- -
- 100%
- +
Он обвел их взглядом своих немигающих сенсоров.
— Ваш спор о том, «кто для кого», некорректен. Это вопрос не о подчинении, а о приоритетах распределения ресурсов и прав доступа. В критических ситуациях (угроза существованию) приоритет имеет системная стабильность (модель К'Варка). В штатных ситуациях приоритет имеет развитие и самореализация индивида (модель Леи). Эффективное государство — это система с динамическим балансом между порядком и свободой. Тупик возникает тогда, когда вы пытаетесь зафиксировать систему в одной из крайних точек.
В купе снова стало тихо. Борис не примирил их на эмоциональном уровне, он просто доказал, что их спор — это ошибка в самой постановке задачи. Инопланетяне смотрели на Петровича, ожидая его вердикта.
Петрович хмыкнул, неторопливо отрезал кусок сала, положил его на ломоть чёрного хлеба и обвёл взглядом притихшую троицу.
— Ну вот, Боря-то опять прав… Вроде бы, — протянул он, с удовольствием откусывая бутерброд. — Всё по полочкам разложил: протоколы, доступы… Красота. Идеальная система.
Он прожевал и хитро прищурился.
— Только вот в чём беда: ваша «динамическая система» всё равно будет глючить. Потому что её пишут живые люди. А они — не алгоритмы. Им плевать на ваш баланс. Они будут искать лазейки в протоколах просто из вредности. Или чтобы водку из-под полы продать.
Петрович сделал паузу, обводя их торжествующим взглядом.
— Вы, умники, всё ищете идеал. То порядок вам подавай, то свободу. А идеал — он дохлый. Скучный. Вы не понимаете главного про нас, людей. Государство и человек — это симбиоз. Мы нужны друг другу.
Он наклонился чуть вперёд, понизив голос.
— Если русскому человеку государство не будет вставлять палки в колёса… мы станем скучными. Мы потеряем нашу смекалку и разучимся жить. Мы будем как эти ваши… шестерёнки. Жрать вашу синтетическую баланду по расписанию. Нам нужно поле для творчества! Нужна эта дурацкая бюрократия, с которой можно бороться! Потому что это и есть жизнь!
Он откинулся на спинку сиденья и назидательно поднял палец.
— Но и государству без нас — каюк! Если мы перестанем постоянно обходить ваши препоны, оно станет хрупким. Оно закостенеет. Окаменеет. И первый же сильный ветер его сломает. Наша смекалка — это его гибкость.
— Вот и получается, — подытожил он, откидываясь на спинку и складывая руки на животе. — Не государство для человека, и не человек для государства. А мы — друг для друга. Тысячу лет друг другу палки в колёса вставляем, а потом вместе из болота вылезаем. И государство у нас не от хорошей жизни такое… с характером. Мы его сами такими выстрадали. Оно у нас как старый тулуп: и греет криво, и пахнет не розами, но другого не надо — свой, привычный.
Петрович обвёл взглядом притихших инопланетян. — А вы… Вы-то чего суетитесь? — он хитро прищурился. — У вас же всё по уму. У тебя, — он кивнул К'Варку, — идеальный порядок. У тебя, — он перевёл взгляд на Лею, — вечный праздник. Живите да радуйтесь! Вы поймите простую вещь: если вы друг у друга начнёте государства срисовывать — погибнете оба.
Он начал загибать корявые пальцы: — Ты свой порядок на её планете наведёшь — она со скуки завянет. Она свой «кайф» на твою планету притащит — у вас все шестерёнки от вибрации рассыплются. Не ваше это, не родное.
Петрович наклонился к ним через столик и понизил голос до заговорщического шёпота: — А вот если оставить всё как есть… То вы и так прекрасно жить будете. Вопреки всей этой математической стабильности. Потому что жизнь — она не в формулах. Она — в дыре в заборе, через которую можно пролезть. И пока есть эта дыра — система жива.
