- -
- 100%
- +
Да, музыка… Вот где соблюдение законов вещь не вынужденная, заставляющая быть послушным, смирять свои анархические поползновения, не поддаться стихии разгула страстей, нет и нет. Музыка для меня это радость совпадения с физикой нашей реальности. Мое тело, мой мотор, работающий в ритме Земли, нашей системы, раскрученной нашей звездой (простая, обычная звезда, но для нас нет звезды прекрасней!), в восторге от огромных скоростей, с которыми движутся небесные тела. Музыка это прежде всего математика и физика, идеальная форма (гамма, аккорд), с которой начинаются фантастические путешествия в реальный мир человеческих страстей; настоящее музыкальное произведение бесконечно, как время. Я ставлю на пульт Сонату Баха или Бетховена и начинаю сотворение мира заново. Музыка это таинственные темные залы вечности, где есть все, что есть вообще и что-то еще. Моя роль – в отыскании тех подробностей, которые скрыты в тех залах и которые есть трепет обливающихся кровью наших сердец, наша жажда жить и преодолевать безумие жизни.
Я летел (черт возьми, когда мы научимся ездить спокойно!) по трассе, почти машинально поддавшись силе, притаившейся в мощном двигателе, способном выдать еще один табун лошадей. И тогда скорости вырастут до катастрофических, и холодный ветерок смерти подует над ухом, у виска, и вот это уже будет самое настоящее безумие. Воображение самовольно рисовало мне прекрасное лицо певицы. Интересно, хорошая она певица? Настоящая джазовая певица еще большая редкость, чем оперная. Дар импровизации, без которого джазовому солисту не обойтись, это дар божий.
Еще вопросы, возникавшие в связи с личностью певицы, я решил пока себе не задавать. Потом, если будет потом.
Улетающий назад пейзаж, мое вторжение вместе с мощной машиной в будущее, уносящиеся в прошлое встречные машины – вся эта динамика пульсаций времен, темпов и ритмов всегда действовала на меня завораживающе. Эта простая музыка движения приближала к тайне первых побуждений человека заняться музыкой – вырезать первую флейту, которая через тысячи лет вырастет в «Волшебную», из рога животного, из вопля от боли или восторга, из воинственного клича и ужаса перед бездной сложить «Полет валькирий» и в конечном итоге стать демиургом в создании нового мира – тонкой материи музыки. Быть в плену у магии и магов этой материи, служить сверхпроводником живых и ослепительно прекрасных звуков музыки – на такой плен я иду всей своей свободолюбивой душой. Из такого кредо хорошо тянуть струны к жизненным смыслам, именно во множественном числе: один смысл всей тяжести проблем не потянет.
Свернув с трассы на лесную дорогу, я через пять минут был у ворот нашего дома. Электроника сработала четко, ворота разъехались, впустили нас с машиной во двор и сомкнулись за нами. Свою машину я искренне причисляю к живым существам, восхищаюсь ею, как раньше всадник своим прекрасным скакуном, считаю подругой, верной, как скрипка. Ворота гаража медленно ползут вверх, и открывается пространство на три машины. Пустое, потому что мамина хонда вместе с хозяйкой в Питере. «Фигаро» ставили по всему миру бессчетное количество раз, что-то новое создать невозможно, свежесть подачи зависит от максимально возможного приближения к Моцарту, стилю и духу его музыки; секрет успеха в плодотворном парадоксе.
Поставив машину в гараж и закрыв за собой еще одни ворота, я вошел в дом и практически не покидал его, занимаясь разными делами, накопившимися за последнее время, до возвращения мамы. Удивительно, как много разных вопросов и проблем мы теперь решаем, не сходя с места – с помощью инета. Виртуальный мир палка о двух концах, но я выбираю хороший конец. Все надо делать без фанатизма, от которого главные наши беды.
