Друид. Том 8. Зимние травы

Глава 4

Я влетел в палату Ермолаева. Он лежал на спине, выгнувшись дугой. Его руки судорожно комкали одеяло, изо рта вырывался сдавленный хрип. Лиза пыталась влить ему в рот какую-то настойку, но купец стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.

– Отойди, – бросил я Лизе, подходя к кровати.

Я не стал тратить время на осмотр и сразу активировал магическое зрение, полученное от бывшего квартиранта, – теперь уже его усиленную версию.

Искра была там же. У самого сердца. Но она больше не пряталась. Пульсировала тёмно-красным светом, и от неё по венам Ермолаева расползались тонкие, как паутина, чёрные нити. Искра питалась его жизненной энергией, прорастая в нём, словно сорняк-паразит. И сейчас перешла в активную фазу – готовилась убить носителя, высосав его досуха.

– Всеволод, что с ним? Ты знаешь? – шёпотом спросила Лиза, видя моё окаменевшее лицо.

– Скорее всего, искра – это магический паразит, – я сбросил сюртук. – Вениамин, закрой дверь и никого не пускай. Лиза, приготовь свои артефакты. И воду. Если я не справлюсь, будем пробовать по-другому.

Я положил обе руки на грудь Ермолаева. Моя друидическая сила хлынула в его тело. Я не мог вытащить искру, как занозу – она вросла в сердце. Но мог сделать то, что умею лучше всего: дать жизнь.

И начал вливать в купца свою энергию, создавая избыток. Искра, почувствовав свежую пищу, отвлеклась от сердца Ермолаева и потянулась к моей магии.

Это был безумный риск. Я помнил, как нож Норова вытягивал из меня силы. Теперь же я добровольно кормил магического паразита, заставляя его отпустить ткани купца и переключиться на меня.

– Давай же, тварь... – процедил я.

Красный свет под кожей Ермолаева стал ярче, собираясь в одну точку под моими ладонями. Искра втягивала мою силу с такой жадностью, что у меня зазвенело в ушах. Я ждал момента, когда она оторвётся от сердца полностью. И как только это произошло, резко разорвал контакт, ударив по искре концентрированным импульсом силы.

Ермолаев рухнул на кровать, жадно глотая воздух. Красное свечение под его кожей погасло. Но я знал, что не уничтожил искру, – лишь усыпил её, накормив своей энергией до отвала. И теперь мне нужно было понять, как убить эту дрянь до того, как она проголодается снова.

Лиза стояла у изголовья кровати, прижав обе ладони к лицу, и смотрела поверх пальцев широко распахнутыми глазами.

С пациентами она всегда держалась спокойно. Я видел её над обожжёнными и даже над теми, кого приносили уже почти остывшими, и ни разу за все месяцы её руки не поднимались к лицу. Сегодня опустить их она не спешила.

– Что ты увидела? – спросил я, тяжело дыша.

Манипуляция высосала из меня больше сил, чем я рассчитывал. Ноги держали, но рубаха на спине промокла насквозь, и звон в ушах уходил медленно. Я опустился на табурет у кровати и только тогда понял, что руки у меня дрожат.

– Всё видела, – Лиза опустила ладони, пальцы её тоже дрожали. – Всё, Всеволод. У этой искры пасть открылась. И сама она стала больше, вдвое – нет, втрое, пока ты её кормил. Это было страшно. Я думала, она тебя сейчас сожрёт…

На глазах выступили слёзы, и она отвернулась к окну, чтобы я этого не видел.

Тут я и понял, за что она на самом деле испугалась. Ермолаев лежал в двух шагах, и о нём она думала в последнюю очередь. А думала обо мне, и циника, которого держала наготове для всех остальных, включить при мне так и не сумела. Осознавать это было приятно даже теперь, посреди палаты, пропахшей потом и настойками.

Пациент дышал уже ровно, и краска понемногу возвращалась на его серое лицо. Вениамин стоял у порога и не сводил с него глаз. Я жестом велел ему подойти и считать пульс. Он подошёл, взял руку купца, и губы его беззвучно зашевелились.

– Сто четыре, Всеволод Сергеевич, – доложил он через минуту. – Ровный. Наполнение слабое.

– Записывай каждый час. Ночью тоже. Если начнёт частить, поднимаешь меня, в каком бы часу это ни случилось.

– Понял.

Ермолаев открыл глаза и уставился в потолок. Смотрел он туда долго, и по лицу его было видно, что не понимает, где находится и отчего вокруг столько людей.