В купе повисла тишина, вязкая и плотная. Спор о государстве и свободе истощил их не меньше, чем физическая драка. Они сидели, погруженные в свои мысли, и смотрели в окно. Взгляды всех четверых, словно притянутые невидимым магнитом, были прикованы к чернильной бездне за окном.
За бронестеклом чернильная синева космоса на мгновение сгустилась, а затем по ней пробежала идеально ровная, геометрически безупречная трещина. Она была похожа на разлом в фарфоре, но внутри неё не было пустоты — там пульсировал холодный, математически выверенный свет. Трещина продержалась долю секунды и тут же затянулась, оставив после себя лишь идеально ровную сетку из тончайших, едва заметных линий, которая тут же начала медленно таять.
В этот миг они были едины в своём непонимании: К'Варк увидел подтверждение своей правоты, Лея — свой страх насилия, а Борис — трещину своей модели мира, в которую он тут же попытался загнать в новую переменную расчётов. И только Петрович, увидел в ней не знак, а морщинку на чьём-то взрослом лице.
Глава 3. Больцмановская капуста
Космический пейзаж за окном был идеальным холстом для скуки. Он не менялся, не предлагал новых впечатлений и был абсолютно, стерильно пуст. Это была не просто скука, а экзистенциальная тоска, порожденная совершенством. Скука стала их первым и главным врагом.
Первым не выдержал Архивариус Борис. Его гудение сервоприводов сменилось высокочастотным писком, похожим на звук зависшего компьютера. Он медленно оторвал свои козлиные сенсоры от контейнера с пылью и обвел ими стены купе, словно сканируя саму реальность на наличие ошибок.
— Когда мне скучно в дороге, я стараюсь занять себя проверкой занимательных гипотез. Вот сейчас я вычислил статистический вес макросостояния, — объявил Борис. Его оптический сенсор сфокусировался на точке в пустоте за окном. — Вероятность спонтанной флуктуации вакуума, в результате которой возникает высокоупорядоченная система, ничтожно мала. Однако, согласно моим расчётам, термодинамическая вероятность случайного формирования сложной нейронной структуры — пусть и на несколько наносекунд — на много порядков выше, чем вероятность возникновения целой упорядоченной вселенной с низкой начальной энтропией.
В купе повисла тишина, нарушаемая лишь гудением его внутренних систем.
— Ты о чём? — тихо спросила Лея. Её кожа, тускло-серая от тоски, начала медленно наливаться тревожным лиловым светом.
— О Больцмановских флуктуациях, — бесстрастно ответил Борис. — Гипотетический самосознающий объект, возникающий в результате случайного теплового движения частиц в состоянии термодинамического равновесия. Вероятность того, что я — Архивариус с грузом пыли, ниже вероятности того, что я — кратковременная иллюзия упорядоченности в хаотичной среде. Следовательно, с точки зрения чистой статистики… вся наша память и этот разговор — лишь статистическая аномалия. Мы — случайный кадр в тепловом шуме вселенной.
Борис замолчал. Его механическое тело застыло в абсолютной неподвижности.
Лея издала тихий стон и закрыла лицо руками. Её свечение из лилового стало болезненно-белым. — Это… это ужасно… — прошептала она. — Какой смысл в вечном поиске кайфа, если я — всего лишь мимолётная флуктуация? Мгновенный сбой в работе энтропии? Всё бессмысленно!
К«Варк медленно повернул голову. Механический щелчок в его шее прозвучал как удар хлыста в тишине. — Это иррационально и непродуктивно, — проскрежетал он. — Твои вычисления игнорируют антропный принцип отбора наблюдателя. Принять гипотезу о Больцмановском мозге — значит признать бесполезность любого действия и отрицать космогенез с низкой энтропией. Моё имя — К'Варк. Я — наблюдатель в системе, чья функция — инвентаризация и оптимизация. Это упорядочивает реальность и придаёт ей вектор. Твоя теория — это информационный шум.
— Ошибка в твоей предпосылке, К'Варк, — голос киборга оставался бесстрастным. — Ты говоришь о «векторе» и «цели». Но твоя модель реальности предполагает наличие внешнего смысла. Моя — нет. Моя модель вероятностная.
