- -
- 100%
- +
Пролог
Покидая северное крыло, Э́мили слышала шепотки других фрейлин и горничных. Она не прислушивалась, но точно знала – обсуждают ее. Совсем еще юная, она недавно устроилась в замок, а уже закрутила роман с Его Величеством. Эмили никогда этим не хвасталась, но от любопытных глаз прислуги сложно что-либо скрыть. Потому не прошло и месяца с начала ее романа, как об этом начали судачить. Все эти слухи Эмили пропускала мимо ушей, не думая даже о возможности серьёзных отношений с королем. Ей просто льстило, что на такую простушку, как она, обратил внимание такой мужчина, как он.
Однако время шло, а отношения Эмили с королем продолжались. Когда же Эмили забеременела, Его Величество еще больше привязался к любовнице. Он тайно отдал распоряжение, чтобы Эмили давали меньше работы, стал проводить с ней больше времени: теперь они не ограничивались ночными свиданиями, но и гуляли вместе по парку. Король развеял все страхи Эмили относительно гнева его жены, обещая, что защитит и Эмили, и их будущего ребенка.
1 глава
– Сколько мы уже едем? – спросила Мо́на, поглядывая в окно кареты на пейзаж за окном.
– Почти четыре недели, Ваше Высочество, – отозвался Аа́рон, не отрывая взгляда от книги. На протяжении всей поездки он читал только ее, кажется, уже в пятый раз.
Подобное обращение слегка покоробило Мону: она все не могла свыкнуться с мыслью, что является королевской дочерью. В тот день, когда ей преподнесли данное известие, она посчитала его дурной шуткой или вовсе ошибкой. В Мониной картине мира она никак не могла быть принцессой, тем более потерянной несколько лет назад. Все это в глазах Моны выглядело неправдоподобно сказочным и неестественным, но письмо, поданное ей в тот судьбоносный день, доказывало обратное. С того дня она периодически перечитывала его содержимое, в особенности потому, что в дороге не было никаких развлечений.
Вот и сейчас, перекинувшись парой фраз с Аароном, Мона вынула из кармана письмо и пробежала по нему глазами, уже зная содержимое наизусть:
«Милая Мона,
Глубоко сожалею о том, что не имел возможности связаться с тобой раньше – этому мешали определенные обстоятельства. Прими мои соболезнования по поводу безвременной кончины твоей матери, моей любимой Эмили. У тебя, наверняка, возникнет множество вопросов – я готов ответить на них при нашей встрече.
Мужчина, присланный за тобой, – это Аарон, мой близкий друг и помощник. Можешь смело доверять ему. Он доставит тебя во дворец в целости и сохранности.
Жду нашей скорой встречи, дочка.
Твой отец, король Ге́нри де Комб Вольф».
Мона сложила письмо и убрала его в карман. Читать его было все равно, что резать по живому, однако остановиться Мона не могла. Мысли вновь и вновь возвращались к вопросу о собственном происхождении, и Мона раз за разом пыталась отыскать ответ между строк.
Выглянув в окно в напрасной попытке отвлечься, Мона засмотрелась на клонившееся к закату солнце, что начало окрашивать небо в бледно-розовый цвет. Золотые лучи высвечивали кроны деревьев, превращая те в подобие золотых скульптур. Отмечая про себя, как с приближением к столице меняется округа (всё больше деревьев, зелёных лугов, засеянных полей), Мона невольно сравнивала ее с родным городом, вспоминая о своих последних днях там.
***
– Мона! – донесся звонкий оклик.
Обернувшись на звук, Мона увидела бегущую с крыльца Мэ́риан. Девчонке было всего четырнадцать, а она уже была выше своих ровесников и многих старших. «Длинноногая Мэриан» – так ее дразнили ребята. Вдобавок ко всему Мэриан была рыжей, как морковка, за что также неоднократно получала порцию дразнилок. Издали нельзя было разобрать выражение ее лица, но по спешному приближению было ясно – дело срочное.
– Мона! – воскликнула Мэриан, подбежав наконец к ней. – Я тебя зову-зову, а ты совсем не слышишь!
Мэриан согнулась, уперевшись ладонями в колени, тяжело дыша после бега:
– Тебя вызывает мадам Мю́риель.
