Между нами третий

3.

– Кто спрашивал больницу? – повернувшись к пассажирам, спросил водитель.

– Я, – поторопился отец к выходу, приволакивая меня за собой.

Мы вышли из автобуса (после длительной езды у меня затекли ноги) и направились к мрачному на вид зданию. Высокие каменные стены обхватывали отделкой здание, длина которых была не менее четырёх метров. Сейчас улица, на которой находится эта больница, известна под именем Ахунда шейх Хусейна 69/71.

В тот советский период моего детства я и не знал, как она именовалась, так как впервые находился тут. Приблизившись ко входу, где сидел сторож, я увидел на вывеске над дверью табличку, которую прочитал: «Центральная городская психиатрическая больница № 1». Сторож седоволосый дядька с чуть помятым лицом и опухшими глазами уставился сперва на Мёвлуда, затем на меня.

– Вам куда? Посещение больных только до семи. Сейчас пол восьмого.

– Мне к жене… – начал было отец.

– Нельзя, – грубо ответил страж порядка.

– Мальчику бы мать увидеть, – не сдавался Мёвлуд.

Отец извлёк из кармана несколько купюр и всунул в руку сторожу. Взятка, как всегда и везде, открывала все двери и создавала плацдарм для воли свободного имущего человека. Взятка всегда имела чудодейственную и колдовскую силу, при виде которой у многих отнимался язык и закрывались глаза!

«Я не понимал, как Мёвлуду всё сходило с рук. Он и в огне не горел и в воде не тонул, как насекомое, которое изворачивается при любой опасности. А точнее сказать, он выжил бы даже при ядерной катастрофе, если человечество была бы обречено. Он как крыса, нашёл бы, куда себя деть и в какую дыру пристроить».

– Только ненадолго, правила есть правила, – тихо отозвался сторож. – Вы знаете, куда вам нужно идти?

– Не впервые ведь, – буркнул отец и приоткрыл рукой железную дверь, а затем и вторую, и мы оказались во дворике больницы.

Прибранность и аккуратный вид, с каким заведующей отделения психиатрии благоустроил дворик, была весьма похвальна. Небольшой бассейн в центре с неприхотливым фонтанчиком красовались, окружённые по периметру акациями и розами. В два ряда перпендикулярно возвышались каштаны, покачиваясь трепетно на ветру. Рядом сооружалась, покрашенная в белую краску, узорчатая под национальный символ бута, беседка. Чуть подальше находилась спортивная площадка. Пока мы подходили к первому корпусу, я заметил, как Мёвлуд изменился в лице. Он по – видимому (чему я не мог дать объяснение) волновался, вытирая со лба капли пота. Мы стояли уже у двери, и отец робко по – детски постучался. Ответа не последовало. Он приоткрыл дверь, и мы оказались, после того, как поднялись по многочисленным лестницам, в полутёмной палате. Свет от уличного фонаря откидывал на стенку палаты эфемерные незатейливые тени.

– Здравствуй, – тихо прошептал отец женщине, как будто боялся нарушить и без того гробовую тишину и взбудоражить своим появлением темноту. Женщина одного с Мёвлудом возраста полулежала, откинувшись на подушку, которая была пристроена на спинке кровати. Она внимательно читала книгу, которую я не смог разглядеть от охватившегося меня волнения.

– Здравствуй, Зохра! – повторил Мёвлуд.

– Здравствуй. Ты давно здесь? – удивилась женщина.

– Только что пришёл!

Зохра, словно не замечая отца, рассматривала меня не меньше минуты. Женщина смотрела на меня в упор. Она была кое – как расчёсана, но местами неуклюже торчали в разные стороны волосы, как будто после бессонной ночи. Глубокие морщины между бровями и тремя линиями на лбу придавали ей старческий вид. Опушенные уголки губ покоились на нежном, но узком подбородке.

Говорят, по рукам женщины можно рассказать о её характере и судьбе. Руки у Зохры – ханум были холеными, не ведающими тяжелого труда. Без маникюра, неухоженные, чуть ломкие ногти подчёркивали под ними чёрную грязь. Мне стало жаль её. Она заметила, как я настойчиво разглядывал её руки и, отбросив книгу в сторону, спрятала руки под одеяло.