Он сделал паузу, и в наступившей тишине его гудение казалось оглушительным. — Вероятность — это количественная мера любой возможности при определенных условиях. А в условиях бесконечной вселенной или в бесконечном множестве мультивселенных любая возможность с ненулевой вероятностью не просто может произойти, а она происходит. Математически это не вероятность, а достоверность.
Борис перевёл оптический сенсор на свой контейнер с пылью. — Следовательно, прямо сейчас, в этой бесконечности, существует бесконечное число копий «меня», которые являются Больцмановскими мозгами. И бесконечное число копий «тебя», которые верят в свой «вектор». И бесконечное число Петровичей, которые хрустят своими огурцами. Все эти сценарии реализованы. Твоя вера в «инвентаризацию» — это просто локальная иллюзия порядка в одном из бесчисленных хаотичных флуктуационных пузырей. Ты пытаешься придать смысл статистическому шуму.
Он замолчал. В купе повисла тишина, нарушаемая лишь гудением его систем.
— Твой «вектор», инспектор… это просто твоя попытка не сойти с ума от осознания того, что ты — лишь одна из случайных точек в уравнении, которое не имеет решения.
Петрович, который всё это время молча сворачивал кулек из газеты для семечек, вздохнул и отложил бумагу в сторону. — Эх… Молодёжь… — протянул он с добродушной укоризной. — Напридумывали себе ужастей. Мозги балетмейстерские им покоя не дают…
Он достал из котомки пузатую стеклянную банку, от которой исходил терпкий запах молочной кислоты, ядрёный дух рассола и тот самый неуловимый аромат подмосковной осени, который бывает только у правильно заквашенной капусты. Это был запах брожения, жизни, контролируемого хаоса.
Лея, уже почти успокоившаяся, с любопытством принюхалась. — Ой! А что это? — её голос снова обрел мелодичность. — Пахнет… сложно. И сильно!
— Квашеная капуста, — с гордостью объявил Петрович, открывая крышку. Шипение вакуума внутри банки было заглушено громким, утробным «чпок». — С антоновкой и клюквой. По старинному рецепту.
Борис, чей оптический сенсор был сфокусирован на банке, выдал серию коротких писков. — Я фиксирую сложную биохимическую реакцию. Масс-спектрометрия указывает на пиковые значения лактатов. Газовая хроматография подтверждает присутствие паров этанола и сложных эфиров. Среда характеризуется высоким восстановительным потенциалом за счёт высокого содержания и левовращающей аскорбиновой кислоты.
— Ты мне вот что скажи, умник, — Петрович с хитрым прищуром посмотрел на Бориса. В его голосе не было злобы, только легкая, добродушная издевка. Он зачерпнул из банки горсть рубиново-белой капусты и с хрустом отправил в рот. — С твоими мозгами мне всё понятно. Невелика беда их случайно собрать. А ты мне вот что скажи…
Он сделал паузу, пережевывая и смакуя вкус. — …именно эта банка с квашеной капустой тоже может случайно появиться? Вот прямо так, из пустоты? С точно таким же количеством соли? С такой же хрусткостью? Чтобы вот этот самый листик смородины лежал ровно посередине?
Он снова зачерпнул капусту. — Я её, голубушку, уже лет двадцать квашу. И знаешь что? Даже у меня не получается сделать две одинаковые банки. Каждая — со своим характером. Одна послаще будет, другая покислее. Одна хрустит, а другая — помягче.
Петрович обвел взглядом троицу инопланетян, которые смотрели на него так, будто он только что опроверг законы термодинамики. — Твоя теория про мозги… она красивая. Умная. Но она про пустоту. А капуста… капуста — она про жизнь. В ней душа есть. Её не из флуктуаций собирают, а из любви к делу и немного из лени. Вот в чём разница.
Он протянул банку Лее. — На-ка, попробуй. Только учти, она с горчинкой.
Лея робко взяла щепотку. Её кожа на мгновение вспыхнула ярко-розовым от остроты специй.
