Колдунья и палач

– Развлечение, значит? – спросил епископ.

– Да, господин! Мы вам тут и в дорогу еды собрали немного, – по его знаку молодой виллан выставил корзину в два обхвата, затянутую чистой тканью.

Из корзины пахло копчёным мясом. Ученик сразу задёргал носом, жадно принюхиваясь.

– Что там? – спросил Ларгель Азо без интереса.

– Копчёные колбаски, господин! – с готовностью ответил староста, как видно, уже решивший, что сегодня в их деревне будет почти праздник. – И дрова у нас сухие, ореховые, – уговаривал он. – Вспыхнут, как солома! Всё за четверть часа прогорит.

Вилланы весело зашумели, кто-то даже захихикал, потирая руки.

– Когда-то в Лейше каждый день жгли ведьм, – сказал один из них. – Мы были бы рады возродить добрый обычай.

Я содрогнулась, услышав это. Как же я ненавидела их в этот миг. И толстого старосту, и этих тупых вилланов, и епископа, который тоже унюхает колбасу и решит тоже позабавиться. Силы разом покинули меня, и я села прямо на землю. Неужели вот так бесславно закончится жизнь Айфы Демелза? А когда-то муж обещал, что нам будет принадлежать весь мир.

– Проваливай, – сказал Ларгель Азо, и я встрепенулась, жадно глотая воздух.

– Что вы сказали, милорд? – переспросил староста.

– Проваливай, – повторил епископ почти любезно. – Если не хочешь, чтобы я закоптил тебя на ореховых поленьях. Вместе с колбасками.

А ученик тут же затараторил:

– Попытка подкупить служителя яркого огня наказывается королевским законом, статья семнадцатая второй главы, пункт триста пятый!

– Это не подкуп, – испугался староста, – это в знак признательности, – но корзину приказал забрать.

– Служители яркого пламени не нуждаются в признании и одобрении, – провозгласил ученик.

– А что насчет ведьмы? – заюлил староста. – Вы нам отказываете, милорд? Ведь говорят, что ни одна ведьма не ускользает от вас живой, – он всё ещё не мог поверить, что страшный Ларгель Азо не пожелал тут же зажарить ведьму и съесть её с костями.

– Для служителей яркого пламени главное не наказание, а справедливый суд! – сегодня ученик явно был на высоте ораторского мастерства.

Я продолжала сидеть, наблюдая и за теми, и за другими, и поэтому первая заметила, как один из вилланов вдруг споткнулся, а потом упал на колени. Сначала я приняла это за дикий страх перед Ларгелем Азо, я и сама испытывала ужас, когда только лишь смотрела на этого человека, но почти сразу же поняла, что с вилланом творится что-то неладное. Он затрясся, как в припадке падучей, потом упал ничком, перевернулся на спину и выгнулся всем телом, упираясь лишь пятками и затылком. Изо рта пошла розоватая пена, и виллан закричал дурным голосом:

– Кто пришел ко мне сам, тот сам не уйдет!

Он кричал ещё какую-то тарабарщину, катаясь по земле, а потом пополз ко мне, и тело его двигалось странно, словно кто-то дергал невидимые нити, привязанные к его ногам и рукам. Люди отшатнулись с воплями, а я не могла даже пошевелиться от ужаса.

Глаза виллана, ползущего ко мне, были пусты, пена текла по подбородку. Ему оставалось добраться до меня всего три шага, когда Ларгель Азо остановил его. Попросту прижал ему локтем хребет, навалившись всем телом.

Помешанный закричал так, словно его рвали клыками по живому, а потом затих. Сначала я подумала, что он умер, но увидела, что он дышит. Дыханье было слабым, но ровным, как у спящего. Я перевела взгляд на Ларгеля Азо. Он закрыл глаза и что-то шептал. Молился? Читал тайное заклинание?

– Забирайте, – сказал он вилланам и встал.

Они опасливо приблизились.

Их односельчанин лежал, раскинув руки, и прижавшись щекой к земле, словно прислушивался к чему-то в глубинах.

– Он часто такой? – спросил епископ, отряхивая от пыли камзол и штаны.

– Впервые, милорд, – ответил староста дрожащим голосом. – Это ведьма навела порчу!

– Разберемся, – проворчал Ларгель Азо и мотнул головой, показывая, что вилланам пора убираться.

Они схватили помешанного за руки и ноги и утащили, убравшись восвояси вместе с толстым старостой и корзиной с едой, а Ларгель Азо, закончив сборы, пришлёпнул коня по крупу, понукая идти.

