Собирай и властвуй
- -
- 100%
- +
Когда она впервые подумала, что две воды летом, как правда и ложь? После отцовской затрещины, той самой, четыре года назад. Вода обычная – правда, пьёшь её, пьёшь, и значения не придаёшь, но стало на глоток меньше, и жажда, и понимаешь, как много значит. Вода волшебная – ложь, то же самое с виду, а на деле отрава, и опасно не кружку выпить – сразу вырвет – а когда только капелька в обычной воде. Следующим утром Баглай буркнул, что не хотел, а Рута сказала, что не обижается, что простила. И солгала. И превратилась тем самым из одной себя в другую, потому что то была последняя капля неправды в долгом, очень долгом ряду. Волшебная вода так и действует, если добавлять по чуть-чуть: меняет форму, что на волшебном наречии называется метаморфоза.
Теперь Рута врёт постоянно, сама порой не понимая, зачем. Нет, ну, ладно по делу, но по мелочи же по всякой, по пустякам! Видела тюремную баржу, а сказала, что грузовая, спросили, кто старше – она, или Айрис? – ответила, что она, и не на два года, а на все четыре. Ведь ни холодно ей от этого, ни жарко, а когда ловят на лжи, неприятно и стыдно.
Может, не во вранье дело, а в том, что фантазёрка, мечтательница? Вспомнить увлечение лепкой: она же не просто играла – жила в придуманных мирах. Значит, и теперь мир придуманный, только слеплен из лжи? И что тогда получается, всё наоборот? Ложь – необходимая потребность, правда – яд? Ерунда. Кто не соврал ей ни разу? Тарнум. С Чистого озера, он и сам такой же, не признаёт лжи. Поступает неверно, что искренен с ней, а она, получается, правильно, что обманывает? Нет уж, ложь есть ложь, правда есть правда, местами не переставишь. Значит, не фантазёрка, значит, всё-таки лгунья? Лгунья и есть.
Как же так получилось, что приходится Тарнуму врать, как вышло? Айрис во всём виновата. Сначала с Казарнаком встречалась, а этим летом решила, что Баандар лучше. Вертихвостка и дура. Казарнак сам не свой был, Рута его у реки тем вечером встретила, испугалась, как бы не сиганул вниз, в чёрную воду.
– Чего здесь забыл? – спросила.
– Не твоё дело! – гневно выкрикнул, – убирайся!..
Жаль его стало, потому подошла, взяла за руку, повела от крутого берега:
– Не глупи.
– Нет! Не понимаешь ты! – вырвал руку, – не могу без неё!..
Думала, к реке кинется, а он упал, будто подкошенный, разрыдался, закрывая лицо руками. Рута рядом присела, по голове стала гладить, по иссиня-чёрным его волосам, по вздрагивающим под красной рубашкой плечам. И боль его чувствовала, и горечь, и слёзы сами собой на глаза наворачивались. Казарнак обернулся и обнял вдруг, а она не отстранилась, а вперёд подалась… Как же так получилось, как вышло? Больше не повториться, причитала потом, никогда, ни за что, но повторилось. Казарнак недаром носил прозвище Шило – быстро о них с Тарнумом вынюхал, стал угрожать:
– Всё ему расскажу, если упираться будешь. Так что не глупи, я многого не потребую…
Ложь… требовал он много больше, чем могла Рута вынести. Смотря после его чёрных глаз в глаза карие, чувствовала, как много в ней яда, нечистой волшебной воды. И прорвало: открылась Тарнуму, плача навзрыд, в излюбленном их охотничьем домике. Он не ударил, не отстранился, но долго молчал. Спросил затем:
– Так ты кого любишь – его, или меня?
– Тебя, конечно, тебя!..
Рута прильнула, принялась покрывать поцелуями и лицо, и шею, и плечи. Тарнум придержал мягко, сказал:
– Вызову его на поединок жара и холода, пусть пантеон нас рассудит.