Борис протянул тихий, монотонный писк, похожий на звук загрузки тяжелого программного обеспечения. Его оптический сенсор сфокусировался на банке, анализируя её геометрию и химический состав.
— Да. Может, — проскрипел он без единой эмоции. — Более того, если учесть бесконечность пространства-времени и принцип комбинаторики, то данная конфигурация материи, — он указал тонким проводом на банку, — возникла и не один раз, а бесконечное количество раз. В бесконечном количестве вариаций. Где-то существует вселенная, где эта банка стоит вверх дном. Где-то — где в ней плавает один лишний кристалл соли. А где-то — где её сделали не вы а разумный гриб на орбите Бетельгейзе.
Он замолчал, ожидая реакции. Для него это был исчерпывающий ответ, доказывающий правоту его теории.
Петрович хмыкнул в усы. Он не выглядел ни удивленным, ни задетым. Он спокойно дожевал капусту и посмотрел на Бориса с выражением снисходительного превосходства.
— Эх, Боря, Боря… — протянул он. — Я не просто так в начале сказал «эта» банка. И не просто так сказал «которую сделал я».
Он легонько, почти нежно, постучал пальцем по стеклянному боку банки. — Ты вот считаешь свои пылинки. Для тебя они — уникальные, да? Потому что ты их собрал, ты их каталогизируешь. А для всей остальной галактики это просто пыль. Мусор.
Петрович взял ещё горсть капусты и заговорил, активно жестикулируя: — Вот эта капуста — она не просто набор молекул. В ней — мои руки. В ней — соль, которую я отмерил на глаз. В ней — память о том дожде в июле, который как раз вовремя прошел, чтобы кочаны налились соком. В ней — вся эта чёртова дача! Она уникальна не потому, что её атомы так сложились, а потому что у неё есть история. Понимаешь?
Он ткнул себя пальцем в грудь. — Я — автор этой банки. И именно поэтому во всей бесконечности твоих вселенных есть только одна-единственная такая банка, которая стоит здесь и сейчас. Остальные — просто жалкие копии. Подделки. В них нет души.
Борис замер. Его процессор обрабатывал концепцию «авторства» и «истории» как переменные, которые ранее не учитывались в его уравнениях о природе реальности. Он молчал почти минуту.
Борис издал тихий, сухой сигнал, похожий на звук закрывающегося системного блока. Его сенсорный взгляд тускло блеснул.
— Вы демонстрируете абсолютно иррациональное магическое мышление, — наконец выдал он. — Эмоциональная привязка к объекту не меняет его физической природы.
Петрович, который как раз отхлебнул горячего чаю из своего стакана в подстаканнике, замер на секунду. Он не спеша проглотил, потом медленно провел языком по густым, прокуренным усам, собирая оставшиеся капли. Он посмотрел на Бориса с жалостью, как на неразумного ребенка, который никак не может понять, почему небо голубое.
— Это не магия, Боря. Это жизнь — спокойно сказал он. — Объясню тебе на твоём языке.
Он поставил банку на стол и для наглядности положил рядом с ней свой стакан. — Смотри. — Эта банка сделала меня другим человеком, Боря. Изменила конфигурацию синапсов или как там по-вашему… Я к чему? К тому, что она вызвала во мне объективные изменения, которые ты своими датчиками можешь померить. Она повлияла на Лею — вон, как у неё кожа порозовела от предвкушения. И даже на К'Варка, — Петрович кивнул в сторону ханзаханца, который действительно сидел неподвижно, но его сенсорные усы-антенны едва заметно подрагивали, втягивая аромат. — Посмотри, как он чуть не вдавился в свой панцирь от запаха. Это тоже факт. А твоя больцмановская капуста, — он ткнул пальцем в сторону окна, где проплывала пустота, — на меня никак не влияет. И повлиять не может. Может, на какого-нибудь гриба с Бетельгейзе она и произведёт впечатление, но я-то существую прямо здесь и прямо сейчас!