Когда мамина хонда через несколько дней въехала во двор и мама вышла из машины и взглянула на дом, я почувствовал себя не таким одиноким и несчастным. Все эти дни, бродя со скрипкой в руках по дому, занимаясь на инструменте со смычком и без него, путешествуя, посредством инструмента-ключа, во времени, я не раз и не два бывал буквально пригвожден острейшим чувством сиротства в доме, который построил отец. Он вложил в эти стены душу, и такое местопребывание его души мне было понятно, близко и зримо, но мне отчаянно, по-детски, не хватало его самого, всего целиком. И только мама могла заменить несчастье на счастье, правда, неполное. А полного счастья не бывает.
Я вылетел во двор и оказался в маминых объятьях. От нее пахло кофе и чем-то еще, потрясающе приятным, мгновенно превращающим меня в десятилетнего мальчика. И она еще вчера пела Графиню в моцартовской «Свадьбе», то есть действительно была этой самой графиней, до мельчайших подробностей. И для нее главной профессиональной проблемой всегда было: без травмы выйти из чужой психики и полностью вернуться в свою. И окружить ее особенной заботой было бы правильней всего. Пока она отмокала в ванной, я накрыл стол.
– Как твоя Розина?
– Кажется, без особых потерь.
– Это значит – великолепно.
– Спасибо. Моцарт – тысяча чистых струй. Чувствуешь омытой, очищенной и хранимой ангелами.
– Несмотря на все эти интрижки, страсти и страстишки, прозу и окружающих уродцев.
– Да! Его музыка прощает всех.
– Бог – и есть бог.
– А как Керубино? – В этой роли дебютировала юная певица, и мама «болела» за нее.
– Ничего, молодец. До Юинг далеко еще, до Бартоли никто не дотянет (хотя в роли мальчишки она немного забавна). Но для начала неплохо. Во втором atto у нее ария потрясающей красоты, планка высокая. И она дотягивается. Ну, почти.
Я с восхищением и гордостью обнимаю взглядом свою создательницу.
– Мама, ты прекрасна.
Она улыбнулась, ее было приятно, но было в ее улыбке больше горечи, чем радости.
– Да, все это осталось тут, а тот, для кого все это, все внешнее и все сердце – там. Это слишком жестоко, так неправильно…
Что я мог ответить моей бедной маме?
– Мам, когда я слышу что-то прекрасное, ну что – двадцать третий концерт Моцарта, адажио, я твердо знаю, что Бог есть, есть чудо. Да ведь весь этот мир, жизнь – великое чудо. Вся эта химия и физика, таинственно переходящая в метафизику, наши гении, равные античным богам… Или возьми Вторую партиту Баха, нашу скрипичную, сольную: входишь в нее, вот тебе четыре танца, прекрасные, совершенные в своей простоте и совсем не ожидаешь встретить в ее глубине выход в открытый космос – Чакону. Для меня эти четырнадцать минут как четырнадцать световых лет. Это же, согласись, бессмертие в звуках.
– Конечно, ты прав, мой милый. Просто я немного устала – вот и все.
Жизнь – это расходы. Смерть – нулевой баланс. Конечно, жизнь это не только расходы, но и все остальное, в том числе и нулевой баланс. Ясное дело, каждый человек в старости мечтает, чтобы богиня Артемида «тихой стрелою своею его безболезно убила», но мне мечтать об этом рановато, время подхлестывать себя, держать хорошее аллегро и успевать, успевать, ведь порой счет идет на секунды, мгновения, ведь смерть стоит перед нами, как стена, которую надо преодолеть. Пройти. Есть способы.
Один из способов, проход, я нахожу всегда в Фуге из второй сонаты Баха для скрипки соло, когда ближе к концу, запутав погоню, уходишь в незаметную дверь и попадаешь в другой мир и с улыбкой наблюдаешь оттуда, как мечутся преследователи и растворяешься в стремительной росписи тридцать вторыми, поставленной твоим богом. Я почти дошел до заветной двери, но тут ожил мобильник. Шеф М. С. Из земли обетованной?