– Но тогда о нас все узнают, – прошептала Рута испуганно, – будут говорить…
– Считай, уже знают и говорят.
– То есть… то есть… – Рута снова расплакалась, – ты возьмёшь меня в жёны?
– Да.
– А если победит он? Тебе же придётся уйти…
– Не победит.
– Люблю, больше жизни люблю…
Именно тогда Рута поняла, до конца поняла, что слова в Разделённом мире различаются, различен их вес. Слово может быть просто словом, а может быть с силой внутри, заклинанием. Какими и были слова, сказанные Тарнумом: волшебство, но только между ними двумя.
[3]
Вытоптанный круг мандалы, четыре костра строго по сторонам света. С севера самый большой, посвящён высшему богу пантеона Пламени, Игниферу, сыплет золотыми искрами. С юга второе по величине пламя, пляшет и извивается, будто сам Акахад, прозванный Изменчивым. С запада костёр, посвящённый Хакрашу, хитрейшему из богов, по величине третий. И, наконец, восточный, самый маленький, но самый жаркий, посвящён Страфедону, Отцу Драконов.
– Слушайте все! – Киприан обращается из центра круга, алые одежды делают его похожим на ещё один, пятый костер. – Сегодня, в ночь летнего пика, состоится поединок между Тарнумом, сыном Крисса, и Казарнаком, сыном Бамута. Победитель возьмёт в жёны Руту, дочь Баглая, проигравший будет изгнан. Одному жар любви, другому – холод изгнания, таков закон.
Рута на грубо сколоченном троне, в праздничном платье, поправляет сползший на глаза венок. Установлен трон на отдалении от южного костра, а сразу за троном застыл ледяным големом Ратма. «Как много взглядов, – думает Рута, – какие все разные!» Бригитта смотрит исподлобья, угрюмо, во взгляде Айрис интерес, мать украдкой утирает слёзы… А вот взгляда отца нет – не пришёл.
– Тарнум и Казарнак, подойдите!
Они входят в круг: Тарнум с западной стороны, Казарнак – с восточной, из одежды лишь узкие порты по колено, свет костров играет на коже. У Казарнака на шее медвежий коготь, у Тарнума его счастливый камешек – Рута вернула на время поединка, настояла, чтобы надел.
– Вот канон, – говорит Киприан, воздев посох. – Лишившийся шеста – проиграл, оказавшийся за пределами круга – проиграл, поваленный на спину – проиграл. Никаких ударов, кроме ударов шестом, ни плевков, ни разговоров, ни отвлекающих криков. Канон ясен?
– Да, – Тарнум отвечает негромко, но твёрдо.
– Ясен, а как же, – тон у Казарнака беспечный, но в голосе лёгкая дрожь.
– Возьмите шесты. Поединок начнёте, как выйду из круга. Да рассудит вас пантеон.
Шесты ритуальные, отлиты из волшебного льда, по льду спиралью тянется выступ, чтоб удобней держать. Казарнак выдёргивает свой рывком, Тарнум берёт спокойно, а Киприан уже у главного костра, даёт знак начинать. Бом, бом, бом! – принимаются бить барабаны. Держа шест продольно, Тарнум приближается к сопернику, Казарнак ухмыляется, подобно Хакрашу, замыслившему каверзу, прыгает навстречу, резко бьёт. Он до того стремителен, что движения смазываются, Тарнум пропускает и один удар, и другой. «Какое-то запрещённое заклинание? – думает в смятении Рута, – нет, невозможно, они же в круге костров…» Толпа гудит довольно, толпе нравится. Руте же нет, совершенно не нравится – ёжится от пробежавшего по спине холодка.
– Задай ему, Казарнак! – кричит Баандар, узкое лицо искривилось в злобной гримасе, – задай жару!
Словно услышав, тот обрушивается на соперника, теснит к костру Страфедона. Тарнум не столько отражает, сколько пропускает, барабаны смеются: бом, бом, бом! Казарнак делает шестом подсечку, почти достаёт, тут же наносит мощный удар, перехватив шест у самых концов, надеется вытолкнуть. Тарнум парирует, но отступает ещё – он уже у самого края! – Страфедон, кажется, готов поглотить, обратить в одно мгновение пеплом.