Мне пришлось быстро подняться, чтобы конь не поволок. Я ожидала, что епископ с учеником заберутся в седла, волоча меня на привязи, но вместо этого служители яркого пламени повели коней за поводья, не особенно спеша. Они не разговаривали, и каждый думал о чём-то своем. А я не могла думать, ни одна толковая мысль не приходила в мою бедную голову. Сознание выхватывало какие-то незначительные детали – тяжелые сапоги епископа с металлическими набойками на каблуках, серебряные бляшки на упряжи, связки долек чеснока, пришпиленные к сумкам.

Мы шли мимо домов, и ставни захлопывались со стуком. Наперерез нам выбежал ребенок лет четырёх, но за ним тотчас метнулась молодая женщина – схватила в охапку и умчалась за дом быстрее зайца. Наша группа, и правда, представляли собой зловещее зрелище. Я подумала, что если бы это епископ шёл на привязи, то вилланы искренне поверили, что колдун – он, и пожелали бы сжечь его с не меньшим азартом, чем меня четверть часа назад.

Деревня осталась позади, и маленький остров посреди озера, дававший мне приют столь долго, тоже остался в прошлом. Мы пошли лесной дорогой, и только тут я поняла, что кричал в припадке виллан из Лейше.

«Ты пришла ко мне сама, и сама не уйдешь», – эти слова когда-то давно, в замке Демелза, произнес Харут.

Я споткнулась, потому что ноги подкосились. Епископ резко оглянулся. Уставившись в землю, я побрела, разглядывая носки своих растоптанных башмаков. Он успокоился и продолжил путь, а я в отчаянье закусила губу. Неужели, Харут рядом? И один из его приспешников попытался передать, что я найдена?.. Теперь уже я оглянулась, трусливо ожидая, что сейчас из леса выйдет демон из преисподней. Но лес был тих и спокоен, а епископ подергал веревку, чтобы я не отставала.

Мы шли до вечера, делая короткие привалы, чтобы отдохнуть. Недавние проливные дожди и промозглая погода сменились почти летним теплом. Парило, я обливалась потом и завязала волосы в узел пониже затылка, чтобы было не так жарко. К вечеру я уже не боялась ни демонов, ни служителей яркого пламени, а грезила о родниковой воде, охлажденной льдом, и горячей ванне. Увы, ни то ни другое меня не ожидало. Когда Ларгель Азо объявил ночевку, я рухнула на землю прямо там, где стояла.

Пока я отдыхала, мужчины располагались лагерем. Разнуздали и обтерли коней, свалили сумки под деревом, развели костер. Наблюдая за их слаженными и четкими действиями, я подумала, что они привыкли ночевать под открытым небом.

– Здесь рядом хутор, – сказал Ларгель Азо, обращаясь к ученику. – Пойду туда. Скоро вернусь.

– А почему бы не заночевать там? – живо переспросил ученик.

– Потому что ночевать будем здесь. Охраняй её, – епископ кивнул в мою сторону. – Не разговаривай, не смотри в глаза. Попытается сбежать – прибей.

Последние слова он произнес громче, чтобы я услышала.

Значит, он уйдет. Страшный епископ Ларгель решил зачем-то наведаться к вилланам-хуторянам. Мою усталость сняло, как по волшебству, но я даже не пошевелилась, чтобы не вызвать подозрений. Ученик трусил остаться со мной наедине, и этим можно было воспользоваться. Трус всегда поддается колдовству легче, чем… фанатик.

– Может, схожу я, мастер? – почти шепотом предложил ученик.

– Нет, ты останешься.

Парень подавил тяжёлый вздох, но присел возле костра и посолил воду в котелке. Вода уже начинала булькать, и запахло копчёным мясом.

– Будь внимателен, – дал ученику последнее напутствие Ларгель Азо и исчез в сумраке.

Несколько минут ученик старательно занимался ужином, бросая в котелок коренья и приправы, и поглядывая искоса. Стоило мне пошевелиться, как он уставился на меня, потянувшись к мечу, который положил рядом с собой.

– Не бойся, – сказала я. – Я всего лишь женщина. И не опасна.

Он хмыкнул, насыпал в котёл несколько горстей крупы и принялся яростно размешивать ложкой на длинной ручке.

– Хочешь, помогу?

– Сиди, где сидишь, – отрезал ученик, явно подражая своему мастеру.

– Я готовлю лучше, чем ты, – сказала я заведомую ложь, потому что готовить не умела вовсе.

И даже месяцы скитаний не научили меня стряпать хоть какую-то приличную еду. Пожарить рыбу на углях, обернув её мокрым листом – вот самое большое, на что я была способна. Но ученику об этом знать не полагалось.