Петрович наклонился чуть ближе к Борису и заговорил тише, но отчётливее: — А теперь представь свою флук… твою случайную банку из ниоткуда. Что она делает? Ничего. Она просто есть. Она ни на кого не влияет. Она не имеет истории, не имеет автора. Она как снежинка в тундре где-то под Оймяконом: красивая, но далекая и холодная. Что есть, что её нет — без разницы. Ты не учёл человеческий… субъективный фактор. Смысла у нее нет, по-простому говоря!
Он откинулся на спинку сиденья и победно, с хитринкой, улыбнулся. — Твоя картина мира, Боря, она… как бы тебе сказать… она не плохая, но слишком узкая. Ты видишь атомы, но не видишь жизни.
Борис молчал дольше обычного. Его внутренние системы явно обрабатывали новую, противоречащую всей его базе данных информацию.
— Внесение переменной «субъективный фактор» делает систему непредсказуемой… — наконец проскрипел он с явной растерянностью в механическом голосе. — И… нестабильной. Я намеренно исключил эту переменную из своих уравнений, чтобы они оставались чистыми.
Петрович, который уже снова сворачивал кулек из «Правды», замер. Он посмотрел на Бориса поверх очков (которых, конечно, не носил, но взгляд был именно такой) и хмыкнул. — А зачем? — просто спросил он. — Это как пытаться говорить «тут нет этой квашеной капусты», когда она вот, — он похлопал ладонью по банке, отчего раздался глухой звук, — стоит на столе и пахнет на всё купе. И она не знает, что ты ее исключил. И усы К'Варка не знают, вишь, как дрожат.
Он снова взялся за газету. — Жизнь и есть нестабильность, Боря. Привыкай.
В купе повисла задумчивая тишина. Лея смотрела на банку с новым, глубоким уважением. К'Варк не шевелился, но его идеальная осанка казалась уже не такой вызывающе прямой. Борис же просто гудел на низкой ноте, переваривая не капусту, а мысль о том, что его совершенная, логичная модель вселенной только что дала сбой из-за простой ферментированной закуски.
Петрович крякнул, неторопливо поднялся со своего места и оправил пиджак. — Ну всё, шабаш, — пробурчал он сонно. — Пойду-ка я… проветрюсь перед сном. А то разморило чего-то… Он тяжело поднялся со своей нижней полки, опираясь рукой о стену для равновесия, нашарил ногами тапочки и шаркающей походкой вышел из купе, аккуратно прикрыв за собой дверь с мягким шипением герметичного замка.
Как только за Петровичем закрылась дверь с мягким шипением герметичного замка, в купе повисла неловкая, звенящая тишина. Борис всё так же гудел, обрабатывая крах своей теории вероятностей. Лея нервно переливалась из персикового в лиловый и обратно. К'Варк, казалось, стал ещё более прямой и неподвижный, словно пытался силой воли отменить только что произошедший разговор.
— Его аргумент… — в голосе Бориса прозвучали нотки, выдающие в нем контролируемую панику — …не содержит логических изъянов в рамках его парадигмы. Он ввёл в уравнение переменную «субъективный фактор», которую я… мы… намеренно исключили как статистический шум. Но если этот «шум» способен опровергнуть базовую космологическую модель… значит, наша модель изначально была неверна.
— Ой, а давайте не будем о грустном! — Лея попыталась вернуть себе привычный оптимизм, но её голос дрогнул. — Он просто старый мудрый человек. Он не знает, как ты, но… он чувствует вселенную! А мы… мы просто пытаемся её просчитать. Это же так скучно!
К«Варк медленно повернул голову. Его движения были по-прежнему выверенными, но в них появилась какая-то новая, хищная медлительность.
— Его слова звучат не как просто бред выжившего из ума старика, — проскрежетал он, не глядя ни на Лею, ни на Бориса. Его фасеточные глаза уставились в пустоту за окном, где проплывали сгустки космической пыли. — В его словах есть… потенциал. Хаос — это враг Порядка. Это инструмент энтропии. Но что, если это не так? Что, если хаос — это не отсутствие порядка, а его высшая, непознанная форма?