– Чем занимаешься? – голос М. С. настолько богат трудно расшифровываемыми интонациями, что даже в коротком вопросе их несколько.
– Был во второй фуге…
– О, прости!
– Бог простит.
– Не уверен. А ты замечал, как близко в русском языке звучат эти два слова – Бог и Бах? Мы ведь не произносим в слове «бог» твердое «г», мы говорим Бох. Бох и Бах.
– Ну, в том, что Бах бог музыки и музыкантов, сомневаются только невежды и религиозные фанатики.
– Абсолютно!
– Как Вас принимают израильтяне?
– Приняли и отпустили с миром и даже с некоторыми, как мне показалось, почестями.
– Я не понял!
– Я уже дома, в двух шагах через дорогу.
– Не могу поверить.
– Я сам впечатлен уровнем приема и доставки. Занесли в самолет, перенесли по воздуху, встретили, довезли, завели в дом… Да, самое поразительное: дали денег, много и не в долг!
– Клезмеры?!
– Бери выше!
– Неужели…
– Да!
– Богатые и счастливые. Наконец-то им воздалось за века мучений.
– Маленькая проблема: арабы.
Никогда не мог точно идентифицировать реакцию М. С. на что-либо, на все, настолько это неоднозначная, сложная, многослойная штука. В его мягко-грустно-благородном облике столько планов, дверей во внутренние покои и совсем уже тайные комнаты, что бесполезно желать добиться однозначных значений. Диапазон – от простонародной армянской хитринки до знания баховско-моцартовских глубин чувствования мира, и все это богатство в таких сложных тональных планах с отклонениями и модуляциями в плодотворный парадокс, что неизменно приходишь в веселое изумление и тихо благодаришь Господа за его, М. С., явление. Такого учителя не превзойти, он неисчерпаем. Мой армянский будда, только улыбки разные с оригиналом. У того слишком сладкая.
– Где Бах и где я, ежу понятно, но от чашечки прекрасного кофе с коньяком и он не отказался бы, а?
– Это да, кофейку он попил.
– Ну так что?
– Мы идем.
М.С. сам открыл мне дверь, мы обнялись в прихожей и прошли в столовую, где вездесущая Виктория Артуровна подала нам кофе и пропала в глубине огромной кухни. М.С много чего порассказал об израильтянах, какие это милые и забавные люди, удивительным образом сочетающие в национальном характере упоение музыкой и трезвость в остальном. Кроме религиозного чувства. Уникальность евреев в том, что этот классически восточный народ сумел впитать все существеннейшие достижения западной цивилизации, в том числе русской, и остаться восточным народом. В этом, кстати, его схожесть с армянским народом. А смесь из двух восточных мелосов оказалась настолько гремучей, что клезмеры и их фанаты доходили до наркотических безумств, как берлинцы на концертах Паганини. Разве что стулья пощадили. Почти все армянские народные танцы того же уровня, что и всем известный Танец с саблями. Так что драйв напоминал упоение в бою.
– Я тут, перед отъездом, связался со своим другом из органов, – сменил тему М.С. – и живописал ему новых соседей наших. Известная личность этот Иван Васильевич Стригин. Наш генерал оценивает его положительно. Предприниматель, владелец заводов, но без связей с криминалом. Не представляю, как это возможно.
– Это было почти невозможно в прошлом веке, в новом произошла логичная легализация, бандиты слились с номенклатурным ворьем, и мы получили элиту, в которой процент достойных людей мал, как никогда. Темное прошлое есть у всех, в том числе и у соседа.
– Вот поэтому-то я просил генерала Иванова приглядеть тут за владельцем заводов. Отличный мужик, между прочим: никогда не спит на моих концертах.
– Михаил Савельевич, побойтесь Бога: на Ваших концертах не то что генералы бодрствуют, умирающие встают на ноги. Известны случаи!
