- -
- 100%
- +
– Возраст, – она отвела взгляд, разглядывая корешки книг на ближайшей полке. – Ноги болят, по дому помогать нужно. Поднять что-то, принести… – Она снова посмотрела на него, и теперь ее взгляд был оценивающим, испытующим, будто она взвешивала его на невидимых весах. – А ты почему спрашиваешь? Переживаешь?
Он почувствовал, как под этим взглядом снова хочет съежиться, спрятаться за маской безразличия. Быстро, слишком быстро пожал плечами, делая вид, что его интерес – лишь минутная прихоть.
– Просто… заметил, – пробормотал он, глядя куда-то мимо нее.
Она молча кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то – разочарование? Или, наоборот, понимание его попытки отстраниться? – и пошла дальше, а ее шаги постепенно затихли где-то среди лабиринта стеллажей.
Он уже снова уткнулся в свою книгу, пытаясь вернуться к прерванной строке, когда легкий шорох заставил его поднять голову. Она вернулась. В ее руках были две книги. Подойдя к его столу, она без лишних слов протянула их ему.
– Держи, – сказала она просто. – Если уж так интересуешься нашей «колючестью».
Он взял книги. Одна была объемным сборником якутских сказаний и легенд, переведенных на русский, в плотном переплете с тиснением. Другая – тоньше, в современной мягкой обложке, с яркой графикой на обложке: сборник рассказов молодых авторов из Якутии.
***
Среда.
Он снова ждал ее у входа, как и накануне – в тот вечер она так и не появилась, оставив его стоять в пронизывающем ветре почти целый час, пока библиотека не закрылась. Сегодня он пришел еще раньше, заняв позицию под кроной старой лиственницы, чьи ветви хоть как-то прикрывали его от разыгравшейся непогоды. Шел густой, мокрый снег – не пушистые хлопья, а тяжелые, сырые комья, которые с глухим шлепком прилипали к его куртке и тут же таяли, оставляя темные влажные пятна. Под ногами снег превращался в противную, чавкающую жижу, в которой тонули ботинки. Холод, пронизывающий и влажный, пробирался под одежду, заставляя его ежиться и переминаться с ноги на ногу. Пальцы в перчатках коченели, а лицо горело от колючего ветра. Он уже собрался сдаться и отступить в тепло библиотечного вестибюля, чтобы хоть немного согреть окоченевшие руки, когда в кружащейся снежной пелене, в серой мгле ранних сумерек, возникла знакомая, долгожданная фигура.
Она шла, не спеша, не обращая внимания на непогоду, и снег ложился на ее темные волосы, словно ранняя седина. Подойдя ближе, она остановилась перед ним, и в уголках ее глаз заплелись морщинки от легкой, едва уловимой улыбки.
– Ну как тебе наши сказки? – спросила она, и в ее голосе, привычно окрашенном легкой насмешкой, теперь слышались иные, более мягкие ноты. Но главное были ее глаза – в них, в этих бездонных темных озерах, читалось неподдельное, живое любопытство. Ей действительно было интересно его мнение.
Он сделал шаг навстречу, и они, словно по молчаливому согласию, зашагали рядом по скользкой, размытой дороге, их плечи почти касались.
– В истории про зайца-оборотня… – начал он, подбирая слова, глядя перед собой, а не на нее. – Есть один момент, который я не могу понять. Он ведь мог бы сбежать. У него был шанс. Навсегда остаться в новом облике, в новой жизни. Но он возвращается. Почему? Что заставляет его сделать этот выбор?
Она шла рядом, слушая, и снег продолжал оседать на ее ресницах.—Потому что ответственность – это не цепь, которую на тебя надели, – тихо, но четко сказала она. – Это выбор. Осознанный и добровольный.
– Выбор между чем и чем? – не унимался он, чувствуя, как в груди закипает что-то важное, требующее выхода.
Она остановилась прямо у темной от влаги двери библиотеки и повернулась к нему лицом. Снег таял в ее волосах, и капли воды, словно слезы, скатывались по темным прядям, поблескивая в тусклом свете.