Визиты к мадам Мюриель не любил никто в приюте, поскольку никогда нельзя было догадаться, зачем эта прокля́тая старуха зовет тебя в свой кабинет. Мадам Мюриель, заведующая приютом, была озлобленной на весь мир старухой. Вопреки своей должности детей она ненавидела больше всего, потому не упускала возможности поиздеваться над своим подопечным или довести его до слез. Чтобы попасть к ней в немилость, многого не надо: наказать могли за громкий смех, беготню по двору, отлынивание от обязанностей или просто потому, что сегодня вторник. Почему ей было позволено вести себя так с детьми? Ответ прост: чем город дальше от столицы, тем ужаснее в нем нравы. В большинстве своем. Конечно, в Вольфленде есть и хорошие города-окраины, жаль, что Теилбург в их число не входит.
Отряхнувшись от грязи (Мона высаживала цветы), девушка направилась к крыльцу дома. Рядом с ней шла Мэриан, без умолку болтая о предстоящем разговоре Моны и мадам. Предположения сыпались одно за другим, и это так надоело, что Мона остановилась и, глубоко вздохнув, попросила Мэриан не провожать ее до кабинета мадам. Вообще Мона была не из вспыльчивых, но любой разговор с мадам Мюриель был для нее сродни пытке. Потому лишний раздражитель в лице гудящей, как пчела, Мэриан был совсем не кстати.
***
– Мона… Мона-Мона-Мона, – бормотала себе под нос мадам Мюриель. Она сидела за широким неустойчивого вида столом, роясь в письмах. Груда засаленных бумаг была настолько огромной, что, казалось, стол под ней вот-вот рухнет. Вид мадам, как всегда, не был располагающим к себе. Уже её грязные, черные волосы, завязанные в тугой пучок, вызывали отвращение. Толстые пальцы, ногти на которых имели черный ободок, с причмокиванием слюнявились и продолжали рыскать по желтым бумагам. Несмотря на свой откровенно отвратительный вид, мадам предпочитала подавать себя как особу значимую или даже знатную, как бы нелепо это не звучало. Она всегда держала осанку, старалась одеваться так, чтобы скрыть недостатки фигуры и подчеркнуть достоинства. Вот и сегодня она постаралась нарядиться: выбор пал на черное платье с высоким горлом, застегивающееся на множество мелких пуговиц, которые держали объемы женщины на честном слове. Весь вид мадам был неприятен Моне, и она старалась смотреть куда угодно, но только не на нее. Хуже всего было встретить взгляд пустых, пожелтевших с возрастом глаз, в котором таилась вся человеческая злоба.
Мона оглядела кабинет, в котором и посмотреть было не на что – он был наполовину пуст. Взгляд Моны скользнул за спину мадам и прошелся по череде расплывшихся пятен, оставшихся от прошлогоднего весеннего потопа. В ту весну не переставая шли дожди и детям пришлось переживать этот потоп в местной церкви – единственной добротной городской постройке. Это время дети вспоминают, как самое лучшее, ведь там на них никто не кричал и вкусно кормили. Мона обратила внимание и на стоящий в темном углу кабинета книжный шкаф, в котором никогда не было книг. Мадам ненавидела чтение, а потому книг в кабинете, да и в самом приюте не приветствовала. Читать дети учились благодаря вывескам да няням, которые умудрялись раздобыть где-то старые книги. Моне повезло: мама научила её и читать, и писать. Это было ещё до того, как девочка попала в приют.
– Ну, чего глаза прячешь? – обратилась к Моне мадам. – Не из-за цветов ты здесь… Хотя за них бы всыпать тебе хорошенько! Развела тут, понимаешь…
Мона вздрогнула, выдернутая из размышлений скрипучим голосом мадам. Потупив взгляд, она начала было в сотый раз разъясняться по поводу импровизированного сада:
– Мадам, я всего лишь…
– Не надо! – мадам подняла ладонь. – Не трать мое время… Ты знаешь, что тебе почти семнадцать? Знаешь, что это значит?
Мона кивнула. Она знала, что после дня рождения ее ждет исключение из приюта. Таковы правила: стал взрослым – живи взрослую жизнь. Жизнь после приюта страшна тем, что за небольшую оплошность тебя не посадят на неделю в чулан, а сразу убьют или поколотят так, что ты сам захочешь умереть. По крайней мере так взрослую жизнь описывала детям мадам. Многие из уже выпустившихся по сей день работают в городе. Но есть и такие, кто выбрался из этого серого места. Вот только о дальнейшей судьбе их никому ничего не известно. Хотя мадам Мюриель и ненавидит своих воспитанников, она старается пристроить каждого, а если быть точнее, продать. У Мадам Мюриель заключен договор с жителями города: она пристраивает к ним сироток в услужение, а они платят ей небольшую сумму. Мальчиков обычно берут к себе фермеры или ремесленники, хозяева таверн или нуждающиеся в лишних руках. Девочек чаще всего продают «в жёны», в редких случаях их берут как прислугу. Везет тем, кого берет под свое покровительство церковный двор, ведь только там можно получить человеческое обращение.