– Именно, случайности. Я исполнитель, не чудотворец. В музыке, если это настоящая музыка, не easy listening, сконденсировано столько целебной силы, что при правильном исполнении нам дано высвободить часть этой силы и отдать в зал, а там уж как бог на душу положит…
– Но ведь и в этой самой изи лиснин столько просто хорошей музыки. Штраус смиренно называл свои вальсы музыкой для ног, но время проявило в них гораздо больше: несмываемые картины блестящей Вены, лес, Дунай, дворцы, прекрасных женщин… Паганини для своих фантастических Вариаций брал популярные мелодии.
– К счастью, это тот случай, когда оба правы. Иванов, мало того, что не спит на моих концертах, всерьез верит, что Анна Львовна богиня, хотя воспитание получил, как все мы, атеистическое. Вот что делает с человеком музыка, а ведь материя в Иванове – железо, раньше гвозди делали.
Моя мама, любимейшая и вернейшая жена моего богоподобного отца, несмотря на его уход, на его отсутствие в этом мире, вся в нем, где бы он ни был. Женщина без минусов, которыми наделила природа и жизнь женщин (лживость, коварство, хладнокровный расчет), мечта, я знаю это, многих мужчин разного рода (она так прекрасна, что, несомненно, логично и естественно, что она мечта всех мужчин, если они мужчины, и я знаю со стопроцентной уверенностью, что М.С. всегда был в нее влюблен, любил и обожал, но никогда ни словом, ни жестом не проявил этой вечной своей любви, не тот человек. При этом мне известно его мужское обаяние, его сила: ни одна женщина не могла устоять перед ним, когда вдохновение страсти овладевало маэстро. Его роскошные романы всегда бесили наших и не наших геев. А мне их, в конце концов, жаль: физическое уродство тут неоспоримое, и никуда от этого не уйти.
Содом и Гоморра как вечное клеймо на этом извращении любви, и никакие примеры талантливейших и даже гениальных личностей в их лагере злобно воинствующих меньшинств не убеждают. П.И., его чудесная музыка и его панический страх перед женщиной, как это совместить? Жалость и сочувствие, отвращение нормального в ориентации индивидуума, и еще понимание, что перед ужасом неизбежного ухода черт знает куда, все это мелочи, простительно! Слабости. У кого их нет! Слабость к деньгам, например, очень часто губила самых сильных, и продолжает губить ежедневно. М.С. свято верит в свой иммунитет в том, что касается магии денег, хотя по натуре он игрок, и страстный игрок. Именно поэтому, полагаясь на свое обостренное чувство ситуации, приобретающей оттенок рискованной, он перед отъездом говорил с Ивановым. Их обожаемая Анна Львовна вдруг очутилась в опасном соседстве с нуворишем и его свитой. Вызываем спецназ, причем в любое время. Все-таки Иванов очень большая шишка.
– Бережёного бог бережёт. БББ. Бог любит троицу, и правильно делает. Тройная защита, и я был спокоен за вас, там, в святой земле. Спокойствие в стабильности, в гармонии, хранящейся в наших простых трезвучиях и диссонансах, горючем музыкальной материи, от которой столько сладости и жизни. – М.С. просто думал вслух. – На вопрос, что такое любовь миллион ответов. Один из миллиона – нить жизни, крепчайшая и очень тонкая. Мы идем и бежим по ней, мы повисаем на ней над пропастью. Причем пропасть в обе стороны, вниз и вверх. Дух захватывает, и это есть почти в каждой великой симфонии и концерте, самая суть. За что мы и так преданы нашей музыке. Там есть все, и не надо никуда ходить.
Логика появления темы любви была не очевидна, но я не раз убеждался, что для М.С. она была основной, стоящей над всем. Основное чувство, не инстинкт. Мы сидели и говорили обо всем, и время текло полной струей и в хорошем темпе.