– Не вздумай подойти, – сердито ответил он. – Кто знает, какую отраву ты можешь подсыпать? Только дёрнешься – прибью. Мастер разрешил.

Но он заговорил со мной, и я продолжила расспросы:

– Ты давно служишь у епископа?

– Не служу, а несу послушание.

– А как тебя зовут?

– Так я и назвал тебе мое имя. Ведьма!

– Я не ведьма, – ответила я с достоинством. – Я – Айфа Демелза. Вдова графа Демелза.

Он даже приоткрыл рот от удивления, но переборол любопытство и занялся кашей.

– Вижу, ты слышал обо мне, – снова заговорила я. – Значит, понимаешь, что я не безграмотная вилланская старуха с опушки, которая немного разбирается в травах.

– Ты – чернокнижница, – прошипел ученик.

– Нет, просто читала книги, которые твоя церковь считает нечистыми… Потому что в них скрыто древнее знание, дающее власть. А твои святые отцы хотят властвовать в одиночку.

– Замолчи сейчас же! – крикнул он, выставив ложку с крупинками каши в мою сторону, как копьё. – Если не прекратишь лживые речи, я клянусь…

– Не кипятись, я молчу, – сказала я успокаивающее, но спустя четверть часа начала атаку с другой стороны.

– Ты так молод, а уже прислуживаешь… помогаешь Ларгелю Азо. Он очень известен, твой хозяин… наставник. Наверное, это большая честь?

– Сам лорд Саби назначил меня послушником при мастере, – сказал он самодовольно, и я поняла, что нащупала ниточку, за которую можно потянуть.

– Не всякому тайный лорд разрешил бы сопровождать Ларгеля Азо. Это почётно, но и трудно, наверное? У него характер – не мёд, у твоего наставника.

– Он строгий, – кивнул ученик, пробуя обжигающую кашу с края ложки.

– Очень строгий, – поддакнула я. – Поэтому я постеснялась просить его, а у тебя попрошу…

– Чего тебе? – спросил он подозрительно.

– Я всего лишь женщина, но у меня такие же потребности, что и у тебя…

– Это какие? – не понял он.

– Разреши, я отойду. Облегчиться, – сказала я тихо и кротко, потупив взгляд.

Он покраснел и сказал «нет».

– Я же привязана, как дворовая собачка. Чего ты боишься? Прояви милосердие, я ведь тоже творение небес…

Ученик заколебался, но потом разрешил:

– Хорошо, иди, – сказал сквозь зубы, как процедил. – Но недолго. Я считаю до двадцати и сразу иду за тобой.

– До тридцати! – осадила я его прыткость.

Надо думать, Ларгель всех своих пленниц считал безмозглыми овцами, неспособными на решительные действия. Оказавшись в кустах, я потянула узел на веревке, стягивавшей шею, и узел легко подался. Стараясь слишком не дёргать веревку, я накинула петлю на осиновое деревце, а сама припустила вниз по склону, туда, где слышался шум реки. Если и бежать, то только к воде. Вода – моя стихия. Так говорили и Вольверт, и Харут. Она не даст меня в обиду.

Речка оказалась небольшой, но быстрой. Она текла с гор, и вода была холодной, как могильный камень. Ноги свело судорогой, когда я пошла вброд. Не знаю, как Ларгель Азо отыскивает жертв, но если по запаху, как охотничий пес, то вода унесет мой запах вниз по течению, а я поднимусь вверх. Я старалась идти как можно быстрее, и все время прислушивалась – не раздадутся ли позади крики. Но погони не было, и я вышла на противоположный берег только когда совсем закоченела. Растерев икры и вылив воду из туфель, я бросилась бежать прямиком в лес. Страшные сказки, которыми в счастливую пору детства нас пугала в Роренброке матушка – волки, людоеды и разбойники – пугали меня меньше, чем королевский охотник на ведьм и упырей. И даже дикие звери казались мне добрее, чем епископ.

Ночь я провела спокойно, хотя продрогла и совсем проголодалась. Мне повезло найти старый дуб, в котором было дупло. Я долго ворошила в нём палкой, опасаясь змей, а потом забралась внутрь, свернувшись клубочком. Несколько раз я просыпалась, вздрагивая от лесных шорохов, но это были ночные птицы и ветер, а страшный епископ не появлялся.

Едва солнце проникло в щели дуба, я вскочила и отправилась дальше, стараясь не оставлять следов и выбирая каменистые тропы. Я даже не осмелилась собрать земляничные ягоды на поляне, чтобы не выдать себя преследователям, а пожевала щавеля, который рос здесь всюду.