Мадам Мюриель, наконец, нашла в стопке писем то, что искала. Повертев сверток в руках, она протянула его Моне. Рука почти взяла протянутый сверток, как мадам ехидно проговорила: «За мистера Харка пойдешь!» Мона вздрогнула и отшатнулась от стола. Глаза ее наполнились животным ужасом. Мистер Харк, местный фермер, был старым и очень неприятным человеком. Он постоянно отпускал непристойности в адрес юных девушек. Все в городе знали, что он душегуб и развратник, что не скупится на грубости. Кроме того, он похоронил уже трех жен – таких же выпускниц приюта, как и Мона. Такой судьбы девушка страшилась больше всего.
– Нет… – выдавила из себя Мона.
– Что-что?
– Нет. Я не пойду за фермера. Нет! Нет-нет и не просите! – кричала Мона, впадая в истерику. Дыхание её стало тяжёлым, прерывистым.
Лицо мадам Мюриель постепенно начинало багроветь, рот съехал набок, брови сдвинулись у переносицы. Мадам не терпела неповиновения, в особенности от тех, кто был одной ногой вне приюта.
– Ха! Дорогуша, ты мне еще перечить будешь? – мадам встала из-за стола, уронив несколько бумаг. – Да никто тебя и не спросит! Мистеру Харку нужна новая жена. Тебя он пожелал – тебя и получит!
Мадам Мюриель подошла к Моне, грубо потянула ее за руку и вложила в ладонь сверток: «Почитай на досуге письмо от будущего мужа». Неприятная улыбка мадам вкупе с ее ужасным амбре отрезвили Мону. Выдернув руку из грубой хватки, она разорвала пополам сверток и бросила обрывки в лицо мадам Мюриель. Подобных дерзостей в адрес мадам никогда не бывало. Потому в первые секунды та заметно растерялась. Но, не успела Мона опомниться, как левую щеку больно обожгло. Голова дернулась вправо, волосы упали лицо. В этот же момент мадам схватила Мону за волосы и вытащила из кабинета.
– Неблагодарная! Я ее пристраиваю! Из кожи вон лезу! – орала мадам, стоя в дверях своего кабинета. Волосы Моны все еще были зажаты в ее кулак, отчего Мону мотало в разные стороны при каждом размашистом жесте.
На крик собралась толпа воспитанников и несколько нянь. Они с ужасом смотрели на взбешенную мадам. Разозлить мадам Мюриель было несложно – достаточно попасться ей на глаза. А вот привести в бешенство – довольно редкий случай.
– Думаешь, это плохой исход? Да одна на улице ты просто сдохнешь под забором! – тут мадам швырнула Мону со всей силы, и девушка свалилась на пол. – Через неделю пойдешь к алтарю. Точка!
Дверь с оглушительным хлопком закрылась. Пошептавшись, толпа зевак растворилась в коридоре. Слезы тихо катились по лицу Моны, щека все еще горела от пощечины. Проведя языком по пересохшим губам, Мона ощутила металлический привкус – старая карга разбила ей губу. Молча Мона поднялась с пола и направилась прочь от кабинета мадам. Мона спустилась с крыльца, пересекла двор и наконец остановилась у старого дуба. (Во дворе никого не было: пока Мона была у мадам, наступило время обеда, а потом и тихого часа.) Внутри горели обида и гнев. Застонав, Мона со всей силы пнула лежащую под дубом ветку. Пнула и заплакала. Тихий плач быстро перешел в рыдания. Усевшись прямо на землю, Мона уткнулась лицом в колени. Она не заметила, как к ней подошла Мэриан и, сочувственно улыбнувшись, села рядом.
– Держи, – Мэриан протянула Моне погнутую вилку, – я стащила ее с кухни. Царапай.
