- -
- 100%
- +
– Какая ужасная потеря – и для отца, и для жениха бедной девушки, – она печально вздохнула. – Но ты не рассказал мне о том, как ты снова заговорил, Том.
– Это произошло в день гибели Эллен. Я опущу подробности того происшествия, так как не был его свидетелем, а сидел дома. Погода испортилась: весь день шёл сильный дождь, гремел гром. Шторм грозил перерасти в бурю. В такие дни мне всегда становилось очень тревожно и я даже начинал задыхаться. Так случилось и на этот раз, и мать, уложив меня в кровать, приготовила чай с молоком и свежими лепешками, чтобы успокоить меня.
Отца не было дома – должно быть, он оттаскивал лодки подальше от высоких волн. Мать без конца смотрела в окно, словно пыталась разглядеть что-то важное. Вдруг, с очередным раскатом грома, она вскрикнула и перекрестилась. «Маяк погас, – прошептала она, – спаси, Господи, души рабов твоих…» Я попытался спросить её, почему она так взволнована, но не смог. И тут она снова вскрикнула, на этот раз с радостью: «Он горит, Том! Маяк снова горит! Господь услышал меня». Я не мог понять, почему работа маяка так беспокоит мою мать, но мне приходилось с этим мириться. Я проклинал свою немоту, потому что не мог рассказать матери очень много важного. Маяк снова погас, потом опять зажёгся. Буря ревела за окном, и было трудно понять, что заглушает все остальные звуки – то ли ветер, то ли сирена…
Дверь распахнулась. Я подумал, что от ветра, но это вбежал отец. На нём были прорезиненный рыбацкий плащ и высокие сапоги. Чертыхаясь и бранясь, он схватил с сундука моток толстой пеньковой веревки и большой керосиновый фонарь.
– Бак, что случилось? – закричала моя мать. – Куда ты собрался? Это из-за маяка, да? Ты же обещал мне, Бак…
– Замолчи, Руби, – грубо оборвал ее отец. – Сейчас не время говорить о каких-то глупостях. Мисс Эллен пропала, и мне надо спешить, чтобы помочь с поисками. – С этими словами он захлопнул дверь и скрылся в ночи.
– Господь всемогущий, – снова взмолилась мать, – её-то за что? – И залилась слезами.
Всю ночь мы не спали, прислушиваясь к каждому звуку за окном и молясь за Эллен: мама вслух, я же молча, глотая слёзы отчаяния.
Уже когда рассвело, за дверью раздались шаги. Вошёл отец, бросил на пол мокрый плащ, стянул сапоги, тяжело опустился на стул и на немой вопрос матери ответил:
– Эллен Уилкинсон погибла – разбилась о камни, упав со скалы. Наверное, она хотела разглядеть корабль, что огибал вчера в бурю наш остров, и оступилась в темноте… Теперь вместо весёлой свадьбы нас ждут похороны…
Мать разразилась слезами и причитаниями, я же никак не мог поверить в сказанное отцом. Смерть Эллен, такой милой, такой живой и доброй, не укладывалась в голове. Я вскочил с кровати, выбежал на крыльцо, грозя кулаками кому-то невидимому там, в вышине свинцового неба. Мать бросилась за мной, обняла, прижала к себе. Слёзы хлынули ручьём из моих глаз, и сквозь рыдания прорезался голос.
– Это Дьявол убил её, мама, я знаю – это он!
На этом месте рассказа Том судорожно вздохнул, из груди его вырвалось рыдание, и он закрыл лицо руками.
– Том, хороший мой, не плачь. Ты, верно, очень был привязан к этой чудесной девушке, и её смерть стала потрясением для тебя. Но, я уверена, это был несчастный случай: был шторм, гроза, и она не заметила края тропинки.
– Нет, это было убийство, я убеждён в этом. Наверное, она тоже что-то узнала, что-то увидела… Я хотел предупредить её об опасности, но не смог. Я ведь хотел написать ей письмо, но оно не попало бы к ней в руки. Но теперь, когда здесь Вы – такая же молодая, красивая и добрая, как она, – я должен предупредить Вас. Уезжайте – к родным, друзьям, но только уезжайте с этого проклятого острова. Дьявол поселился на нём, и он не остановится, будет и дальше собирать свои жертвы. Прошу Вас, поверьте мне: Вам грозит опасность, особенно теперь, после того как Вы побывали в каменоломнях. Нельзя оставаться, бегите, бегите отсюда! Возьмите мою лодку или лодку Эвансов, только не садитесь на паром. Я могу сам отвезти Вас в город, вечером, когда нас никто не увидит. Прошу Вас, прошу…
Голос Тома срывался; юноша захлебывался слезами и дрожал, как будто от холода.