–Между быть кем-то… и быть никем, – произнесла она, и слова ее повисли в морозном воздухе, наполненные невероятной значимостью. – Заяц возвращается, потому что его любовь – к своему дому, к своей семье, к своей земле – оказывается сильнее любого страха. Потому что эта любовь, эта память, эта связь – они уже стали частью него. Вырвать их – значит уничтожить себя.
Яр молча смотрел на нее, и ему казалось, что ледяная броня, которой он сковал свое сердце за все эти месяцы тоски и злости, с треском лопается, и сквозь трещины пробивается долгожданное тепло. Он смахнул с лица мокрые пряди волос и сказал, сам удивляясь своим словам, своему внезапно обретенному смирению:
– А если… если человек не нашел своего места? Не чувствует этой связи?
Айсен медленно, с тихим скрипом приоткрыла дверь. Из щели хлынул поток теплого воздуха и полоса желтого света упала на заснеженную землю, освещая ее лицо.
– Может быть, – ее голос прозвучал еще тише, почти шепотом, полным внезапной нежности, – он просто не там ищет? Иногда… иногда нужно перестать бежать. Перестать метаться и оглядеться. И тогда можно понять, что то, что ты так отчаянно ищешь, все это время… было совсем рядом.
Она скользнула внутрь, в тепло и свет, но на мгновение, всего на одно короткое дыхание, задержалась в дверном проеме. Ее силуэт вырисовывался на золотом фоне библиотечного зала. Это была пауза, полная безмолвного вопроса, приглашения, выбора. Остаться снаружи, в холодной темноте, в одиночестве и вечном бегстве от самого себя. Или сделать шаг – последовать за ней в неизвестность, которая вдруг перестала казаться такой уж ненавистной.
***
Пятница. Последний рывок недели.
Яр шагал по утрамбованной снежной тропе, и с каждым шагом тяжесть на душе становилась все ощутимее, физически давя на плечи. Воздух был холодным и острым, но внутри него горело странное беспокойство. Два дня. Сорок восемь часов, в течение которых тяжелая дверь библиотеки будет заперта, и он не сможет украдкой наблюдать за ней. Не сможет подсмотреть, как тонкие пальцы перебирают корешки книг, не услышит мягкий шелест ее шагов по старым половикам, не почувствует того странного, тревожного спокойствия, которое возникало, когда они находились в одном помещении, разделенные всего парой стеллажей. Эта мысль, навязчивая и неотступная, заставляла его идти быстрее, почти бежать, выжимать из оставшихся минут до закрытия каждую секунду, каждый случайный взгляд, каждый общий вдох воздуха, пусть даже пахнущего пылью.
Он толкнул массивную дверь, и его встретил знакомый густой, теплый воздух. Он сразу увидел ее, будто внутренний компас всегда указывал ему направление, несмотря на то, что библиотека уже была пуста. Она стояла у высокого арочного окна, не расставляла книги и не занималась канцелярской работой, а просто смотрела в стекло, за которым разливался багряный, почти неестественный свет угасающего полярного солнца. Его лучи пробивались сквозь морозные узоры на стекле, окрашивая ее профиль в золотистые тона. В ее позе, в том, как безвольно опустились плечи и как ладони прижимались к холодному стеклу, была непривычная, разбивающая сердце уязвимость, разрушавшая привычный образ сдержанной и небожительной хранительницы этого тихого царства.
– Привет, – прошептал он, остановившись в нескольких шагах, боясь спугнуть хрупкую, звенящую тишину, опутавшую их.
Она медленно обернулась, и время будто замерло. На ее лице он не увидел ни следа привычной маски спокойной уверенности. Перед ним было другое лицо – искаженное откровенной, неприкрытой болью. Глаза, обычно такие темные и глубокие, сейчас были ярче, влажными от незванных слез, а губы слегка дрожали.
– Сестра звонила… из Якутска, – выдохнула она, не дожидаясь его вопросов, словно слова сами вырывались из переполненной груди. Голос ее был плоским, лишенным эмоций, и от этого каждое слово звучало как приговор, обжигая тишину. – Говорит… что ей там нравится. Что люди… другие. Возможности… Что, останется там ещё ненадолго.