Мона взяла вилку и обернулась к стволу дуба, который, наверняка, был свидетелем не первой такой истерики. Выбрав на исписанном стволе пустое место среди множества имен, она криво нацарапала на коре: «Мона». Подобную запись на дубе оставлял каждый, кто когда-то жил в этих стенах. Кто-то считал это напутствием, кто-то – единственной возможностью оставить след в этом мире. Мона решила, что это станет точкой в ее нынешней дерьмовой жизни: чем глубже царапала вилка, тем решительнее загорались глаза.
Ночью того же дня Мона попыталась сбежать из приюта, но была поймана одной из воспитательниц и заперта на пару дней в глухом чулане. Не желая мириться с уготованной ей участью, Мона решила, что все равно сбежит. Рано или поздно.
***
В день рождения Моны, который предвещал ей скоропостижное выселение, весь приют встал на уши. Около полудня к приюту подъехала богато убранная карета, запряженная четырьмя гнедыми лошадьми. Колеса ее были запачканы местной грязью, но это совсем не портило ее роскошного вида. Лошади весело заржали, притопнув копытами, когда карета встала. С запяток спрыгнул юноша и открыл дверцу. Оттуда вышел мужчина высокого роста. Одет он был с иголочки. Сюртук сидел точь-в-точь по фигуре. Приезд его видели не все, но все девочки, которые его видели, отметили красоту мужчины. Многие выскочили в коридор, чтобы посмотреть на необычного гостя. Никто не знал, кто это и зачем приехал, все терялись в догадках. А мужчина целенаправленно шёл к кабинету мадам Мюриель.
– Мона! – ворвалась в комнату Мэриан. – Мона! Там такой мужчина приехал! Ну надо же! К нам-то в приют, представляешь?
Мона с улыбкой слушала, как Мэриан без умолку расписывала незнакомого гостя. Судя по ее рассказу, мужчина был сошедшим с небес, имел высокий рост и бездонные черные глаза.
– Ах! Я совсем забыла! – опомнилась Мэриан. – Тебя вызывает к себе мадам. Кстати, тот незнакомец сейчас у нее! Иди-иди! Расскажешь потом, кто он такой.
Мэриан вытолкала Мону из комнаты, болтая без умолку. Пока Мона шла к кабинету, до нее долетали шепотки ребят, обсуждающих приезжего мужчину. «Кто этот человек и зачем меня вызывает мадам? Решила продать меня кому-то побогаче фермера?» – думала Мона, приближаясь к кабинету. Наконец, миновав длинный узкий коридор, она дошла до громоздкой двери, где всего неделю назад ее таскали за волосы. Постучав и услышав разрешение, Мона постаралась придать себе решительный вид и вошла в кабинет. Мужчина, о котором без умолку трещала Мэриан, и правда, был хорош собой. Он галантно поклонился, одарив Мону любезной улыбкой, и поцеловал ей руку. Его небольшая бородка щекотнула ладонь. Щеки Моны немного зарделись. Мадам представила его Аароном и добавила, что тот пожелал говорить с Моной лично. Мона заметила, что глаза мадам жадно горели, предвкушая что-то.
– Вы Мона, дочь ныне покойной Э́мили Лонер? – поинтересовался Аарон. Моне показалось, что он как-то особенно на нее смотрит, будто сверяет с кем-то.
– Да это я, – ответила Мона, слегка недоумевая. – Вы знали мою маму?
Аарон не ответил. Он задал еще пару вопросов: «Как давно Мона в приюте? Что она знает о своем отце и о жизни мамы до рождения самой Моны?» О жизни своей мамы Мона знала совсем немного, лишь то, что родом мама была из другого, далекого отсюда, города. О своем отце Мона не знала ровным счетом ничего. Поинтересовался Аарон и датой рождения Моны.
Выслушав Мону, Аарон осмотрел ее с ног до головы. Пристальный взгляд черных глаз было тяжело выдержать, но Мона не отводила глаз.
– Подайте руку, – попросил Аарон, попутно ища что-то в кармане.
Мона повиновалась. Ее ладонь, протянутая Аарону, застыла в воздухе. Порывшись в кармане, он извлек небольшой пузырек с голубоватой жидкостью и длинную тонкую булавку. Мона только сейчас заметила в углу кабинета еще одного мужчину, судя по одежде, тоже приехавшего с Аароном. Мужчина приблизился к Моне и взял из рук Аарона пузырек, извлёк пробку. Аарон аккуратно взял ладонь Моны и резким движением проткнул булавкой ее указательный палец.
– Ау! Что вы…
Но Мона не договорила, капля ее крови попала в пузырек, после чего жидкость в нем забурлила и повалил фиолетовый пар. Переглянувшись с мужчиной, Аарон одобрительно кивнул и протянул Моне аккуратно запечатанный сверток.