Она растерялась и даже немного испугалась, решив, что Том и правда не совсем здоров и сейчас у него очередной приступ болезни. Пытаясь успокоить его, она подошла к колодцу, зачерпнула ковшом воды и принесла парнишке.
– Успокойся, Том, милый, всё будет хорошо. Не стоит так расстраиваться и волноваться. Эллен уже не вернёшь, и это большая потеря, ведь она была твоим добрым другом. Теперь таким другом тебе буду я. Никакого дьявола на острове нет: это твои детские фантазии, не думай об этом. И какая мне может грозить здесь опасность? Я не гуляю по ночам у скал, в каменоломни больше не полезу, далеко не заплываю… Никакой опасности!
– Я не сказал Вам самого главного, – Том отставил ковш с водой, взял её за руки и посмотрел в глаза. – Я узнал этого дьявола. Тот высокий человек в пещере, который бросил меня там умирать; тот, кто пришёл с моим отцом к нам в дом и держит в страхе мою мать, – это один и тот же человек. И это…
– Вот вы где, – подобно раскату грома над головой, раздался густой бас. Рядом с ними, как скала, возвышался паромщик Болл. – А я слышу: голоса какие-то, а где, кто – не пойму. Что, миссис, Том опять плетёт свои небылицы? Ха-ха! Да разве только поймёшь, что он там бормочет?!
И здоровяк залился смехом, дёргая себя за бороду.
– Здравствуйте, мистер Болл, – она старалась выглядеть непринуждённо и учтиво, понимая, что они с Томом чуть не выдали себя. – Я просто жду миссис Эванс: она обещала мне овощи на обед, но, видимо, задержалась в городе. А Том хотел навестить Колина и пытается мне рассказать, как они раньше вместе ходили в школу к мистеру Уилкинсону…
Она говорила спокойно и уверенно, давая Тому возможность успокоиться и не привлекать к себе внимания. А тот сник под взглядом Джона Болла и молчал, не поднимая головы.
– Эвансы уже в пути. Я обогнал их, так как миссис Эванс решила занести какие-то свёртки старому Мэтью – их передали для церкви, должно быть. Да вон и они! Смотри, Том, твой дружок Колин уже машет тебе рукой…
Появление Эвансов, общие приветствия, болтовня разрядили обстановку, но ей казалось, что паромщик внимательно наблюдает за ней и за Томом, прищурив тёмные, почти чёрные глаза. Поэтому она быстро сложила в корзину картофель, морковь, капусту и, поблагодарив, поспешила уйти…
«Какая сегодня долгая и беспокойная ночь, – она прикрыла глаза в попытке заснуть. – „Воспоминания подобны чёткам: пока не переберёшь все, не постигнешь истину“», – вспомнила она слова из одной проповеди, услышанной ею когда-то давно в родных краях…
Происшествие в каменоломне и разговор с Томом не выходили у неё из головы. Вернувшись домой от Эвансов и готовя обед, чистя и моя овощи для рагу, она постоянно возвращалась в мыслях к тому, что услышала от мальчика. Что из рассказанного – плод его неустойчивой психики, а что – факты, жестокая реальность? И, главное, – кого же узнал Том в том великане из каменоломни? Она и сама не смогла бы объяснить, почему не рассказала обо всём мужу, не поделилась с ним своими сомнениями. Наверное, не захотела выглядеть смешной наивной простушкой, верящей в россказни юноши, которого все считали недоумком…
Она приняла решение ближайшим же паромом ехать в город и встретиться со своей подругой, надеясь, что Розмари поможет ей разобраться во всём происходящем.
Через пару дней ей удалось реализовать свой план, и она отыскала Розмари в уголке старого парка, где та задумчиво сидела на лавочке, будто в ожидании назначенной встречи. Присев рядом, она без предисловий начала свой рассказ – про прогулку, каменоломни, таинственные ящики за железной решеткой, про встречу с Томом и его истории…
Увлёкшись повествованием, в красках изображая то себя в тёмной пещере, то Тома, упавшего с крыши сарая, она не сразу заметила смятение на лице Розмари и слёзы, застывшие в её глазах.
