорогая, что это могло значить? Далеко, за рекой, я услышал, как мягко прозвенел колокол три раза, и еще три раза, и снова три раза, и я отвернулся, и мои глаза были полны слез.

– Я не знал, что это, когда пришел туда; я только потом выяснил, что это, должно быть, был Хэмптон-Корт. Один из парней в конторе сказал мне, что он водил туда девушку из чайной, и они отлично повеселились. Они заблудились в лабиринте и не могли выбраться, а потом пошли кататься по реке и чуть не утонули. Он сказал мне, что в галереях есть несколько пикантных картин; его девушка визжала от смеха, так он сказал.

Мэри совершенно проигнорировала это отступление.

– Но ты сказал мне, что составил карту. На что она была похожа?

– Я покажу ее тебе как-нибудь, если захочешь посмотреть. Я отметил все места, где я был, и сделал знаки – что-то вроде странных букв, – чтобы напомнить мне о том, что я видел. Никто, кроме меня, не мог бы ее понять. Я хотел рисовать картинки, но я никогда не учился рисовать, поэтому, когда я пробовал, ничего не получалось так, как я хотел. Я пытался нарисовать тот город на холме, в который пришел вечером первого дня; я хотел нарисовать крутой холм с домами наверху, и посредине, но высоко над ними, большую церковь, всю в шпилях и башенках, а над ней, в воздухе, чашу с исходящими от нее лучами. Но это не увенчалось успехом. Я сделал очень странный знак для Хэмптон-Корта и дал ему имя, которое придумал сам.

Дарнеллы избегали взгляда друг друга, когда сидели за завтраком на следующее утро. Воздух за ночь посветлел, потому что на рассвете прошел дождь; и небо было ярко-синим, с огромными белыми облаками, плывущими по нему с юго-запада, и свежий и радостный ветер дул в открытое окно; туманы исчезли. И с туманами, казалось, исчезло и то чувство странного, которое владело Мэри и ее мужем накануне вечером; и когда они смотрели на ясный свет, они едва могли поверить, что один говорил, а другой слушал несколько часов назад истории, очень далекие от обычного течения их мыслей и их жизни. Они робко переглядывались и говорили о самых обыденных вещах: о том, будет ли Элис развращена коварной миссис Марри, или сможет ли миссис Дарнелл убедить девушку, что старухой, должно быть, движут худшие мотивы.

– И я думаю, на твоем месте, – сказал Дарнелл, выходя, – я бы зашел в магазин и пожаловался на их мясо. Последний кусок говядины был далеко не на высоте – в нем полно жил.