Мужчина и женщина, уважающие себя, должны выглядеть соответственно, а посему и аккуратно прежде всего для внешнего мира, потому что, отображая себя, мы получаем гармонию извне! Мы должны выглядеть по возможности элегантно и изящно, и ни в коем случае не вульгарно и вызывающе.

– Познакомься, это Хусейн! – пробурчал отец и, немного помедлив, добавил: – Твой сын.

Я увидел, как по нарастающему медленно меняется лицо Зохры – ханум будто тесто, попавшееся в руки искусного кондитера. Сначала она потупилась куда – то в пустоту, приоткрыла беззвучно рот, затем тупо заулыбалась, а в конце на глаза ей навернулись слёзы. Зохра – ханум протянула ко мне руки, и я неспешно, словно загипнотизированный, двинулся на два шага вперёд, оказавшись в конечном итоге лицом к лицу к ней и в её объятиях. Она плакала, безмолвно уткнувшись ко мне в грудь. По конвульсивным движениям содрогалось всё ее тело и было уже ясно, что она рыдает.

В чём состояла необходимость для Мёвлуда прибегать ко лжи?

Я всё ещё не понимал, в чём тут дело или подвох, и отказывался верить её слезам. Мёвлуду не следовало доводить эту несчастную женщину. Если женщина неудовлетворена, она может быть ужаснее калифорнийского торнадо. Я так и не понимал, чего добивался Мёвлуд.

Когда она отпустила меня, отстранив рукой, я очутился очень близко к ней, настолько, насколько можно было бы себе представить. Когда Зохра – ханум прекратила плакать, она сказала, будто возникшая мысль её долго мучила:

– Мы абсолютно разучились общаться с детьми! Единственное, что мы можем спросить у незнакомого малыша, и то скорее из – за любопытства, нежели из участия, это: «Как тебя зовут?» и «Сколько тебе лет?». На этом и завершается наше общение с детьми, как будто мы исчерпали весь свой словарный запас, кругозор и мировидение или же «проглотили язык», растерявшись перед восприимчивым ребёнком. А куда хуже, когда мы не в силах вынырнуть из повседневных забот, отвлечься от проблем насущных и переключить всё своё внимание на ребёнка. Вот этому всему мы с точностью наоборот можем научиться у детей: непосредственности, беззаботности и приспособленчеству.

Мёвлуд только молча кивнул в знак согласия и посмотрел на неё в упор.

От неё пахло кислятиной и впитавшимся всю одежду потом. Вдруг из неё вырвался гомерический смех.

– Почему ты смеёшься? – спросил отец, недоумевая.

– Потому что ты не смеёшься, Мёвлуд! – ответила женщина, целуя и гладя мою голову. – Ты так и не женился на мне, а прошло ведь десять лет. Но всё к лучшему и у нас есть сын!

– Я два раза сделал попытку жениться на тебе! – возразил отец.

– Но сделал после того, как твоя мать разрушила мои надежды и уже наши отношения были не те. Ты пошёл на поводу у родителей. А потом женился на другой!

Я стоял точно вкопанный, замерев на месте и слушая этот абсурдный, неведомый мне доселе диалог.

Я знал одно, и это чувство не обманывало меня, Зохра – ханум не была моей матерью, да и сходства между нами не было. Родственники и знакомые всегда утверждали, что я больше похож на мать, чем на отца. Суть вещей вероятно обстояла так: Мёвлуд раскаивался, заглаживал вину, выдавал желаемое за действительность и пускал пыль в глаза. Но откуда ему было знать, что я не опровергну сказанное им этой несчастной женщине.

– Зачем ты так? – раздраженно сказал я отцу, забегая на шаг вперёд при выходе из палаты. – Не нужно было говорить обо мне как о её сыне!

– Она твоя настоящая мать! – только и ответил Мёвлуд.

И немного погодя добавил абстрактно, как будто сам себе:

– Если в настоящем у неё, у нас, у всех сущий ад, значит, мы что – то допустили в прошлом!

Раньше бы мне никто не отказал в умении коммуникабельности с людьми. Но повзрослев и лучше узнав гадкие повадки и манеры, гнусные навыки и характер людей, я стал разборчив и избирательно общался с ними, делая порой редкие исключения. Исключением из правил был Мёвлуд.