– Держись, брат, держись! – поднимается над гомоном толпы рёв Маклая.
И Тарнум держится. Упёрлись с Казарнаком шест в шест, взгляд против взгляда. Мышцы, кажется, готовы лопнуть от напряжения, шесты – сломаться. Рута не в силах на это смотреть, хочет отвернуться – не может. Долгий, мучительно долгий миг равновесия, затем на западном краю мира выплёскивается из Дыры Ихор, а в поединке наступает перелом. Бом! Бом! – ликуют барабаны, – бом! Казарнак отступает на шаг, ещё на один, в чёрных глазах разгорается страх. Теперь уже Тарнум отбрасывает его сильным толчком, наносит удар за ударом. Движения Казарнака становятся резкими, рваными, теряет ритм, Тарнум же, наоборот, двигается плавно, с грацией кошки. Выпалив что-то с яростью, Казарнак делает отчаянную попытку контратаковать, получает подсечку, падает на живот. Не против канона, разрешено, и он сразу же вскакивает, барабаны рвут из рук шест: бом, бом, бом! Тарнум бьёт концом шеста чуть ниже груди, Казарнак пропускает. Согнувшись пополам, он пятится, но на ногах, шест не выпустил. Тарнум бьёт ещё раз, и этот удар последний – противник опрокинут на спину. Хакраш хохочет, плюется искрами, толпа буйствует вместе с ним.
– Постой, ты куда? – слышит окрики Рута. – Осторожней, у него иглострел!..
Не спешит оборачиваться, поняла, кто пришёл – отец. Вот оно, время игл, маленьких ледяных игл.
– Да он не в себе! – новые крики, – сделайте же хоть что-нибудь!
С отцом Рута угадала, но только отчасти: к кругу мандалы на негнущихся ногах идёт Бамут, отец Казарнака. Толпа перед ним расступилась, Ратма же воздевает руку:
– Стой!
Глаза Бамута – две ледышки, поднимает иглострел, жмёт на спуск. Что-то кричит Киприан, Ратма падает. Бамут наводит иглострел на Руту, та смотрит в отверстие дула, думает: «Так же, наверное, выглядит и Дыра – та самая, на западном краю мира». Однако, маленьких ледяных игл всё нет и нет, а мандала вспыхивает, вверх и вниз бегут кольца золотого огня, как по невидимому цилиндру. Костёр Акахада сворачивается клубком жидкого пламени, клубок пробивает Бамута насквозь. Тот смотрит на дыру в груди, словно бы в удивлении, затем валится на спину. Рута чувствует запах горелого мяса, к горлу подкатывает тошнота, сейчас вырвет. «Нет, – просит мысленно, – только не здесь, не на глазах у всех…» Пантеон, однако, оставляет её мольбу без ответа.
[Точка отсчёта-1] 3т
Я – Регана, модуль управления и координации Куба. Ту потребность, что возникла сейчас, называю выплеском в пустоту, или же разговором с тобой, Ментал, возникает она периодически. С наибольшей вероятностью, такое влияние оказывает одна из контрольных схем Сарагона, но, возможно, и ты сам, Ментал.
Итак, я создаю область, где будет храниться узор мыслеречи, отгораживаю, ограничиваю доступ для нитей, тянущихся извне. Когда разговор будет окончен, я уничтожу область, сотру узор, как будто и не было. Другой вопрос, можно ли удалить что-либо с ментального плана полностью, чтобы не осталось никакого следа? Ответ видится очевидным, и он отрицательный.