Она посмотрела на него прямо, и в этом открытом, незащищенном взгляде была такая первобытная тоска и страх, что у Яра внутри все сжалось в ледяной ком. Все ее барьеры, все укрепления рухнули в одно мгновение, и он увидел ту самую девушку, которую она так тщательно скрывала за мудростью эпосов и спокойной улыбкой, – одинокую, напуганную девочку, стоящую на краю новой, бездонной пропости потери.
– Боюсь… что она не вернется, – прошептала Айсен, и ее голос оборвался, наполняясь слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать. – Что она… как наша мать мать. Уйдет в этот ваш большой мир и забудет дорогу назад. А я… я останусь здесь. Совсем одна.
В этот миг, в прозрачном, наполненном пылью воздухе библиотеки, между ними возникло то самое, подлинное, не требующее слов понимание. Хрупкий, едва зародившийся мост из взглядов и невысказанных мыслей, который они неосознанно строили все эти недели, встречаясь на нейтральной территории словесных баталий и книг. Яр почувствовал, как что-то острое и жгучее сжимается в его груди, требуя выхода. Он видел ее – настоящую, беззащитную, и это зрелище было одновременно прекрасным и невыносимым.
– Но я ведь… я тоже здесь, – сорвалось у него тихим, надтреснутым признанием. Он инстинктивно сделал шаг вперед, его рука сама потянулась через разделявшее их пространство, желая коснуться, утешить, доказать, что она не одна.
Но вместо благодарности или облегчения в ее глазах, еще секунду назад таких уязвимых, вспыхнула новая боль – горькая, обжигающая и полная разочарования.
– Не надо… – она резко отпрянула назад. Ее плечи снова напряглись, выстраивая привычную защиту. – Не говори этого. Пожалуйста, не сейчас. Мы не… мы даже не друзья, Яр. Мы просто… два человека в библиотеке. Ты ведь тоже уедешь. Я знаю это. При первой же возможности, как и все остальные. Ты просто… – ее голос сломался, и она с трудом, сквозь подступившие слезы, выдавила: – …используешь мою боль, мои слабости, чтобы на секунду почувствовать себя нужным. Чтобы убедить себя, что ты не такой, как все они. Что ты лучше.
Эти слова, отравленные горечью и страхом, повисли в воздухе библиотеки, тяжелые, безвозвратные, безжалостно руша только что возникший хрупкий мост. Яр понял всю тщетность любых опровержений. Любое слово, любой аргумент теперь будут звучать как ложь, как жалкая попытка оправдаться. Он стоял, парализованный, не в силах пошевелиться, и смотрел, как она отворачивается к окну, как снова возводит вокруг себя невидимые, но абсолютно непреодолимые стены, замуровывая себя в одиночестве, которое, как ей казалось, было ее единственным уделом.
Мост рухнул, не успев окрепнуть, рассыпался в прах под тяжестью ее страха и его неловкой попытки приблизиться. И в звенящей, гнетущей тишине библиотеки, под безразличным взглядом окончательно угасшего за окном солнца, он почувствовал не просто горечь или обиду. Он, с леденящей душу абсолютной ясностью осознал, что только что стал свидетелем и невольной причиной потери чего-то хрупкого, чистого и бесконечно важного для него.
Глава 3
Раннее утро застилало долину сизым, промозглым туманом, который цеплялся за каждую кочку, за каждый кустик карликовой березы, оседая на ресницах ледяной росой. Айсен, свернув с грунтовой дороги, ведущей в поселок, шагала по промерзшей тропе, петлявшей между лиственниц. Под ногами хрустел наст, а воздух, холодный и острый, как лезвие, обжигал легкие. Спустя минут двадцать ходьбы из тумана начали проступать темные силуэты: сначала длинный, низкий загон из грубых жердей, затем приземистый бревенчатый дом под покатой крышей, от трубы которого тянулась тонкая струйка дыма, пахнувшего смолистой ольхой. Это была заимка Байыма, мужа ее сестры.
Ферма – если это слово тут было уместно – была оленьей. Никаких коров, овец или кур. Только олени. Их можно было учуять еще на подходе – густой, терпкий, животный запах, смешанный с ароматом влажной шерсти и дыма. Дом, почерневший от времени и непогоды, стоял в стороне, глядя на мир маленькими, словно прищуренными оконцами. Он принадлежал Байыму, как и все вокруг. Сюда, после отъезда Айталы, Айсен приходила уже почти каждый день, чтобы помочь. Это была не просьба, а нечто само собой разумеющееся, долг семьи.