К полудню я окончательно уверилась, что сбежала. Не так-то и сложно было это сделать. Теперь следовало подумать о хлебе насущном. Вернее, об его отсутствии. Я набрела на речку и пошла вверх по течению, отыскивая тихую заводь. Речка свернула дважды на юг, и я оказалась на песчаной косе.

Здесь вода была тихая, почти стоячая, и на поверхности распустились кувшинки. У меня не было сетей, и острожить я не умела. Так и не научилась за месяцы скитаний. Что ж, пока придется обойтись малым.

Но сначала я разделась и выстирала одежду. Даже рубашку епископа выполоскала на славу, отжимая на тысячу раз, чтобы не осталось ни капельки его пота. Развесив на ветках юбку и рубашки, я выкупалась и натянула рубашку епископа, хотя она не совсем ещё высохла. Солнце припекало, и мне было совсем не холодно, а бегать голышом по лесу страшновато и неприятно.

Рубашка доходила мне почти до колен, рукава я подвернула, чтобы не висели, как у королевских шутов, а потом снова полезла в воду, но глубоко заходить не стала, а принялась ковырять прибрежный песок. Здесь прятались жемчужницы, которых ели вилланы. Мне предстояла ночь в лесу, и следовало подумать о костре и ужине. Почему бы не речные ракушки? При мысли о жирных студенистых тельцах, упрятанных в створках раковин, есть захотелось втрое сильнее. Я со вздохом припомнила, какими вкусными были хлеб и сыр, которые мне довелось попробовать вчера. Я уже так давно не ела обычной человеческой пищи.

За полчаса я нашла с десяток ракушек и швырнула их на берег. Солнце грело меня ласково, и река журчала так спокойно и мелодично, что я постепенно забыла обо всех злоключениях. Вернее, не забыла, но всё стало казаться не таким трагичным. Пусть епископ сотрет зубы до корней от злости. И побьёт глупого, доверчивого ученика. А демон пусть рыскает по свету, ему меня не найти. Потому что мой колдовской талант – он есть, он при мне. И без боя я не сдамся.

Постаравшись не вспоминать, как бесславно я проиграла бой, к которому так тщательно готовилась, я повернула к берегу, неся еще несколько ракушек в подоле рубашки. Я смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться, а когда подняла голову, замерла. Потому что возле моей одежды, распластанной на ветках, стоял Ларгель Азо. Стоял и смотрел на меня, будто я отпросилась погулять и теперь возвращалась домой, как послушное дитя.

Я отпустила подол, и ракушки с бульканьем упали в воду. Попытаться переплыть на тот берег? Мне сразу припомнилось мое бесславное плаванье в озере. Прежде, чем лезть в воду, надо научиться плавать – так поговаривала кормилица Матильда.

Епископ указал большим пальцем на юбку, без слов предлагая мне одеться. Потом сел на корточки, и пока я выбиралась из воды, начал швырять в реку ракушки, которые мне удалось найти.

Надев юбку, я потуже затянула пояс, чувствуя себя жалкой неудачницей. Как случилось, что он нашел меня так быстро? Это и есть те тайные силы, которыми, по слухам, обладает Кровавый Епископ? Что же это за магия такая, если нет внешних проявлений?

– Псы тайного лорда умеют взять след, – сказала я холодно. – Твой ученик жив? Было бы жаль такого красивого мальчика. Надеюсь, ты не загрыз его от досады?

Ларгель Азо посмотрел на меня снизу вверх. Солнце светило ему в лицо, отчего глаза казались прозрачными и почти бесцветными.

– Я знал, что ты попробуешь бежать, – сказал он. – Ведьмы всегда бегут.

Несколькими словами он превратил меня в малодушную трусиху,

– А где веревка? – продолжала я. – Как же ты свяжешь меня, чтобы опять не сбежала?

Я протянула руки, словно бы добровольно предлагая себя для пут, но епископ стремительно поднялся и сжал мою ладонь в своей. Рука его была твердой и горячей. Обжигающе горячей. В серых глазах вспыхнули красные искры, и я с криком отшатнулась, тряся кистью. Меня будто опалил открытый огонь, но ожогов на коже не было. Я досадливо пошевелила пальцами и сказала:

– Что за шутки ты вытворяешь, святоша? Решил показать, что и тебе известно колдовство? Разве служителям яркого пламени разрешено колдо… – на полуслове я осеклась, потому что поняла, что он со мной сделал.

Он связал меня путами, которые крепче и надежнее любых веревок и цепей. И теперь невозможно было спастись.