– Барин... – прошептал он. – Что это было? Жгло. У самой груди, будто уголь проглотил.

– Уголь ваш мы потушили, Тихон Фёдорович. Спите. Утром поговорим.

Он послушно закрыл глаза, и Вениамин поправил ему одеяло.

– Вижу, ты его из сердца достал, – тихо проговорила Лиза, снова повернувшись к кровати. – Он теперь опять по кровотоку ходит. Извлечь мы его не сможем. Это не искряница, Всеволод. И не тот паразит, с каким мы уже имели дело. Это что-то другое. Я такое впервые вижу.

– Ты права. Случай сложный, и я сам его до конца не понимаю.

– Расскажи, что ты сделал. Я видела только с моей стороны.

– Накормил его, – ответил я. – Вытащить искру из сердца нельзя – она вросла, и любой рывок порвал бы сердце вместе с ней. Зато она голодная. Я дал столько силы, сколько мог, и паразит отступил, потянулся ко мне. Когда оторвался совсем, я ударил.

– Ударил и не убил.

– Не убил. Усыпил. Он наелся и спит.

Лиза кивнула, и по тому, как она это сделала, я понял, что она уже раскладывает мои слова по полочкам.

– Искра идёт прямо на силу, – продолжала она, и голос её выравнивался по мере того, как она думала вслух. – У неодарённого она сидит в сердце, больше ей быть негде, там самое сильное место. А у мага, значит, может прицепиться к источнику.

Она сказала это и замолчала, и в палате стало тихо.

Я додумывал за неё. Паразит, присосавшийся к источнику, получает не только сердце, но и всю силу мага целиком. С такой кормёжкой он может делать что угодно: перехватить власть над источником и выращивать внутри мага других себе подобных. Стать вторым Норовым, если додумывать до конца. Тело Севастьяна Лаврентьевича на моих глазах рассыпалось красными искрами, которые ушли в воду. Тогда я решил, что это остатки его силы.

Теперь я думал иначе, и картина мне не нравилась.

– Похоже, так он и держался, – сказал я вслух. – Норов. Носил в себе полный комплект этих тварей и жил за их счёт, а они – за его. Учение запретной школы или чей-то эксперимент. Но это только мои предположения, Лиза. Доказать я этого пока не могу.

– Снова к сердцу тварь идёт, – она следила. – Медленно.

– Пусть идёт. Она напилась. У нас есть время, пока всё не начнётся заново. Мы купили ему несколько дней. Может, даже недель.

– А потом что?

– Потом я должен знать, как эту дрянь убить.

Ситуация выходила паршивой, с какой стороны ни посмотри. Ехать за пациентом, который ни жив ни мёртв, мне следовало немедленно, дорога ждать не станет, и снег тоже. А тут в санатории лежит человек с магической заразой, о которой никто ничего не знает, и уезжающий хозяин земли в этой картине выглядит самым слабым местом. Уеду на неделю, а вернусь куда?

Зато теперь я знал, что писать графу. С этими мыслями поднялся с табурета, вышел из палаты, вымыл руки в тазу и вытер насухо. Потом пошёл по коридору к выходу из санатория. Лиза смотрела мне вслед из дверей палаты, и я это чувствовал спиной. Оставлять ей указания насчёт Ермолаева не требовалось: она и так понимала всё, что нужно.

В кабинете я разложил перед собой письменные принадлежности и не спешил начинать.

Нужно было писать кратко и понятно, без единого лишнего слова и при этом вежливо. Граф Бойков читал много писем в день, и я хотел, чтобы моё он прочёл до конца и сразу же отреагировал. Для такого дела у меня имелся навык из прошлой жизни, где я писал людям, от которых зависели контракты: сперва напугать фактом, а просить лишь после того, как показал, что дело уже в работе. Слог, разумеется, требовался здешний, и рука моя к нему уже привыкла.

Я обмакнул перо и взялся за письмо, оставив широкое поле для титула.

“Ваше сиятельство, милостивый государь Анатолий Васильевич, имею честь обратиться к Вам по делу неотложному.

Спешу доложить о болезни, найденной мною в рыбе, о коей я писал Вам прежде. Болезнь эта оказалась магическим паразитом, который пожирает жизненную силу человека. У людей неодарённых он садится к сердцу, к той жиле, что связывает тело с душою, прогрызает себе там место и убивает носителя, когда наберётся сил. У магов делает то же самое, но прежде выпивает источник.