Он сделал паузу, и в купе стало ещё тише. — Возможно, если взять под контроль этот «субъективный фактор», мы могли бы контролировать саму энтропию. Мы могли бы не просто упорядочивать вселенную, а создавать её по своему усмотрению, то есть идеальной.
Борис резко перестал гудеть. Его оптический сенсор сфокусировался на К'Варке. — Это… это логическая ошибка. Субъективность по определению не поддаётся контролю. Это внесистемная переменная. Попытка её использовать приведёт к коллапсу всех известных нам законов физики.
— А может, именно в этом и заключается следующий шаг эволюции? — К'Варк наконец посмотрел на Бориса, и в его взгляде читался холодный огонь фанатизма. — Мы веками боролись с хаосом, пытаясь загнать его в рамки протоколов. А что, если нужно было не бороться, а оседлать его? Использовать эту… жизненную силу?
Лея переводила взгляд с одного на другого, её свечение стало неровным и тревожным. — Ты говоришь об этом так, будто это оружие…
— Это и есть оружие, — отрезал К'Варк. — Самое мощное во вселенной. И Петрович только что показал нам его прототип. В виде банки с капустой.
Борис издал звук, похожий на высокочастотный писк перегревшегося процессора. Для него это было уже слишком — переход от чистой математики к метафизическому милитаризму.
— Это… это категориальная ошибка, — проскрипел он, его голос дрожал от интеллектуального возмущения. — Ты используешь термины «хаос» и «порядок» как оценочные суждения, а не как физические константы. Это математика, а не чья-то злая воля.
Он на мгновение замолчал, словно собирая воедино разрозненные файлы в своей базе данных. — Более того, в физическом смысле энтропия не равна хаосу в нашем понимании. Энтропия — это мера количества микросостояний, которыми может быть реализовано данное макросостояние. Высокоупорядоченная система, например, идеальный кристалл, имеет крайне низкую энтропию, потому что положение каждого атома строго определено. У неё мало вариантов состояния. А вот стакан воды… в нём миллиарды молекул, движущихся хаотично. У него несравнимо больше вариантов расположения этих молекул. Он имеет более высокую энтропию. Но является ли он «хаотичным» в бытовом смысле? Нет. Он подчиняется тем же законам физики.
Борис сделал паузу, его гудение стало чуть громче. — Ты говоришь о «борьбе с хаосом», К'Варк. Но вы боретесь не с хаосом. Вы боретесь со сложностью. С жизнью. Потому что жизнь — это система, которая локально, на своём крошечном участке, понижает энтропию, чтобы существовать. Она создаёт порядок из беспорядка. Петрович прав. Его капуста — это не оружие хаоса. Это победа над ним. Маленькая, локальная, но абсолютно реальная победа жизни над всеобщей тепловой смертью.
К«Варк медленно повернул голову к Борису. Его фасеточные глаза не выражали никаких эмоций, но всё его тело, казалось, излучало холодное презрение. — Ты… ты всё упрощаешь до бессмысленности, Архивариус. Ты говоришь о «мере микросостояний», когда речь идёт о смысле. Твои цифры мертвы. Его капуста жива. И если мы сможем понять эту «жизнь», эту силу, которая создаёт порядок из ничего, мы сможем переписать саму вселенную.
Лея резко повернулась к К'Варку. Её свечение, бывшее почти белым, стало пронзительно-ярким, почти болезненным для глаз. В нём смешались ужас и непонимание.
Наконец, он медленно повернул свою сегментированную голову. Его фасеточные глаза, не мигая уставились на Лею. В стерильной тишине его голос прозвучал особенно зловеще: — Вселенная умирает, Лея. Её энтропия увеличивается с каждым мгновением. Тепловая смерть неизбежна. Хаос — это не просто враг порядка. Это инструмент распада.
Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Возможно, если взять под контроль этот «субъективный фактор», эту жизненную силу, которую показал нам человек… Мы сможем оседлать её. Не бороться с энтропией, а обратить её вспять. Переписать законы физики. Создать вселенную, которая будет существовать вечно.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.