«Нет ничего удивительного в том, что люди, живущие по шаблону толпы и массовым стереотипам, в итоге ничего не добиваются, как серые мышки, прячущиеся от света и жизни. Нет в них индивидуалистического стержня и самобытной выдержки. К таким неудачникам и простофилям относился и мой отец! Он доказал, что он дурак, просто ему нужно было всех в этом убедить».

4.

Многие люди в человеческой массе – всего лишь биологические особи, образные болванки, не представляющие собой ничего, кроме трендовых, брендовых пустышек, лишённых каких – либо духовных ценностей. Если не принимать их существование как данность, становится очевидно: во все времена они выступали трагикомическими бытовыми персонажами, угрожавшими самим фактом своего бытия устоям цивилизованного общества.

Эта безграмотная и невежественная чернь, по истечению сложившихся внутренних обстоятельств, повлекла и потянула в своё засасывающее болото оставшуюся массу. Теперь каким – то искусным процессом из трясины выплывают путём больших умственных способностей десятки единиц и только избранное меньшинство под влиянием изменчивой среды и воздействием постоянного всеобщего бессознательного в неё не попало, как бы оставшаяся часть людей ни пыталась их туда затащить.

Жизнь самая непредсказуемая, неповторимая и непреодолимая из всех оккультных наук. Я не испытывал глубокое единение и сопричастность с нашим народом. Я не понимал и вовсе не распознал – «кто тут на ком сидит», «кто под кого ложится», «кто на кого работает». Это давно вошло в моду, в норму, в обиход! Кажется, это было везде и во все времена. Удивительно другое, самостоятельно поднявшаяся личность без поклонов и без заискивания взобравшись на пик славы, на высшую точку амбразуры – возмущает публику, общественность, которая неустанно задаётся вопросом: как ему удалось так высоко подняться? кого же он подмял? кого приструнил? кого пристыдил? на кого наехал?

Но тем не менее, люди всё более становятся нетерпимыми к ошибкам друг друга. Ищут безошибочное в неидеальном, глупцы, когда сами же совершают ещё более недопустимые промахи. Это один из беспрецедентных аспектов реальной жизни, называемый мной «мелководье и люди в нём».

Мне было десять лет, когда я с родителями переехал в жилой, новый многоэтажный массив. Отцу тогда было тридцать с небольшим. Моя заботливая Фатима, взяв мою руку, повела меня в новую школу, находящуюся рядом с нашим домом. Она проводила меня до дверей учебного класса, поздоровалась с учительницей и так же незаметно ушла.

Учительница русского языка и литературы Саида – ханум подвела меня к доске и представила меня ученикам 4 А класса.

Окна были приоткрыты, пахло весенней апрельской влагой, тихо капал мелкий дождь. На душе было спокойно, но в то же время тревожно, как это бывает в незнакомом месте с новыми людьми. Я сел за первую парту по левую сторону.

– У тебя платок упал! – вдруг сказала мне девочка, потрогав меня за плечо с задней парты.

Я сидел один. Повернувшись назад, я увидел девочку с изумрудным цветом глаз словно бездонный океан в пасмурно утреннюю погоду. Я огляделся вокруг, рассматривая себя под ноги так и не поняв, что это был розыгрыш.

– Первое апреля – никому не верю! – заулыбалась девочка.

Я потупился от неловкости. В первую минуту моего пребывания в классе меня обвела вокруг пальца девчонка, пусть даже похожая на нимфу. И это, возможно, самое трудное человеческое действие, направленное на кого – нибудь – привести другого в чувства. Именно так она и поступила!

До конца перемены оставалось двадцать минут, и кое – как высидев на месте после объяснений Саиды – ханум про глаголы и существительные, я услышал долгожданный звонок на перемену.

Девочку звали Ламия. У неё были два увлечения: Эмрах – модный в то время турецкий смазливый эстрадный певец, поп – звезда конца 80-х и начала 90-х, и жевательные резинки TURBO (вернее, фантики от них с иностранными автомобилями, которые она коллекционировала).