– У вас его глаза, – словно невзначай произнес Аарон. – Это письмо вам просил передать ваш отец. Собирайтесь, Мона, уже этим вечером мы отправляемся.
– Отправляемся? Но куда? – Мона с непониманием смотрела на письмо. Уколотый палец все еще пульсировал.
– Вы поедете во дворец, к вашему отцу, – объяснил Аарон, – Его Величеству королю Ге́нри де Комб Вольфу.
***
Вспыхнувшие в памяти воспоминания вновь отступили. Мона не могла не залюбоваться окрестностями. В Теилбурге, где она прожила начало своей жизни, с зеленью было туго. Расположившийся у подножия горы небольшой городок едва мог вырастить урожай. Деревья и кусты безжалостно вырубались. Трава вытаптывалась овцами и козами. Городку надо было кормить себя и обогревать. Что тут говорить о красивых видах?
А уже через неделю поездки за окном кареты простирались зеленые луга, а еще через пару дней начали мелькать деревья и леса. Однажды Моне посчастливилось увидеть настоящего оленя. Правда, тот мелькнул среди деревьев так быстро, что Мона не уверена, был ли он на самом деле или это всего лишь ее разыгравшееся воображение.
– Ваше Высочество, о чём задумались? – неожиданно для Моны прервал тишину Аарон.
Аарон не был хорошим собеседником. Говорил он крайне мало и только по делу, задавая Моне уточняющие вопросы о ее самочувствии и желании поесть или поспать. Разговорить попутчика не удавалось, да и в принципе Мона боялась рассердить Аарона.
– М? А, да так, ничего особенного. Просто вспоминаю свой отъезд.
– Скучаете по друзьям? – Аарон продолжал бегать взглядом по странице книги.
– Друзьям? Что Вы, нет. У меня не было друзей там. В приюте.
– А та рыжая девчушка? Кажется, ей было тяжело с вами расставаться.
– Мэриан, – улыбка мелькнула на губах Моны. – Мы не то чтобы были подругами, скорее, двумя заплутавшими душами, что решили держаться вместе ради безопасности.
– Безопасности?
– Когда я попала в приют, меня многие стали обижать. Сначала из-за моего ночного плача по маме… А после как одну из слабых. Конечно, меня не травили, но мне было очень одиноко и тяжко. Мэриан тоже доставалось, вот мы и сблизились. Мне было восемь, когда она попала к нам в приют, – Мона говорила спокойно, но её пальцы нервно теребили юбку. – Я сразу начала заботиться о ней, как поступала со всеми младшими, но она быстро показала, что не нуждается в опеке. Еще бы с ее то характером! И я отступила, а потом заметила, что она старается заступиться за меня в сложные моменты. Так мы и сошлись. Я ценю тех, кто относится ко мне с добром, и спешу отплатить им тем же.
Аарон задумчиво смотрел на Мону, окончательно отложив в сторону свою дорожную книгу:
– Получается, кроме той рыжей… Мэриан, никто с вами не общался?
– Почему же? Они со мной общались. Вы, наверное, думаете, что жизнь в приюте делит на сильных и слабых? – Мона усмехнулась. – Все много сложнее. Да, некоторое деление присутствует, но лишь в вопросах еды и лучшего спального места. А так все со всеми общаются, но не тесно. Чтобы в стенах приюта кто-то нашел себе друга, большая редкость.
Вновь повисла тишина. Поглядев на Мону еще немного, Аарон вновь уткнулся в книгу. Недельное молчание уже изрядно утомило Мону, и она, несмотря на свою настороженность, поспешила продолжить разговор с Аароном, пока он не успел вновь уйти из реального мира в мир книги.
– Расскажите мне про моего отца! – выпалила Мона громче, чем следовало. – Простите. Я имею ввиду, какой он в обычной жизни?
Аарон тяжело вздохнул:
– В обычной жизни? Что ж, король Генри – вдовец, уже около десяти лет. Воспитывает трех дочерей: Гвен, Беллу и Валери, а также…
– У меня есть сестры? – изумилась Мона.
– Еще брат, хотя, это слово не совсем правильное. Попавший во дворец, к слову, так же, как и вы. – Аарон обратил внимание на растерянность в лице Моны. – Вы думали, что вы единственный ребенок, которого король так долго искал? Сочувствую, если разрушил Вашу идиллию, принцесса.