Вена была накрыта толстым облачным одеялом, и поэтому приземление нашего лайнера прошло невидно, незаметно, почти тайно. Зато шумный зал, полный пассажиров со всего света, всех цветов кожи, многоязычного гомона немедленно окунул в атмосферу города блеска и легенд. Высокий, худой юноша со скромным плакатом, на котором была высечена моя фамилия, неплохо владел русским и пока вез меня в Зальцбург на новом мерседесе, болтал, не умолкая ни на минуту, явно радуясь возможности попрактиковаться в чужом языке. Прислушиваясь к словам молодого австрийца о погоде, Австрии, России, музыкантах, девушках, машинах, машинально отмечая неправильности речи и смешной акцент, я любовался проплывающими пейзажами, видом небольших городков и деревень, дышал чистым воздухом предгорий австрийских Альп. Слева были Альпы, справа Дунай, а мы мчались на мерседесе к его родине, Германии. Зальцбург стоит на границе с Баварией, до Мюнхена рукой подать. Здесь вообще все близко. Компактно. Моя концертная гастроль блестящее тому подтверждение: три концерта за неделю, все в Зальцбурге. В понедельник, среду и пятницу. Играем концерты Моцарта. В понедельник Четвертый и Пятый, в среду Шестой и Седьмой, в пятницу Третий и Четвертый. Замыкая кольцо. Конечно, полностью гений Моцарта раскрывается в его клавирных концертах, операх и симфониях, но и скрипичные концерты совершенны. Скромное совершенство. Нот немного, но цена их высока, каждую нужно извлечь из ее бессмертия и, трепетно живую, озвучить. Сделать это без особого вида сосредоточенности, транса, в который ты вовлечен полностью, весь, физикой и психикой, нечего и надеяться. Цена высокая, никаких денег.
Болтливый австриец водителем был превосходным, и меньше, чем через три часа мерседес замер перед отелем в Зальцбурге. Без проблем, быстро и четко, прошло мое вселение в отличный номер с видом на реку и белый замок, гордо возвышающийся над городом. Было воскресенье, середина дня, первый концерт завтра вечером. Знакомство с оркестром, репетиция, утром. Очень важный день, решающе важный. Телефоны, гостиничный и мобильный, заработали сразу, и мне пришлось вступать в деловые контакты с сервисными службами отеля и организаторами концертов одновременно. Каша эта длилась, пока все вопросы не были решены, я вздохнул облегченно и отправился в город утолять голод и любопытство странника. Улицы, по которым ходил Моцарт, готика и барокко очень старых домов, аббатство св. Петра, видное с разных точек, Кафедральный собор, где крестили младенца Вольфганга. Я жадно впитывал, вбирал, вдыхал сотни деталей и мелочей, рождающих красоту, встраивался в структуру, решетку магического кристалла, в которую заключен этот город, что давало шанс протянуть виртуальный мост в прошлое на четверть тысячелетия. Не больше, не меньше. В наш век компьютерных технологий это сущий пустяк. Мне показали тот самый переулок и дом, где родился Моцарт и я зашел в кафе, ведь завтрак я пропустил, да и обед тоже. В квартиру-музей идти не решился: без приглашения хозяина явная бесцеремонность. Вот когда почувствую, что могу зайти запросто! Если почувствую.