Один такой больной находится ныне в моём санатории. Останавливать паразита мне пришлось лично, влив в больного значительную часть собственной силы. Паразит отступил, но это лишь отсрочка, а не исцеление”.

Почерк на листе был мой, и я отметил это мимоходом, прежде чем продолжить.

Я описал всё сжато, но достаточно красочно, чтобы граф понял, насколько опасна ситуация.

– Хорошо написано, внучок, – Валерьян висел за моим плечом и читал вместе со мной. – Я бы на его месте отреагировал сразу. Пугаешь ты складно.

Я потянулся к сургучу, и рука моя уже нащупала палочку.

Расчёт был простой: всё решала скорость. У графа глашатаи в каждом городе, и очень скоро ни одна рыба с красным пятном на прилавок не попадёт. Этого письма для него довольно, чтобы начать действовать и убедить всех.

– Подожди, – остановил дед, когда я уже складывал лист. – Ты его только предупреждаешь. А проблема-то общая, и решать её тебе одному не по силам. Помощи надо просить.

– Опять совет собирать? Это долго, дед. Пока они съедутся, пока договорятся…

– Помощь можно и без совета просить. В тот раз на тумалинскую тварь народу надо было много собрать, вот совет и понадобился. А здесь тебе всего один человек нужен. Смекаешь?

Он вскинул бровь и посмотрел на меня сверху. До меня дошло не сразу, и только потому, что думал я об этом человеке уже давно и шёл к нему окольными путями.

Знание о паразите лежало у меня в столе, в тряпичной кукле, и хозяин его тридцать лет назад ходил по Поволжью в поисках бессмертия, пока не нашёл тварь, которая его сожрала. Но чтобы вернуть ему хотя бы внятный голос, требовалось тело. А его в такой срок сделать может только артефактор высокого ремесла, потому что фамильяра Ярины здесь не хватит. У меня самого связей с такими опытными мастерами не было.

Потому я развернул лист и дописал ниже, тем же ровным почерком:

“Целители мои с паразитом подобного рода никогда не встречались и о его природе судить не берутся. Однако у меня есть предмет, в коем заключено нужное знание. Для извлечения сведений требуется артефактор наивысшего ремесла, каких в губернии единицы и к которым у меня нет доступа. Прошу Ваше сиятельство о содействии: имени или рекомендательного письма, какое Вы сочтёте возможным дать. Все расходы, сколько бы их ни вышло, беру на себя. Дело не терпит отлагательства, о чём Вы понимаете и без моих слов.

С совершенным почтением и готовностью к любым Вашим распоряжениям, барон Всеволод Дубровский”.

– Вот теперь другое дело, – Валерьян улыбнулся и отплыл к окну. – И заметь, внучок, ты у него ничего не просишь. Ты ему предлагаешь спасти губернию за твой счёт. От такого не отказываются.

Всё-таки прожитая жизнь ещё не означала, что я всему научился. Здесь игры у дворян куда хитрее иногда выходят, чем у моих прошлых инвесторов.

Я запечатал письмо, позвал Архипа и сказал, что доставить нужно сегодня, к графу в руки, и по возможности дождаться ответа.

Архип взял письмо, спрятал за пазуху и замялся у двери.

– Барин, – сказал он, глядя в пол. – Дозвольте спросить. На обратном пути задержаться могу? Ненадолго, к ночи бы обернулся.

Я посмотрел на него и понял, что вижу: Архип больше не прятался. Он не выдумывал ни постыдной хвори, ни поручений в Васильевке. Он официально отпрашивался к своей вдове, и это был большой шаг для человека, которого я когда-то поймал на продаже поддельных амулетов от моего имени.

– Можешь, – кивнул я. – Но при одном условии. Если граф передаст с тобой ответ, сначала доставляешь его мне. И только потом едешь.

– Понял, барин, не дурак.

Он ушёл, и вскоре я услышал, как в конюшне закричали на лошадей. Архип отправлялся на задание.

– Как Пушок? – спросил я у окна, не оборачиваясь к деду.

– Так же. Дышит ровнее, чем третьего дня, вода ему на пользу. Но сам не приходит и на имя не отзывается.

В дверь постучали через час, и вошёл Нефёдов, зевая в кулак.

– Накормили меня у вас отменно, барон, – сообщил он. – До того, что я имел неосторожность прилечь и потерял два часа. Пора выдвигаться, покуда светло. А то ночью снег пойдёт, я это чувствую.