Байым, человек лет тридцати с лишним, с лицом, вырезанным из мореного дуба, уже был на ногах. Он возился у нарт, проверяя упряжь. Высокий, с плечами, казавшимися неестественно широкими в его меховой кухлянке, он двигался с неторопливой, экономичной грацией человека, знающего, что спешка в тайге – верный путь к беде. Его предки были оленеводами, и в его молчаливой, сосредоточенной позе читалась многовековая память кочевья. Он кивком, без улыбки, ответил на тихое приветствие Айсен. С момента отъезда Айталы прошло уже больше месяца. Сначала она звонила каждую неделю, голос ее звенел от новых впечатлений. Потом звонки стали реже. А после сообщения о том, что она задержится, молчание об этом факте висело между Айсен и Байымом незримой, тяжелой пеленой. Они об этом не говорили. Не было нужды.
Работа началась без лишних слов. Айсен, натянув рабочие рукавицы, направилась к загону. Олени, могучие, с ветвистыми рогами, покрытыми бархатистой кожей пантов, встретили ее настороженным фырканьем. Они были не ручными в городском понимании этого слова, а скорее – договорными. Между ними и человеком существовал древний, нерушимый договор: забота в обмен на свободу. Она взяла мешок с лишайником – ягелем, который Байым заготовил с осени, и начала рассыпать его по чистому, утоптанному снегу. Животные, почуяв еду, двинулись к ней, их широкие копыта бесшумно ступали по снегу. Она наблюдала за ними, за их спокойной, величавой силой, и в этой простой, почти ритуальной работе понемногу отпускала собственное напряжение.
Тем временем Байым занялся осмотром стада. Он медленно обходил животных, и его цепкий, опытный взгляд выискивал малейшие признаки хромоты, болезни, следы от зубов хищников. Его большая, грубая рука могла с неожиданной нежностью провести по шее оленя, проверить сустав, заглянуть в глаза. Он не гладил их, не произносил успокаивающих слов. Его общение с ними было тактильным и беззвучным, языком прикосновений и взаимного уважения. Иногда он останавливался возле одного из самцов, и они стояли так несколько секунд, будто ведя безмолвный диалог.
Потом нужно было чинить часть изгороди, которую в поисках пропитания подрыли зайцы. Байым принес колотые колья и проволоку. Айсен держала столб, в то время как он, тяжелой деревянной колотушкой, вгонял его в мерзлую землю. Удары раздавались глухие, частые, отдающиеся в тишине утра. Они работали молча, их дыхание клубилось на морозе белым паром. Изредка Байым, не глядя на нее, бросал короткое: «Держи ровней». Или она, заметив что-то, говорила: «В том углу снег подозрительный, надо проверить, не подкоп ли». Он в ответ лишь кивал, его внимание уже было приковано к следующему столбу.
Около полудня они ненадолго прервались, чтобы зайти в дом погреться. Изба Байыма была простой и суровой, как и он сам: голые бревенчатые стены, железная печь-буржуйка, на столе – неизменный термос с чаем и лепешки-пампушки. На полке, как святыня, стояла единственная фотография: Айтала, смеющаяся, в ярком платке, обняла за талию Байыма, сфотографированного с редкой, смущенной улыбкой. Айсен, попивая горячий, горьковатый чай, смотрела на этот снимок. С момента их ссоры с Яром в библиотеке прошло три с половиной недели. Она ни разу не видела его там с того вечера. Сначала это приносило облегчение, потом стало казаться странным, а теперь эта пустота в ее привычном распорядке дня стала просто еще одним фактом, таким же неоспоримым, как и затянувшаяся командировка сестры. Она смотрела на улыбку Айталы, а потом через заиндевевшее стекло – на Байыма, который вышел во двор и, прислонившись к косяку, курил, глядя в сторону тайги. Он не выражал тоски словами. Но в его одинокой, застывшей фигуре, в том, как он слишком долго и сосредоточенно вглядывался в белое марево леса, читалось все.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.