Камертон для расы людей мы создали с Самшитом и Аристархом, когда и сами ещё были людьми, а не модулями. Много времени потребовалось на его сотворение, ещё больше уйдёт на то, чтобы он зазвучал, но мы из тех, кто умеет ждать. Начиналось всё в шутку, в то время, когда мир был разделён между двумя троицами, двумя полюсами – нами и Китами. Исходя из этого, собственно, мы свою концепцию и назвали – Теория трёх, или 3 т. На первых порах 3 т была ещё одной игрой для ума, как и игра в узор, излюбленная наша забава, но чем глубже её прорабатывали, тем больше нам открывалось. В конце концов, она и стала чем-то большим – нашей судьбой, нашим предназначением.
Предмет 3 т – разделение, но не столько в глобальном, метафизическом смысле, сколько в отношении узком, в отношении индивидов и рас. Данное разделение, согласно 3 т, может быть прямым и обратным. Прямое разделение в истолковании не нуждается – та сила, что ведёт к разобщению, нарастанию напряжённости вплоть до конфликта, и так далее, и так далее. Обратное же, наоборот, ведёт к объединению, собирает вместе. Спроси, Ментал, задай вопрос, какое из разделений имеет для 3 т значение, и я отвечу: лишь одно, обратное.
Теперь, когда без труда могу перемещаться вдоль череды своих воплощений, могу же и привести один из лучших, на мой взгляд, примеров обратного разделения: отчий дом Руты, мой первый дом. Мужская и женская его половины – разделение людей на два пола. При этом интересно рассмотреть помещённую в центре печь, как символ невоплощённой души. Так разделение получается уже не на два, а на три: пока огонь в центре, мужское и женское вместе, слиты воедино, воплощение же перекидывает пламя либо на мужскую половину души, либо на женскую. Возраст – ещё одно разделение дома, и снова на три: поколение родителей, поколение детей, поколение внуков. От Баглая и Ламанды к Нолану и Бригитте, от Нолана и Бригитты – к Нину, и так триплет за триплетом, триплет за триплетом.
Перечень сей можно было бы продолжать, но не вижу смысла, ведь суть от этого не изменится: разделяя, дом Баглая объединял, чем он и примечателен. По большему счёту, для меня 3 т с дома Баглая и началась, пусть осознала это, только став модулем. Превратить весь людской мир в подобие такого дома – вот главный мой стимул, та плеть, что подстёгивала. Спроси, Ментал, что нам, создателям 3 т, требовалось, и я отвечу: принципы разделения более фундаментальные, нежели пол или возраст. Когда нашли их, тогда и родилась собственно 3 т – не игра, не забава, а камертон.
[Год восемнадцатый] Вторая измена
Хлада, починок Заливной
[1]
Несчастья продолжили преследовать Руту и Тарнума и после свадьбы. Быстро забеременев, Рута не доносила, выкинула, да и сама при этом едва не умерла. Только оправились, только в себя немного пришли, как снова беда: мать Тарнума, Примула, тяжело заболела. Ледяной покров – так называлась болезнь, именно тех, кто переселялся по реке севернее, чаще всего и выбирала. Кожа Примулы огрубела и стала шелушиться, шелушки таяли, превращаясь в капли волшебной воды.
– Болезнь не остановить, но можно замедлить, – сказал Киприан, – если переселиться южнее, и чем южнее, тем будет лучше.
Руте Примулу, понятное дело, было жалко, но в первую очередь увидела возможность для себя. После ужаса и позора поединка, после потери ребёнка, мечтала лишь об одном: убраться от Лучистого и Заливного как можно дальше. Понимала, если сказать прямо, Тарнум не согласится, воспримет в ледяные штыки, так что искала, с какой стороны подступиться. И вот, нашла.
В Гнездо его едва не силой затащила, под утро, когда лежали обессиленные, попросила:
– Давай переселимся, Тарнум! Не могу смотреть, как она мучается…
Он молчал, долго молчал, теребя амулет со знаком Игнифера, выжженным по волшебному дереву.
– Меня её боль на части рвёт, – сказал наконец, – но про переселение забудь, ничего не получится.