Вечером я заказал ужин в номер и позанимался на скрипке без смычка. Очень полезный способ, требующий максимума сосредоточенности и воображения. Вместо смычка внутренний голос. Утром состоялось знакомство с оркестром. Дирижер был молод, моего возраста. Первый скрипач, напротив, почти старик. Его соседка по пульту, молодая девушка, была поразительно красива. Если она еще и хорошо владеет инструментом, подумал я, это уже слишком. Идеал немыслим, значит, плохой характер. С трудом одернув себя, я принялся за работу. Скрипка звучала легко и радостно, сладко мстя за вынужденное молчание. Оркестр я почувствовал с первых нот, с дирижером обменялся взглядами, и мы поняли друг друга. Мой Моцарт явно нравился оркестру, а после каденции, моего сочинения, предельно виртуозной, но не пустой, на лице первого скрипача читалось явное восхищение, а прекрасные синие глаза его помощницы сияли. Я победил. Вечер приблизился стремительно. Не успев оглянуться, я стоял перед настороженно притихшим залом, хранившим в памяти выступления многих замечательных музыкантов. Каков ты, дерзкий дебютант, вопрошала тишина. Решительное оркестровое тутти Четвертого концерта ее нарушило, а после вступления солиста воссоздание того совершенного мира, который таится в этой вещи, было признано и залом и оркестром без колебаний. Потрясающе драматичное адажио взлетело на небо на сверкающих крыльях крайних частей; жадность бисирующей публики я решил утолить каприсами Паганини, которые, как мне кажется, понравились бы и самому Моцарту, – Пятым и Двадцать четвертым. До самой последней ноты этого концерта я чувствовал зал, живой, трепещущий от волнения, умирающий от любви и воскресающий от нее же, плачущий и смеющийся. Он жил и был точным физическим доказательством существования другого измерения. Случайно встретившись взглядами с обладательницей синих глаз, я понял, что должен опасаться за свою жизнь: в меня метнули пучок молний!
К рампе устремились люди, образовав небольшую толпу, удивительно неоднородную: женщины и мужчины, старые и молодые, белые, черные, желтые, дети – человечество в миниатюре. Цветов было мало, кот в мешке, поклонники, вот они, только испеклись. Тянулись руки – дотронуться, коснуться того, кто принес радость и наслаждение. Молодой красавице с большим букетом пурпурных роз охотно уступали дорогу, она лепетала слова благодарности, расставаясь с цветами, сама цветок, эталон красавицы арийского типа. За ней прошла сквозь толпу, как нож сквозь масло, зрелая дама обольстительной наружности и протянула мне изящный конверт. Пришлось его принять, чтобы не обидеть даму. Толпа прокомментировала мое решение аплодисментами. Представляю, что она при этом подумала.
Вечер выдался теплый, спать не хотелось, и я пошел бродить по городу. Повезло почти сразу попасть на Моцарт-плац. Римская тога на покрытой патиной статуе маленького бога придавала этому шалуну (Эрот-Купидон всей музыки, таким я часто ощущаю его, что поделаешь!) слишком торжественный вид патриция. А он устал от Зальцбурга, чувствовал себя тут, как в клетке, рвался в Вену, и сбежал туда при первой возможности. Пурпурные розы, которые я отдал опасной помощнице первой скрипки, по-хорошему, надо было принести сюда. Цветы от красавицы, преподнесенные артисту, игравшему музыку Моцарта. То есть, конечный адресат сам Моцарт. Ночные гуляки проходили мимо, игнорируя памятник. Но только его, в отличие от шевелящихся вокруг, я воспринимал по-настоящему живым и близким, и ничего так сильно не желал, как чуда, сотворенного им в «Дон Жуане»: статуя оживает и… Пара кружек прекрасного местного пива в кампании Моцарта! Я угощаю, маэстро. Я подумал, кого бы еще хотел бы видеть за этим столом, и в целом мире живых нашлось только два человека, мама и М.С. Мелькнуло видение синеглазой красавицы скрипачки с первого пульта – и пропало. Я вспомнил про конверт от зрелой дамы. В нем лежала визитка, от которой шел сильный запах женщины. Просто Por Una Cabeza, не слабее. Я взглянул на статую, теряя надежду, и пошел в отель, спать, если ничто и никто мне не помешает. Мне повезло, и, уже засыпая, я попробовал представить, как Моцарт распорядился бы благоухающей визиткой. Он очень любил красивых женщин и делал все, чтобы нравиться им. Но… Великий композитор был маленького роста, не красавец, беден, неудачлив, а это именно то, что решительно не нравится женщинам. И тут даже его божественный музыкальный дар, его ангельски чистая музыка не помогали. Женщины предпочитают добротную прозу.