– Прости, моя дорогая, я, наверное, слишком увлеклась и чем-то огорчила тебя, – прервавшись, она заглянула подруге в лицо. – Должно быть, у тебя что-то случилось, а я пристала со своими сказками!
– Нет, у меня всё в порядке, – девушка попыталась улыбнуться, но вышло это как-то криво. – Просто твой рассказ, он такой… необычный, эмоциональный… Я живо представила себе всё, о чём ты говорила, и мне стало так жалко этого бедного мальчика, Тома… Сколько ему пришлось пережить, а ведь он был ещё совсем ребёнком…
– Скажи мне, Розмари: ты считаешь, Том рассказал мне правду?
– Да, полагаю, его история не вымысел, и это подтверждает, в первую очередь, твоя находка в пещере. Все эти ящики, сундуки не могли появиться сами по себе: кто-то принёс их и спрятал, установил решётку, чтобы сохранить их содержимое в тайне. На остров редко приезжают посторонние, иногда лишь рыбаки или парочка туристов – посмотреть церковь и маяк… Вряд ли бы они могли незаметно привезти с собой груз и тащить его через весь остров, от пристани к каменоломням. Остаются только те, кто живёт там и может, не привлекая внимания, привозить или приносить ящики и прятать их… И эти люди вряд ли обрадуются, если узнают, что их тайник обнаружен. Это и произошло с Томом, когда он первый раз попал в пещеру: он был застигнут врасплох, упал, потеряв сознание, и кто-то перенёс его в другую пещеру, в которой не было никаких тайников. Мальчика пощадили, сохранив ему жизнь, – очевидно, поверив, что он потерял память. Но если эти люди узнают, что он всё помнит, что он может указать на них, – быть беде.
Розмари говорила тихо, но так убеждённо и уверенно, словно услышала эту историю не только что, а прекрасно знала и её действующих лиц, и то, что происходило на острове.
– Тебе тоже грозит опасность, если кто-то из них догадается, что ты побывала в каменоломнях и видела то, что там находится. Милая моя девочка, тебе надо быть очень осторожной и никому – слышишь меня, никому – не рассказывать то, что ты сейчас поведала мне!
От этих слов у неё по спине побежали мурашки, а ладони похолодели. Вздрогнув, она оглянулась: ей показалось, что из-за деревьев и кустарников за ними кто-то наблюдает.
– Но что же там, в этих ящиках, и почему они представляют такую опасность? – обратилась она к Розмари, даже не подумав, что её подруга вряд ли сможет ответить на такой вопрос.
– Знаешь, я думаю, что самое важное – это не то, что хранится в пещере, а то, как оно туда попало, откуда и кем было принесено и почему эти люди, – тут она запнулась, – почему они так ревностно берегут свою тайну. Я ещё раз прошу тебя быть внимательной и осторожной, не расспрашивать никого ни о чём, не лазить в каменоломни, ничего не предпринимать самой. Живи своей обычной жизнью и наслаждайся ею… И скажи Тому, чтобы он тоже молчал о том, что знает… Я не хочу, чтобы вы невинно пострадали.
– Розмари, дорогая, спасибо тебе за поддержку. Ты так близко принимаешь к сердцу мой рассказ, так серьёзно относишься к этой истории… И при этом ты никогда не была у меня на острове. Может быть, ты всё-таки приедешь ко мне в гости и я покажу тебе свой дом, все наши маленькие достопримечательности и познакомлю со всеми, в том числе с моим мужем и Томом?
– Ты ошибаешься, милая: я бывала на острове – вот только давно, ещё до твоего приезда. Но сейчас не время для воспоминаний, – она горько усмехнулась. – Мне пора идти, да и тебе стоит поспешить на паром: слышишь, уже звонит рында на пристани. А я… Я когда-нибудь вернусь на остров и обрету там своё последнее пристанище.
С этими странными словами Розмари встала, помахала своей подруге тонкой рукой в кожаной перчатке и, поспешив по тропинке в сторону, противоположную порту, вскоре скрылась за поворотом.
Ей ничего не оставалось, как торопливым шагом направиться к парому, перебирая в уме их разговор с Розмари, предупреждения и особенно последние слова подруги. Стоя на палубе, погружённая в раздумья, она не заметила пристального взгляда Джона Болла, который наблюдал за ней всё это время…
Глава пятая
Неожиданное открытие (встреча на кладбище)
Слова Розмари о последнем приюте на острове не выходили у неё из головы. Но придумать им логичного объяснения не получалось. Встреча с подругой тоже всё откладывалась: приближались праздники, и дел было много. Да и погода не располагала к морским прогулкам: начинались затяжные зимние шторма, поэтому паром ходил реже обычного.