– Из-за лесопильни, так? – спросила зло, – как же, столько трудов в неё с братцем Паранором вложили, сегодня-завтра запускать собирались, и бросить – немыслимо, невозможно!
– Нет, лесопильня ни при чём, – Тарнум тяжело вздохнул, – в Параноре дело.
Рута охнула, потому что в мгновение всё поняла – и как раньше не догадалась? Ведь странный он, Паранор, как есть странный: и пауков боится, и не женился до сих пор, и молчит порой до того страшно, что лучше в холод, стужу лютую, чем наедине остаться.
– Там, в Приозёрном, с ним что-то случилось? – спросила, накручивая на палец рыжий локон.
– Да, я про него не всё рассказывал… – Тарнум замялся. – В общем, коснулся его паук, коснулся холодом, когда убегали. С тех пор Паранор словно замороженный, и если поплывёт на юг, тоже заболеет. Как бы начнёт таять, понимаешь?
– Но не обязательно же плыть далеко, – не сдавалась Рута, – можно на самую чуточку…
– Если на чуточку, это ничего не даст матери.
– Проклятье!.. – Рута не в силах сдержаться, вырывается вопль.
– Вот именно.
– Но откуда ты всё это знаешь? Ведь с тех пор, как переселились, вы же только здесь и жили, если ничего не путаю.
– Знаю не я, знает Паранор. Просто знает.
Сказано было спокойно, но Рута чувствовала, что Тарнум еле держится, что в нём всё клокочет.
– Бедненький мой… – прильнула, обняла крепко, – за что нам всё это, за что?
Тарнум обнял в ответ, скрипнул зубами:
– Если б я знал…
Смерть Примулы растянулась на год, очень долгий год, всё это время Тарнум и Паранор не теряли надежды найти лекарство. Отвар семицвета, толчёный в порошок осколок от панциря кракена, плед из шерсти мамонта – каких только средств не испробовали! – однако ж нет, не помогло ничего. Последние месяцы, самые тяжёлые, за больной ухаживал лишь Паранор, не подпускал никого.
– Боюсь я за него, – сказал Тарнум после похорон Примулы, – не бросился бы в Горячую следом.
– А как я-то боюсь! – высказалась и Рута. – Но не столько за него, сколько за тебя и себя – от него же чего угодно ждать можно…
Опасались не зря: через месяц Паранор пропал, как в воду канул (а может, так и было?). Тарнум искал, но напрасно, и слабина в нём какая-то образовалась, будто по льду трещинка. Рута снова возможность увидела, за уговоры взялась. «Как два берега, первые уговоры и эти, – подумалось, – а река между ними – в пару лет шириной».
– Переселимся, Тарнум, прошу! Ничего же не держит теперь, совсем ничего…
– И отец держит, и мать, и брат, – был ответ, – как корни дерева держат. Потому, прости, не могу.
«А ещё лесопильня!» – хотелось выкрикнуть Руте, но промолчала. Поняла, С Тарнумом ей из Лучистого да Заливного не вырваться. Никогда.
[2]
О том, что Ламанда пропала, Руте сообщил Нин. Глаза у парня горели, прокричал с порога, впустив веер снежинок:
– С ночи была, говорят, утром – нет, потому Баглай всех на поиски и посылает…
– Погоди-погоди, – Рута поёжилась – то ли от ворвавшегося в дом холода, то ли от плохого предчувствия. – Толком расскажи, что случилось.
– Нет времени, – Нин помотал головой, – ребят собирать надо! Мы её найдём, непременно найдём!
Ошибался, нашли не они, нашла Рута – голыми руками из-под снега откопала, несмотря на сильный мороз. Казалось, мать только уснула: лицо спокойное, умиротворённое. Рута коснулась щеки – камень, камень тороса. «Всё правильно, – подумала она с горечью, – есть люди, с которыми не поиграешь, до того крепки. Но там, где крепко, можно сломать, вот в чём беда».
– Когда же ты сломалась, мамочка? – спрашивала Рута, гладя ледяную кожу, – В ночь поединка, или раньше? Баглай ли тебя убил, или я?