– Чувствуете? – уточнил я.

– Да, – он сунул руку за пазуху и вынул на цепочке амулет: деревянное солнце размером с пятак, тёмное, с лучами, стёртыми от долгого использования. – Погодный артефакт, работа одного пензенского старика. Когда к снегу, солнце теплеет. Так что уверяю: к утру дороги нормальной не будет.

Подобные безделушки я делал ещё в первый месяц пребывания здесь своим людям, чтобы отваживать волков от лесорубов. Причём самым простым из возможных способов. Что ещё может вживлённая в дерево сила, я представлял до сих пор смутно. Слишком мало времени я провёл в этом мире, чтобы хорошо разбираться в артефакторике.

– Предлагаю вам заночевать у меня, – сказал я. – А с утра отправимся по нужному адресу вместе.

Нефёдов замер с амулетом в руке и не спешил его убирать.

– К чему такая срочность? – спросил он, и зевать ему явно расхотелось. – Утром. Я, барон, в делах не первый год, и когда мне предлагают ехать быстрее, чем я собирался, то спрашиваю, отчего.

– Тяжёлый пациент, Николай Семёнович. Возможно, он носит в себе такую заразу, которая способна выкосить всю губернию. И от этого дела я отказаться не могу.

– Тогда я не понимаю ваших приоритетов.

Он поднял на меня взгляд, и сонливости в нём не осталось ни следа. Передо мной был человек, который торговался на аукционах с людьми моложе и богаче себя и забирал лоты. Он уже понимал: в лечении княжеского больного есть подвох, иначе я не ставил бы его выше заразы, которая находится у меня в санатории.

Вслух я об этом подвохе говорить не собирался. Без меня этого больного сюда живым не довезут – это раз. А во-вторых, было кое-что, чего Нефёдову пока знать не следовало.

– Скажу так, – я сложил руки на столе. – Если сработает с человеком князя, значит, сработает и с тем, кто очень близок мне. И у него время тоже на исходе.

Нефёдов молчал и разглядывал мои сложенные руки. Он ждал, что я скажу что-нибудь ещё, начну объяснять, почему ради такого опыта стоит рисковать. Объяснять я не стал, и молчание говорило само за себя.

Он и без того знал больше, чем должен, но ему я доверял, и Нефёдов это чувствовал.

– Хорошо, – проговорил он наконец. – В таком случае выезжаем на рассвете. Но мне нужно съездить за своими людьми и вещами.

– Мои люди с этим справятся. Опишите, что взять и кого позвать, и к утру всё будет здесь.

– Кучера моего, Прошку, и дорожный сундук из кабинета – тот, что окован. Прочее пусть остаётся. И передайте вашим, чтобы сундук не открывали, там ничего интересного, зато замок с секретом и кусается.

– Передам.

– А я?

– А вам я пока что предоставлю лучшую комнату в доме. И наши купели. Они теперь сильнее, чем были, и после дороги вам это не помешает.

– А в доме у князя, барон, вы понимаете, что нас ждёт? – спросил Нефёдов, уже поднимаясь. – Там сперва спросят, кто вы такой. Потом спросят, почему вы, а не столичные лекари. И только потом – к больному, если вовсе позовут.

– Понимаю. На первые два вопроса отвечаете вы. На третий отвечу я, когда меня к нему пустят.

– Дерзко. Мне нравится.

Предложение о купелях ему тоже понравилось, и он не стал этого скрывать: перстни блеснули, и Нефёдов потёр ладони.

Я позвал Степана и велел проводить гостя сперва в комнату, потом в купальню. Нефёдов ушёл, на ходу убирая амулет под сюртук, и Валерьян у окна проводил его долгим взглядом.

– Ушлый, – сказал дед. – Но правильный. Такие не продают.

– Такие продают дорого, дед. Это другое.

Сам я спустился на первый этаж и пошёл коридором к лаборатории трав.

В дорогу требовались запасы. Того, кто не совсем жив, предстояло удерживать живым несколько дней пути, и настойки для этого нужны были особые. Я на ходу составлял список: укрепляющее на корне и то, чем мы отпаивали Гордея, пока он не мог сидеть. Из этого набора я хотел собрать дорожную аптеку на неделю, с запасом на метель.

Варвара была в лаборатории и подняла голову от ступки, когда я вошёл. Теперь она по большей части заведовала травами в нашем поместье.