Однажды, сразу после завтрака, когда муж лёг спать, она отправилась в церковь, чтобы помочь старому Мэтью с подготовкой к Рождественской службе. В корзинке лежали ветки падуба с яркими ягодами, сухие цветы бессмертника, последние астры из её садика.
В церкви было пусто, только одинокая свеча мерцала в полумраке. Быстро прочитав молитву, она через боковой проход вышла в примыкающий двор и приблизилась к калитке кладбища. Утренний туман ещё не рассеялся, и могилы тонули в лёгкой дымке, что придавало окружающей обстановке мистический вид. Она шла медленно, вглядываясь в надписи на надгробиях, шёпотом произнося имена, среди которых не было ни одного знакомого.
В дальней части кладбища она заметила несколько необычных одинаковых надгробий, вытесанных из местного гранита. Это были высокие строгие обелиски восьмиугольной формы, чем-то напоминающие башню маяка. Она решила рассмотреть их поближе: на каждом значилось мужское имя и была надпись на латыни: «custos lucis».
«Надо бы узнать, чьи это могилы», – подумала она и решила вернуться к церкви: одной здесь ей стало как-то неуютно.
Вдруг её внимание привлёк свежий букет из веточек вереска и бледно-розовых хризантем на одной из могил. Приблизившись, она всмотрелась в готический шрифт на мраморной плите. «Эллен Розмари Уилкинсон, возлюбленная дочь и невеста. 1900 -1923. До последнего вздоха».
Она стояла перед могилой дочери викария и раз за разом повторяла слова, написанные на своём обручальном кольце… «До последнего вздоха»… Что это: совпадение, случайность или Том прав и между ней и Эллен Уилкинсон действительно есть какая-то связь?
Она достала из корзины несколько астр, положила их на могилу девушки и, распрямившись, вскрикнула от неожиданности. Рядом стоял старик Мэтью и, опираясь на черенок садовой лопаты, с нескрываемой нежностью наблюдал за ней.
– Это дочка нашего викария? – спросила она, отряхивая с юбки сухую траву.
– Да, наша милая девочка, Эллен. Викарию очень её не хватает. Думаю, он так и не справился с этой потерей: просто делает вид, что всё идёт как раньше. Но я вижу, что это не так. Он и дом свой мне оставил, а сам перебрался на побережье: не смог оставаться среди воспоминаний.
– Мэтью, а что же случилось с Эллен? Я всегда стеснялась спросить об этом, но недавно… – тут она запнулась: ведь ей нельзя ничем выдать Тома. – Недавно я услышала в городе, что она погибла в бурю.
– Смотрю я, ты замёрзла совсем, дрожишь вся. Пойдём, я напою тебя горячим чаем с молоком и расскажу эту печальную историю…
В домике Мэтью весело потрескивали дрова в кухонной печи, пахло сухими травами, трубочным табаком и ещё чем-то неуловимым, чем обычно пахнет в старых домах.
– Здесь всё остаётся, как при жизни Эллен, – Мэтью довольно проворно для своего возраста поставил чайник на плиту и принялся доставать жестянки с чаем, печеньем и сахаром. – Викарий не стал забирать ничего, кроме своих личных вещей и архива. А я только освободил гостевую комнату и перетащил туда свой скромный скарб.
– Мэтью, можно я осмотрю дом? Ведь я впервые у Вас в гостях, – попросила она.
– Конечно, милая, чувствуй себя как дома. У меня редко бывают гости, и мне только в радость живая душа рядом. В домах должны жить семьи, бегать детишки…
Ей показалось, что при этих словах старик незаметно смахнул слезинку. Но, скорее всего, это дым от печки щипал ему глаза…
Она вышла из кухни и прошла в соседнюю комнату, которая, очевидно, раньше служила семье викария гостиной и столовой одновременно. Старинная тяжёлая мебель тёмного дерева вдоль стен, пара потёртых кресел и маленький круглый столик у окна да обеденный стол со стульями составляли всю её обстановку. Большой камин много лет не разжигали, подсвечники на его полке были тусклыми, давно нечищеными. Она подошла к окну и отдёрнула тяжёлые портьеры, чтобы впустить в комнату неяркий декабрьский свет. Оглядевшись ещё раз, заметила на стене портрет молодой женщины на фоне цветущего сада, в летней шляпке с лентами и цветами, из-под которой вырываются медные кудри. Узкие руки с длинными пальцами сжимают кружевные перчатки. Зелёные глаза, в обрамлении густых ресниц, улыбаются. Женщина выглядела счастливой, умиротворённой и кого-то неуловимо напоминала – поворотом головы, прищуром глаз, формой рта…
– Должно быть, это и есть Эллен, – подумала она. – Надо спросить Мэтью об этом.