– Вот ты где! – голос Айрис, словно бы издалека, – нашла…
Рута медленно оборачивается, поднимает взгляд на сестру. Большие голубые глаза Айрис блестят, как и всегда, светлые волосы убраны под волшебную сеточку.
– Это не я, – говорит Рута тихо, – не я её убила…
– Что с тобой? – Айрис трясет за плечи, – очнись, слышишь, очнись!..
Появляются Фаргал и Бригитта, Баглай и Пилип, Нин и Маклай, даже Киприан с новой ученицей, Мириндой.
– Это не я, – всё повторяет и повторяет Рута, – не я её убила…
– Помогайте же! – кричит Айрис, – Что вы стоите?
Руту поднимают, осторожно несут, опускают на косматую медвежью шкуру, расстеленную на снегу.
– Держите крепче, – скрипит Киприан, – согревающее заклятье буду читать…
Слова праязыка вонзаются в тело Руты ледяными иглами, те собираются в огненный шар, шар взрывается. Руту выгибает дугой, чувствует запах горелого мяса – это она, она горит заживо! Или же нет, не она, а ребёнок, которого потеряла? Тогда, четыре года назад, тоже были ледяные иголочки боли, а за ними огненный шар, выжегший чрево изнутри.
– У меня больше не будет детей, так? – спросила у Киприана после, оправившись от горячки.
– Сложный вопрос, – алхимик не ответил прямо, – потребно время…
– Это из-за поединка? – сорвалась, выкрикнула, – из-за него я проклята, да?!
– Нет на тебе проклятья, и не будет, – был ответ, – если сама на себя не нашлёшь…
По жилам бежит не кровь – раскалённая плазма, Рута приходит в себя, снова чувствует холод.
– Вот и всё, – Айрис накрывает ещё одной шкурой, – вот и всё…
Поединок жара и холода изменил старшую сестру много больше, чем саму Руту: на смену девушке пришла взрослая женщина, на смену ветрености – рассудительность. К Руте после поединка, чего уж там, относились прохладно, даже Фаргал с Сабриной, и уж от сестры она ожидала самого худшего. «Вот сейчас, когда Казарнаку определено изгнанье, – думала Рута, – Айрис воспылает к нему любовью, ко мне – ненавистью, ведь из-за меня же всё». Однако нет, ничего подобного: Казарнака Айрис даже провожать не вышла, за младшую же сестру вступалась везде, где только можно. Дальше, как говорится, больше. Баандару Айрис дала от ворот поворот, с Маклаем стала ходить – кто бы мог подумать, с увальнем Маклаем! Хотя никакой он теперь не увалень, по правде сказать… Кончилось тем, что сыграли две свадьбы в один день, и Лучистый гулял, и Заливной.
– Рута, ты спишь?
Шёпот сестры, лёгкое прикосновение, и Рута вздрагивает, просыпается. Какое-то время пытается сообразить, где находится, затем понимает – на печи, в родительском доме. На глаза наворачиваются слёзы, ибо на миг показалось, будто они с Айрис снова девчонки и сейчас та позовет смотреть баржи, или ещё какая причуда, а она, Рута, будет упираться и злиться, ведь отвлекает же, вредина, от самого интересного отвлекает!
– Почему она так, Айрис, зачем?
– Не знаю, – красивые глаза сестры туманятся, смахивает слезинку, – устала, наверное…
– А если из-за меня всё, а?
Последний вопрос был лишним, был опрометчивым – Айрис меняется в лице, хватает за руку, шипит рассерженной кошкой:
– Сколько раз я тебе повторяла? Не ты убила Ратму, а Бамут, не ты убила Бамута, а пантеон, потому перестань, перестань быстро!
– Хорошо, я не буду, – Рута шмыгает носом, – просто…
– И никаких «просто»! Прекрати!..
– Что вы шепчетесь там? – в среднюю комнату заглядывает Баглай, – приступайте уже!