Правда, потом справедливость была восстановлена: высокие красавцы, ловеласы, счастливые любовники исчезли без следа, а имя Моцарта и звуки, услышанные им и оставленные нам, включая всех красавиц, вне времени. Его скомканный уход из жизни – неожиданный, быстрый, без твердого диагноза, без отдельного места погребения имеет невыветривающийся запах тайны, а музыка…
Два оставшихся концерта с предварявшими их утренними репетициями я прожил на едином дыхании. Вынужденные отвлечения на кратковременные контакты, телефонные звонки, еду и сон были эпизодами из внешнего мира. Внутри, где я по-настоящему я жил и работал, правили боги, обходившиеся в общении со мной без слов – только звуки, звуки, звуки. Лучшие звуки, складывающиеся в темы, фактуру, формы. Возникающее в результате пространство заполнял чистый воздух, вдыхать который было особым наслаждением: воздух, который невозможно отравить. Из этого воздуха возникали люди – мужчины, женщины, дети, делали первые вдохи, двигались, начинали жить, вступать в отношения, предпочитая пение простому слову, истории любви собирались в одну большую жизнь, наполненную настоящими чувствами, без чего жизнь мертва. Звучащий эфир в конце концов вернулся в инструменты оркестра, проявившиеся из моего мира первыми, в руки музыкантов, державших свои инструменты, в их фигуры и пульты, белевшие нотами, в паузу, вставшую вслед за последним звуком и смятую в хаосе аплодисментов, и я понял, что вернулся в главную реальность целиком и полностью – до следующего перехода в измерение, которое ощущаешь как смысл и цель.
Цветами на сей раз завалили, кот в мешке превратился в своего кота в сапогах, того, кто горазд на хитрости и чудеса. Оркестр с трудом отбил меня у публики и увлек куда-то без возражений. Оказалось, в ресторан: великолепный зал в стиле барокко был полностью готов к банкету. Огромный стол занимал центр зала, сияя белизной скатертей, приборов и бокалов. Официанты, извлеченные из 18 века (парики, камзолы, чулки и пр.), замерли в ожидании команд метрдотеля, своего рода дирижера. Тем более, что после знака, который был им дан невидимому слуге, зазвучала увертюра к «Свадьбе Фигаро» и все пришло в движение. Праздник наступил со всей неизбежностью, и мне оставалось только расслабиться и получить удовольствие, раз уж попал в плен к австрийцам. Дирижер любезно предложил возглавить вместе с ним застолье, место рядом пытался занять женственный флейтист, но был решительно оттеснен синеглазой скрипачкой. Маленькое сражение за место рядом с героем было оркестром замечено и воспринято с юмором. На репетициях я довольно близко познакомился со многими музыкантами, и теперь знакомство продолжилось: начавшись в сфере духовной, оно закреплялось на земле. От астрономии к гастрономии, в полном соответствии с пожеланиями трудящихся. Я уже знал имена многих, синеглазую соседку звали Ханна. Случайно коснувшись ее руки, я получил удар тока. Переглянувшись, мы поняли, что электричество пошло в обе стороны, что делало нас беззащитными друг перед другом. Тосты провозглашались один за другим, сыпались музыкантские анекдоты, тутти оркестра жизнерадостно звенело бокалами и фужерами на форте и фортиссимо, официанты стучали каблуками не хуже барабанщиков и виртуозно продвигали застолье от закусок к десертам. Атмосфера беззаботного веселья и почти раблезианской грубости в речах и манерах, охватившая этих людей, еще совсем недавно бывших во власти тонкой материи, почти вплотную приближавшихся к сферам бессмертной красоты, в своей модуляции имела почти железную логику, естественную реакцию. Вульгарное и утонченное в одном флаконе – это эликсир жизни. C est la vie.