Соседняя небольшая комната явно служила викарию кабинетом и спальней. Книжные шкафы до потолка, крепкий письменный стол и стул с высокой спинкой, тёмно-коричневый диван из кожи – всё выглядело строго и в то же время комфортно. Здесь она не заметила ни фотографий в рамках, ни картин – были только книги, папки с бумагами, настольная лампа…
Из кухни раздалось звяканье посуды: должно быть, чай готов и хозяин ставит на стол чашки.
Она вышла в небольшой коридор, который заканчивался ещё одной дверью. Толкнув её, она оказалась в светлой, оклеенной милыми обоями в мелкий цветочек комнате – безусловно, девичьей спальне. На кровати – красивое расшитое покрывало, на тёмном полу – шерстяной коврик; небольшой комод и туалетный столик в углу; у окна, выходящего в садик у церкви, – уютное кресло и скамеечка для ног. Так и тянет устроиться в нём с книжкой или просто помечтать… Над кроватью – картина с изображением маяка, написанная уверенными мазками, передающими всю его величественность на фоне бушующих волн. Она подошла ближе, чтобы разглядеть подпись или дату, которые обычно ставят в углу, и заметила необычную деталь: на балконе маяка была изображена фигурка женщины с развевающимися волосами, которая, казалось, всматривается в морскую даль и простирает к ней руки…
– Вот ты где, – в комнату вошёл старик Мэтью. – Чай готов, пойдём выпьем его, пока не остыл…
– Это комната Эллен? – спросила она. – Она сама нарисовала эту картину?
– Да, малышка с детства любила краски, – с грустью ответил старик. – Могла часами сидеть за мольбертом. Бывало, вся перепачкается, а викарий только смеётся и хвалит её рисунки. А эту картину Эллен нарисовала прямо перед своей гибелью. Я хотел убрать её вместе с рисовальными принадлежностями – их-то викарий велел сложить в кладовке, – но он решил повесить картину в этой комнате и, когда заходит сюда, всегда подолгу смотрит на неё и вздыхает…
– А в гостиной – это портрет Эллен? – спросила она, сделав несколько глотков ароматного согревающего чая, в который Мэтью не пожалел положить ни сахара, ни сливок.
– Нет, что ты: это портрет её матери, миссис Розамунд Уилкинсон. Его написал один художник из Италии, который приезжал на отдых на побережье. Розамунд брала у него уроки живописи; думаю, она и дочери передала это увлечение… Она тогда уже ждала ребёнка, очень радовалась предстоящему материнству, просто расцвела вся. Не знала, что не придётся ей понянчить малышку: не оправилась после родов, бедняжка. Миссис Эванс как-то рассказывала мне, что Эллен родилась до срока, это и подкосило здоровье её матери. А начались роды раньше положенного времени вот почему. Что-то уж очень сильно напугало жену викария, которая была в ту ночь одна: мистер Уилкинсон остался в городе по делам. Вот она и прибежала к дому Эвансов сама не своя, всё твердила про какие-то огни, про следы дьявола… Миссис Эванс говорит – родильная горячка это. Так плоха была, что пришлось её спешно везти в город, к доктору.
– Какая трагедия – потерять сначала жену, потом дочь, – она вздрогнула от собственных слов. – Мэтью, ты обещал мне рассказать, что же случилось с Эллен.
– Да что уж тут скрывать, грустная это история. Но странно, что ты до сих пор не знаешь её и спрашиваешь меня. Я думал, что твой муж давно рассказал тебе обо всём.
– Мой муж? – она была удивлена, но тут же вспомнила про надпись на кольце и на могильном камне. – Почему именно он?
Старик Шорт налил себе ещё чашку чаю, закурил трубку и начал свой рассказ.