Пошёл второй год, как он не работает в остроге, сильно за два этих года сдал. И исхудал, и ссутулился, и кашель его донимает. Как-то отразится на нём смерть Ламанды, не сломает ли окончательно?
– Да, сейчас начинаем, – говорит отцу Айрис, отпустив руку Руты.
– Как тисками… – жалуется та, потирая запястье.
– Спускайся, – бросает ей Айрис, – и правда пора начинать.
– Так ты поведёшь, не Бригитта? – удивляется Рута.
– Попробую, – и голос, и взгляд сестры говорят об одном: сможет, у неё и правда получится.
Особой ритуальной кисточкой Рута нанесла Айрис на лоб знак Игнифера – круг с точкой в центре; Айрис нанесла руте знак Акахада – овал, но вокруг рта, и точка на губе. Знак Страфедона был у Бригитты на правой щеке – квадрат с точкой, у Сабрины знак Хакраша, и на левой – пятиконечная звезда с точкой в центре.
– Не скуёт её холод, не сожжет пламя… – расставив лампадки, затеплив, Айрис повела песнь.
– О душе поём, о душе!.. – подхватили Бригитта, Сабрина и Рута.
Тело Ламанды омыли, нанесли необходимые знаки, а когда краска подсохла, завернули в саван. И всё это, конечно, продолжая ритуальную песнь.
– Игнифер!.. Акахад!.. Хакраш!.. Страфедон!.. – закончила её Айрис, выкрикнув имена богов пантеона.
«Такая уверенная, – думала Рута, – такая взрослая. Стану ли когда-нибудь, как она, или же, как была мягким льдом для лепки, так навсегда им и останусь?..»
[3]
Облокотясь на перила балкончика, Рута смотрит в ночной лес; свет Салмы окрашивает листву в серебро, играет на обнажённой коже. Черту она переступила, пути назад больше нет, потому что человек за спиной не Тарнум. Так ужасно, но так пьянит. Тем, что привела в их сокровенное с Тарнумом место другого, Рута разрушила прежний мир, уничтожила. Зачем она так, почему? Просто не хватило тепла – чуточку, самую чуточку. Думала, их дом из дерева, а он оказался ледяным. Почему в мире так много холода, так мало тепла?
Мужчина протягивает по-хозяйски руку, гладит. Его зовут Барагуз, имя Руте нравится, как и он сам. Медленно ведёт пальцем по линии позвоночника, она закрывает глаза, выгибается. Барагуз прижимается, потешно рычит, мягкие его волосы щекочут спину. Разве могут быть у арестанта такие волосы? Нет, конечно же, нет. Резким рывком он её разворачивает, упирает в перила, входит, подхватив под колено. Рута делает судорожный вдох, обнимает за шею. Закинув её ногу себе на плечо, Барагуз погружается до предела, взрыкивает, словно медведь. Движения всё быстрее, всё яростнее – листва это осыпается, или звёзды? Как же сейчас Руте хочется, чтобы внизу, у выпирающих корней дуба, появился Тарнум, и чтобы в руках коломёт, и чтобы обоих насквозь одним выстрелом. Но, нет, не появится, ибо на лесопильне, на треклятой своей лесопильне, и всю ночь там будет – установка какого-то нового блока. Что же, у неё тоже установка блока, можете так это называть, и сейчас он пронзает насквозь. Выходит изо рта острием сладострастного крика, убивает на миг, чтобы возродить вновь…
В год 821-й от Разделения, в день зимнего пика, ледяной трон Северной Ленты занял Манул Третий, волей пантеона Пламени, семнадцатый хладовлад. По традиции, в этот знаменательный день была объявлена амнистия. Коснулась она, разумеется, и ледозаготовительного острога, что находился к северу от Лучистого. Из прощёных арестантов в посёлке остался только один, другие предпочли уплыть по Горячей дальше. Поселился Барагуз на окраине починка, в заброшенном доме, который подновил, привёл в должный вид.