Ламия была отличницей, которая была влюблена до безумия в Эмраха – звезду. О боже мой, куда приводят детские мечты? Позже, чуть – чуть повзрослев, девушки – подростки влюбляются во врачей или в учителей. Студентки бывают восприимчивы к любовным казусам с более воспалённой, изощрённой фантазией, теряют головы порой от продавцов, официантов, банковских клерков, ну или фитнес – тренеров, и тогда складываются, возможно, долгосрочные отношения, а может быть, и отношения на всю жизнь.

Мы все были увлечены чем – то или кем – то. Помимо религиозных и политических книжек я засиживался над книгами Артура Конана Дойля и был увлечён стихами поэта Эдуарда Асадова. Кстати, Шерлок Холмс был моим любимым, хоть и вымышленным персонажем, на которого я хотел быть похожим.

– У тебя красивая мама! – подытожила, Ламия едва мы успели познакомиться во время перемены.

– Как ты заметила её? Она же не вошла внутрь, – недоумевал я.

– Через узкий дверной проём. Вы стояли ещё в коридоре, когда открывалась дверь.

– Ясно.

– А тебя в честь кого назвали, Хусейн?

– В честь имама Хусейна. Один из двенадцати имамов.

– А мне больше нравится Эмрах, – вздохнула Ламия и показала, вытащив из рюкзака, фотографию симпатичного юношу, облокотившегося на ладонь правой руки. Такая поза была почти у всех звёзд того времени, да, впрочем, этим грешили звёзды – нувориши и более современного периода. Я впервые пожалел, что Эмрах – это не я! Чем больше я впивался в неё глазами, тем больше понимал, что больше не смогу спать спокойно. К нам походкой кошки подошёл мальчик из моего нового класса, с которым я ещё не был знаком. У него были очень нежные девичьи черты лица с белоснежной кожей. Если бы на нём не было школьной мальчишеской формы, брюк и короткого пиджака, я счёл бы его за подругу Ламии.

– Познакомься, – назидательно обратилась она ко мне. – Это Эльвин.

– Очень приятно, – вытянул я ему руку для приветствия. – Хусейн.

– Я знаю, как тебя зовут. Я ведь тоже был в классе! Настоящая болезнь эта интеллигенция.

Мы посмеялись этой шутке и обменялись рукопожатием. Тут подошли к нашей небольшой группе два мальчика, тоже из нашего класса, и почти одновременно шлёпнули, один пинком под зад, другой рукой по лицу Эльвина.

– Эй, гермафродит, не стой здесь! Иди лучше подмети класс!

Высокого поджарого, ударившего первым Эльвина, рослого мальчика звали Рияд, а его напарника – дружка, худощавого верзилу, Анар.

Эльвин съёжился, прижавшись к стене коридора, отчаянно отбиваясь из их притеснений. На помощь поспешила Ламия, заступившись за обиженного.

– Оставьте его в покое, а то я пожалуюсь классному руководителю!

– Жалуйся хоть Господу Богу! Таких уродов не должны впускать в пределы школы. Для этого и были когда – то созданы, как отец мне рассказывал, концлагеря Освенцим или подобно нашему женоподобному Эльвинчику женский концлагерь Аушвитц – Биркенау.

Мне стало обидно за товарища, и я тоже решил заступиться. Встав между Ламией и Риядом, который был по росту на полторы головы выше меня, я ткнул в него палец и осторожно, но внятно произнёс:

– Не забывай, что ход истории может измениться! Первые часто бывают последними, и да последние станут первыми.

– А это уже опрометчиво с твоей стороны! – ответил мне Рияд ошеломлённо.

– Им надо показать, где раки зимуют! – произнёс в тон ему Анар.

Я не помню, как оказался на бетонном полу. Удар пришёлся мне в голову. Сознание затуманилось и всё поплыло перед глазами.

– Жалкое подобие людей!

– Их нужно гнобить, – гулким эхом пронеслось в воздухе.

Когда я пришёл в себя, Эльвин и Ламия стояли рядом.

– Не бойся, они ушли. Ты навлёк на себя беду, но поступил, как и подобает джентльмену.

Теперь я приобрёл двух недоброжелателей, врагов отморозков с ультралевыми взглядами. И как выносит земля таких на голову больных дебилов!?