Глава шестая
Рассказ Мэтью Шорта. История Эллен
– После смерти жены викарий Уилкинсон посвятил свою жизнь дочери, осиротевшей практически при рождении, и церкви. Он и крестил девчушку именем святой Елены, покровительницы нашего прихода. Конечно, пока малышка росла, ему помогала приглядывать за ней миссис Эванс, но, как только Эллен исполнилось пять, взял заботу и воспитание в свои руки. Да и у Эвансов скоро родился Колин. Так дочка всюду за отцом и ходила: играла у алтаря или в садике перед церковью, ко мне в лачугу прибегала; щебетала, как птичка. Очень смышлёная была, всё схватывала на лету. Викарий не захотел отпускать её в городскую школу, сам обучал наукам, а потом вообще открыл тут школу для ребятишек, живущих на острове.
Когда Эллен из подростка превратилась в юную девушку, всем стало ясно, что она красавица, вся в мать, но от отца унаследовала твёрдый характер – всё делала по-своему.
– Такой красотке нечего делать на острове, – вздыхала миссис Эванс. – Ей нужно общество молодых людей, чтоб жениха хорошего себе найти, замуж выйти. А она целыми днями то в церкви, то в школе, то по дому…
Нельзя сказать, что Эллен была нелюдимой – нет, она регулярно ездила в город, и у неё даже были там приятельницы, вместе с которыми она посещала уроки живописи и музыки. Иногда она ездила в Ч. или участвовала в благотворительных поездках от церкви, собирала пожертвования для бедных. Но, конечно, больше всего времени проводила на острове, рядом с отцом.
Наш прежний смотритель, Магнус Макбрайд, хоть и был таким отшельником и молчуном, что даже на воскресные службы не ходил, но и тот привязался к Эллен и всегда радовался, когда она навещала его на маяке. Никого не пускал он наверх, кроме неё. А Эллен в маяк была просто влюблена. И историю его строительства изучала, и Магнуса пытала, как линзы работают, как сигналы подают. Пытливая уж больно была. Вот и картину нарисовала, с маяком-то.
А через полтора года после окончания войны Макбрайда сменил новый смотритель, на удивление молодой для такой работы. Твой муж, стало быть…
Она помнила, как на этих словах чуть не уронила свою чашку. Значит, её муж уже был на острове, когда погибла Эллен Уилкинсон, однако он ни разу за всё время не обмолвился о ней ни словом…
– Когда в таком замкнутом пространстве, как наш остров, находятся двое молодых людей, они непременно потянутся друг к другу, – продолжал Мэтью, не заметив её смятения. – Так и случилось: сначала Эллен по привычке просто приходила к маяку и усаживалась на какой-нибудь валун со своим мольбертом. Встретив смотрителя, она всякий раз расспрашивала его о работе; о том, привезли ли новые линзы и как работает старый генератор. Её вопросы не были простым любопытством, ведь от мистера Макбрайда она узнала много чего о маяках и их устройстве.
Новый смотритель держался сдержанно, но учтиво, и так случилось, что их беседы постепенно становились всё продолжительнее и оживлённее. Думаю, для Эллен это была просто жажда общения с новым человеком, который моложе всех из окружающих её на острове. К тому же прошедшим войну, приехавшим издалека, повидавшим мир… Неподдельный интерес со стороны девушки, казалось, растопил обычную холодность нашего нового соседа. Он даже стал приходить иногда на службы в церковь, где скромно сидел в самом конце зала, на дальней скамье.
Как бы там ни было, спустя несколько месяцев наша Эллен и смотритель были уже не разлей вода. Я частенько видел их прогуливающимися над морем: она звонко смеялась, а он смотрел на неё с нежностью и лёгкой улыбкой. Так взрослые смотрят на расшалившегося ребёнка.
В этом месте рассказ Мэтью заставил её сердце биться сильнее – сразу вспомнились их с мужем прогулки по острову, такие частые в первые месяцы после свадьбы и такие редкие в последнее время… Интересно, над чем так смеялась эта девушка? Не над теми же ли забавными историями, которые он рассказывал теперь и ей?
– Викарий не препятствовал этому общению, понимая, что рано или поздно его любимая дочь, как птичка, выпорхнет из гнезда, – продолжал Мэтью. – Он принимал смотрителя у себя дома, они играли в шахматы после обеда, в то время как Эллен, устроившись в кресле у окна, что-то читала или вышивала.
Прошло несколько месяцев. Эллен всё реже бывала в церкви или школе и всё чаще на маяке. Новый смотритель, как и его предшественник, был рад её визитам, которые, впрочем, всегда приходились на дневное время. Во время ночных дежурств допускать на маяк посторонних не положено.