Панарион в стихах. Размышления нерусского о русском в лирическом исполнении

Глава IV

И тут я понял, что меня плотным кольцом обступила толпа, и даже стали обозначаться редкие те, кто с большим удовольствием фотографировал. И тут я ощутил людские прикосновения. Самые смелые, даже детишки, повзбирались на прилично приподнятый постамент и стали позировать для фотографов-импровизаторов. При всем моем холодном отчуждении, банально продиктованном моей неорганической природой, мне на секунду показалось, что какие-то микроджоули тепла, выделенные горячими ладошками молодых людей, остались на моем гранитном теле. Это странная микрооттепель, скорее вызванная моим богатым воображением, чем тактильными ощущениями, ненадолго выбила меня из колеи, но я все-таки собрался и стал вновь недосягаем для толпы.

В следующий миг я почувствовал себя Буддой, просидевшим под деревом бодхи какое-то время, если не целую вечность, когда того возмущали демоны. Я вдруг прикинул, а что если то, что мы считаем демонами, как раз и является той темной субстанцией, которая нас «атакует» всякий раз, когда мы вольно или невольно начинаем тянуться к свету. «Демоны» – это такая же естественная постоянная нашего мира, как и то, что мы называем «ангелами». Эти две константы пребывают в постоянном взаимодействии и взаимоуничтожении, а мы – только аморфные песчинки в этом пьяном танце гипертрофированно огромных скоплений частиц с противоположными зарядами. Только для удобства мы называем их ангелами и демонами, но – это перводанности, с которыми нам приходится иметь дело. Запад и восток так же, как север и юг – это данности, от которых нам не отмахнуться. Их нужно осознать. И всякий раз, когда мы делаем осознанное усилие, мы вызываем обратную реакцию той стихии, в которой пребываем. И всякий раз делая это самое усилие, мы оказываемся в эпицентре, вернее, на стыке этих стихий, которые начинают нас разрывать. Мы или «распадаемся», и поток уносит нас дальше, «разбрызгивая» нас, пока мы не устаканимся как нейтрально заряженная частица. Или мы можем сопротивляться, и тогда нас начинает будоражить вопрос, что я, черт дери, такое. Все вокруг наэлектризовывается до такой степени, что кажется, что вот-вот прогремит взрыв, прозвучат раскаты грома, произойдет столпотворение. Но ничего такого не происходит. Лишь где-то внутри ты ощущаешь комок, склизкий, холодный и безучастный комочек, от которого хочешь избавиться, но все никак не можешь. Ты не знаешь, как от него избавиться, до тех пор, пока не понимаешь, что ты сам и есть этот самый комок. Комок пульсирующего, леденящего страха. Страха, который причиняет тебе беспокойство, но вместе с тем внушает какое-то даже блаженство. Этот комок парусинится внутри тебя, набирает амплитуду, а тебе становится только интереснее, что же произойдет дальше. И по мере того, как этот шарик разгоняется внутри, в тебе также растет ощущение самого себя. И в какой-то момент перед тобой проясняется любопытнейшая картина: этот разогревшийся комок и есть ты, а то, что ты считал собой, не есть ты, а только оболочка, из которой ты должен выбраться, и если в тебе найдется достаточно смелости увидеть себя настоящего, то все это сразу же прекратится, и ты провалишься в неизвестность, но эта «неизвестность» и есть та реальность, о которой упоминали все просветленные во все времена. Фокус же заключается в том, что ты настолько привык к старым ощущениям, что принимаешь их за истинную реальность. Ты – решительно во власти демонов, которые полностью подчинили твою волю и воображение, и тебе страшно признаться самому себе, что, на самом деле, ты не более, чем увеселение для демонов, изнывающих в горячей истоме своей низменной стихии. Ты – не ты. А где же ты «настоящий»? Только страх сознаться самому себе в том, что сонмища этих демонов и есть ты, все больше окутывает тебя тонкой звуконепроницаемой пленкой. Твое «я» сгущается и накрывает тебя целиком, создавая кокон псевдореальности, капсулу, несущуюся без управления в безжизненном мировом пространстве. Но этот катящийся комок и есть мировое яйцо, и в твоей власти – или учредить новый мир, или же разбиться вдребезги в летящей звездной махине. Пора бы очнуться от сковывающего страха. Мы боимся самих себя, боимся почувствовать самих себя, боимся жить и праздновать эту жизнь. Мы боимся, а вдруг там мы найдем самих себя, но при этом так страстно и болезненно ищем, жаждем найти себя, а когда вдруг нащупаем, то бежим скорее прочь, потому что смертельно боимся того несовершенства, которое гложет нас изнутри. Мы бежим от собственного несовершенства, не можем его признать, а потому не можем быть благодарны, когда по какому-то необъяснимому звездному предопределению нам вдруг посчастливится встретить самих себя. Мы вдруг начинаем сомневаться и искать подвох, ну, не может быть счастья в этом мире. Это демоны принимаются за нас с новой силой. Мы должны иметь смелость противостоять им до конца. Они будут нападать на нас бесконечное множество раз, и у нас так же бесконечное множество раз будет возможность им противостоять. Просто нужно не спасовать. Мы должны признать все наше несовершенство, стыдиться которого нас заставили эти демоны. Вместо чего-то настоящего нам незаметно подсунули «идеальные» суррогаты. Они ничегошеньки не объясняют, а лишь являются таким вот сладким болеутоляющим, транквилизатором, снотворным. И за всем этим слышится тонюсенький нервический убаюкивающий смешочек демонов, упивающихся своей властью. Мерные покачивания псевдореальности усыпляют и не создают момента силы, который мог бы вырвать нас из этой летаргии. Все, что необходимо – это пожелать почувствовать себя, ощутить себя и осознать, что жизнь – не разделяет, а объединяет все-все живые существа. Жизнь – искра, пульсирующая в каждом комке, и нам даруется кресало, способное разжечь пламя жизни и, освободив самое себя, в это же самое мгновение дать почувствовать, как эти демоны ретируются, ибо настоящая жизнь абсолютно одинакова в каждой точке вселенной, в каждой яркой душе каждого живого существа. И даже памятника…