В большинстве случаев именно в благополучных семьях вырастают представители с криминальным уклоном – любители жестоких принципов, беспредела и незаконных действий и намерений. Побочные и помоечные элементы криминального сообщества. По этим типам плакала и жаждала принять их в свои застенки подростковая исправительная колония – тюрьма «малолетка». В тамошних условиях им бы быстро вставили мозги на нужное место. Тюремная баланда, озверевший персонал и жестокий тюремщик выбили бы из них всю дурь. Каждую ночь перед сном они бы молились Всевышнему ускорить и уменьшить быстро срок пребывания в заключении или же приблизить смерть. На воле они цари, но допустив они хоть малейшую ошибку на зоне, они по мановению волшебной палочки превратились бы в сказочных подручных фей в кружевных юбках или в потребных шестерок…

Своих и надо остерегаться больше, чем чужих.

Я ненароком вспомнил слова Мёвлуда: «Большей частью в своей жизни я был мучеником, а меньшей палачом».

А он был прав, но мы были разными с ним. Мёвлуд часто повторял будто в бреду: «Мне по большому счёту наплевать на всех вас. До этой поры я сам своими усилиями шёл вперёд и после этого сам пойду. Не пропаду. С вами или без вас я пройду свой путь. Просто ведите себя правильно, чтобы не получить от меня по шее многочисленные подзатыльники. А так я всё равно со стороны присматриваюсь к вашему поведению, чтобы, покидая эту жизнь, уходили ровно, как и подобает человеку, а не как входили в неё ослами и свиньями».

Позже я попытался выяснить у Ламии без особого стеснения о гермафродитах.

– Как тебе сказать… Понимаешь, это одновременное наличие у организма мужских и женских половых признаков и репродуктивных органов.

– Не может быть! Ничего себе… – у меня, видимо, отвисла нижняя челюсть, на что Ламия ответила:

– По крайней мере так написано в медицинском словаре…

После занятий мы втроём возвращались домой. Ещё в коридоре высилось огромное на всю стену красное знамя с изображением вождя: «Учиться, учиться и ещё раз учиться», – пропагандировал безапелляционно всей школе дедушка Ленин. Помню, как я ухмыльнулся, взглянув сперва на вождя, а потом перевёл взгляд на Ламию и произнёс про себя: «Влюбился, влюбился и ещё раз влюбился». В первый день моего зачисления в новую школу я нашёл первую любовь и заработал первых врагов. У меня защемило сердце и сжалось. И я вспомнил истину: «Делай, что должно, и будь, что будет». Я подозвал Эльвина в сторону и поддержав его нелегкое положение во всей этой истории, на прощание сказал:

– Понимаешь, есть люди, так говорит Мёвлуд, как элементы в таблице Менделеева, но некоторые из них в неё вошли как ненужные. Оставайся собой и не старайся меняться. Всё будет так, как уготовано судьбой. Как сказал бы Мёвлуд: Богу – богово, Дьяволу – дьяволово.

– А кто такой Мёвлуд? – только и спросил удивлённо Эльвин.

– Это мой отец.

5.

Наступили тёплые майские дни. До летних каникул оставался ровно месяц.

И мы втроём, весело смеясь выбегали в школьный дворик на перемену и поставляли лицо под майское солнце. Нам было хорошо вместе, особенно мне, когда рядом была Ламия. Детская непосредственность – это одно из самых волшебных ощущений и чувств, что может быть в юные годы. Это чувство без претенциозности на взрослую сознательную жизнь, без чувства крайней ответственности, без особых понятий жизненных условий и установок, но такой неповторимой, безвозвратной и неуловимой отрадой счастья, которую мы не понимали тогда, что она больше не повторится.

В один из тёплых дней мы вновь стремглав выбежали на небольшой школьный дворик, где играли уже другие учащиеся, и сели под железный зонт квадратной беседки.

– Ой, смотрите, майский жук! – воскликнула Ламия, подбирая осторожно пальцами насекомое.

Жук как мог выворачивался и вырывался от цепких неприятных ему упругих прикосновений человека. Ламия двумя ладонями прикрыла насекомому выход, заключив его в тёмный каркас прижатых друг к другу рук, в котором майский жук оказался поневоле без света и воздуха.

– Давайте отпустим его, – сжалился Эльвин.

– Он же улетит! – улыбалась Ламия приложив ладони к уху и прислушиваясь к обессиленному жуку.