И снова – безликие демоны…

Человек – животное социальное. И взаимодействие людей —необходимое условие поддержания равновесия этой экосистемы. Но демоны не дремлют. Демоны желают единообразия, ангелы же – разнообразия. Именно в разнообразии экосистема усложняется и становится гораздо более устойчивой. У отдельных ее элементов благодаря непрерывному трению и взаимодействию постепенно вырабатывается иммунитет, и система в целом становится более производительной и жизнеспособной. В однообразии же система атомизируется и в конечном итоге распадается. Какое-то время такую систему можно поддерживать с помощью принуждения, но рано или поздно ресурс принуждения так же иссякает, и система разваливается. Даже подпитка извне не решает главных проблем и принципиально способна только на кратковременный эффект. Чтобы хоть как-то обеспечить плавный переход при разрушении системы, ее резидентам демоны подсовывают красивые идеи, но все они мертворожденные. Конечно же, всегда образуется некий остаточный ресурс, некая инерция, которая как яркая вспышка, как при агонии, может на какое-то время всполошить сумрачный небосвод сознания, но проку от нее не будет. Она тут же потонет в бездонном мраке потухшего сознания.

Демоны работают исключительно с массами в то время, как ангелы работают с душой человека. Можно в целом проецировать такую непроизвольную двоичность и на политические системы, скажем, коммунизм и капитализм. Но, в сущности, меж ними нет разницы. Однако фокус состоит в том, что они могут эффективно развиваться только при взаимной изоляции друг от друга, т.е. при создании разницы потенциалов. Когда же между ними исчезает ограждение, обе системы быстро сдуваются. «Берлинская стена», «железный занавес» – это не красивости, а жизненно необходимые элементы, с помощью которых демоны эту разницу потенциалов и создают. Только лишь при взаимной «демонизации», поскольку именно демонами эти системы и порождаются, возможно бурное развитие и набор амплитуды обеими сторонами. Фактически же идет постепенная аннигиляция обеих сторон до момента полного коллапса, когда высвобождается энергия, которой демоны сами жаждут насытиться. Однако правда заключается в том, что все демоническое – скоротечно. Обратная реакция есть естественное действие, производимое тем, что называется жизнь. У жизни есть собственные предохранительные механизмы, которые позволяют ей восстанавливать утраченное равновесие. Когда же наступают такие критические моменты, то бывает очень непросто угадать, хорошо ли это, плохо ли, конец ли, или же все-таки новое начало. Христос или Антихрист, в конце концов?

Сковорода говорит, что символом мира может быть назван уроборос, пожирающий свой хвост. Да, уроборос бог и есть. И мир пребывает в бесконечном движении. Звучит не по-христиански, если учесть, что змей в ортодоксальном христианстве является искусителем, демиургом, т.е. воплощением зла, противостоящего божественному. Змей ведь есть дьявол, а Сковорода называет его богом. Нет ли тут противоречия, ибо от религии требуются четкие ответы на насущные вопросы, в отличие от философии? Вряд ли он заслуживает акафиста в свою честь, как минимум. А если же вспомнить, что на востоке змей является источником мудрости, благости, так или иначе, участвует в сотворении мироздания, что, по большому-то счету, змей на Востоке может с полным правом именоваться богом. Будда получил мудрость от нагов, т.е. змей. Так, Сковорода более «западен» или все же «восточен»? Трудно дать определенный ответ, когда речь заходит о человеке. Но если взять церковь, то тут ответ очевиден. Церковь боролась со змеем, т.е. с востоком. Эпитомой данной войны является образ Георгия-Победоносца, поражающего змея. Запад побеждает восток, или вытравливает «восточное» в себе. Борьба символов – борьба духов. Кстати, в русской мифологии – это борьба русского богатыря с Тугарином-змеем, борьба христианина с басурманином. Так вот и получается, что христианство борется с неким символом какой-то первородности, союза человеческого и звериного. В греческой мифологии, например, это кентавры, заклятые враги греческих полисов. Такое «отрицание», я убежден, элементарно не может возникнуть на пустом месте и возникает исключительно лишь как реакция на то, что ему предшествует. Так, Епифаний Кипрский в своем «Панарионе» (4 век н.э.) перечисляет условные периоды человечества: варварство, скифство, эллинство, иудейство и самарянство. Скифы, между прочим, почитали змей. Получается, что идея бога изначальна, однако в разные периоды облачается в разные формы, так сказать, «сбрасывает кожу» и перерождается. Так и христианство вышло из скифства, выстроив собственную систему на отрицании прошлого. Но все в этом мире повторяется дважды. Из логистики исторических процессов я бы выделил три основных этапа: отрицание, самоотрицание, возвращение. Есть этапы «помельче», но они некритичны. Все всегда «возвращается на круги своя». Полюса могут смещаться, а стороны – меняться местами. День сменяет ночь, а ночь – день. Ничто не статично. В итоге мы получаем цикличность мира. У индусов и буддистов – это бесконечное движение колеса Сансары, из которого нужно бы выйти. Нужно лишь суметь справиться со своими низменными страстями, правильно угадать их. У кого-то получается, а кого-то одолевают недремлющие демоны. Но демонам никогда не выйти из этой двоичности, хотя им и кажется, что они возвышаются над миром и играют в нем роль бога.

Где же Россия в этом гигантском «чертовом колесе» истории? Не ошибусь, если скажу, что она находится в самой низшей своей точке. Как такое произошло? Какие объективные и субъективные причины поспособствовали тому, что мы незаметно скатились в самые бездны своего сознания, а демоны то и дело скармливают нам суррогат, при этом имея настоящий продукт, производимый нами самими. Жизнь все еще пульсирует в нас, она никогда не иссякает, но демоны сцеживают ее из нас, пока обладают такой возможностью. Они прекрасно осознают, что их время сочтено, но ничего не могут с собой поделать. В сущности, они самостийно приближают свой конец. Россия же шибко перекошена в сторону запада: оттуда эти «увлечения и идеологии», подкашивающие ее через раз, и туда утекают ее людские, природные и иные ресурсы. Чем больше Россию хотят сделать европейской, тем сильнее она страдает. У русской литературы блестящим был только короткий 19 век, после которого она не смогла породить ничего великого. Достоевский, Толстой, Тургенев и другие – те, кто любил Россию, чувствовал, что Россия – это не только «рациональный» запад, но и «иррациональный» восток, или же «татарщина». Я бы назвал это деление условным и в «иррациональное» определил бы все то, что открыто не укладывается в прокрустово ложе европейскости. За один век просто невозможно осмыслить весь массив собственной истории и смальтузианить его в категориях рациональных. Легче демонизировать то, что для тебя неподъемно, и в данном случае обозвать «татарщиной». Да, именно эта «татарщина», пресловутое «татаро-монгольское иго» и есть расписка в собственном бессилии и безоглядное стремление на запад в надежде отмыться от этого пятна в истории. Но на поверку это пятно оказывается «слепым», мешающим увидеть себя в истинном свете. В конце концов, у человека есть как ум, так и сердце. Если Европа, вымощенная в Петербурге, с которого началось завоевание Тартарии, есть «ум», то ясно, что Москва, «спаленная пожаром», со своими восточными куполами, есть ее «сердце». И уже не одно столетие продолжается это «петербургское иго» на земле Tartarie’и под флагом России. Собственно, с Петербурга история России и началась в 1721 году после полного поражения Швеции в Северной войне и появления Российской империи, которая затем поглотила и саму Московию, и все остальные земли. Что это, если не 300-летнее «европейское иго»? Где нам искать ответы? Будет ли новое «Ледовое побоище» или «Стояние на Угре»? Да, и было ли все это на самом деле, чтобы можно было с полной уверенностью распоряжаться категориями, отпочковавшимися от сонма спекуляций все тех же «кабинетных» европейских ученых-повитух, чаровавших над самозарождением нового русского народа из «смеси финнов, татар» и многих других народов, выброшенных за лакированный борт истории, или это было только изощреннейшим и чудовищнейшим наваждением, от которого мы до сих пор не можем очнуться?..