Мона погрузилась в размышления: «Зачем ему я, если у него уже есть три дочери? Еще и сын… Что во мне такого, что король решил меня разыскать? Сколько он уже вдовец? Десять лет? И сумел отыскать меня только сейчас? Зачем, в принципе, родители ищут своих детей, если однажды отказались от них? Со временем приходит осознание ошибки? Не был бы он королем, я решила бы, что разыскать меня – верх отчаяния. Но какое отчаяние может настигнуть короля?»
Аарон, заметив озадаченность Моны, поспешил скрыться в книжных страницах, чтобы больше не прерываться на разговоры. Он не любил много говорить, тем более ему не хотелось обсуждать те вещи, с которыми Мона познакомится в скором времени. Мона, конечно же, не могла этого знать, но ее присутствие тяготило Аарона. Ему было не по себе каждый раз смотреть на новоиспеченную принцессу, ведь она напоминала ему о его душевных ранах.
***
Мону разбудил голос Аарона, утверждающий, что они уже приехали. Кое-как открыв глаза, она выглянула из окошка – вокруг было темно.
– Где мы? – сонно пролепетала Мона.
– Во дворце, Ваше Высочество.
Тут Мона проснулась окончательно. Внимательней вглядевшись в окно, она различила каменный двор, освещенный парой факелов, в полумраке угадывались очертания людей. Больше через окошко кареты сложно было что-то разглядеть. Тут открылась дверь кареты. Снаружи стоял лакей в учтивом поклоне. Аарон первым вышел наружу, после чего подал Моне руку. Мона благополучно вышла. Перед ней королевский двор – небольшое пространство, окруженное стенами и колоннами. Позади кареты были закрыты гигантские ворота. «Я думала, здесь будет величественней,» – отметила Мона. Аарон отдал приказ лакею, и тот поспешил удалиться. Сам же Аарон обратился к Моне с предложением отдохнуть с дороги. По его словам, покои для нее были уже готовы. Он провел девушку под одной из арок, которую формировали колонны. Мона оказалась перед дверями, похожими на ворота, но немного меньше. Со скрипом те отворились, и Мона вслед за Аароном вошла в них. Вид стражи в доспехах немного напугал ее. Словно отлитые из мрамора, они стояли неподвижно, отражая доспехами пламя горящих факелов. Пройдя темный коридор и миновав очередную охраняемую дверь, Мона очутилась в еще одном дворе. Приглядевшись получше, Мона поняла, что находится в саду. На другом конце сада возвышалось строение. Пусть в ночной мгле оно поначалу казалось большим темным пятном с несколькими яркими огнями, но своего величия строение не теряло. Даже если бы Мона не знала, куда ее привезли, она бы все равно узнала в этом строении королевский замок.
Кое-как поспевая за широкими шагами Аарона, Мона пыталась разглядеть в темноте сада очертания растений. Дорожка, по которой ее вели, была освещена, но этого света не доставало, чтобы оценить все великолепие королевского дендрария. В какой-то момент Моне почудился плеск воды, отчего она даже замерла, прислушиваясь. Однако тут же сорвалась за Аароном, который явно не собирался ждать свою попутчицу, он спешил поскорее проводить Мону в покои.
Наконец Мона вошла в сам замок. Здесь почему-то было холоднее, чем в саду. Холодный воздух окутал с ног до головы, от чего по коже побежали мурашки. Резко свернув, Аарон направился к лестнице. Мона поспешила за ним, боясь потеряться. После того, как чуть не отстала в саду, она боялась лишний раз посмотреть по сторонам. Миновав около семи-восьми лестничных пролетов, Мона с Аароном очутились в длинном коридоре. Пол покрывала когда-то роскошная ковровая дорожка глубокого красного цвета, местами потускневшая от времени, но всё ещё источающая атмосферу древности и торжественности. Стены зала были увешаны множеством картин в массивных позолоченных рамах, на которых запечатлены лица королевских особ разных эпох.
Некоторые картины представляли молодых дам и кавалеров в пышных париках и богато расшитых одеждах, чьи улыбки и взгляды словно следовали за путниками, приглашая разгадать загадки прошлого. Другие отображали пожилых аристократов с мудрыми глазами и морщинами, говорившими о прожитых годах и накопленном опыте. Но одно полотно выделялось среди остальных своей выразительностью: взгляд дамы, словно живой, устремлён прямо вперёд, казалось, она изучающе наблюдает за каждым проходящим мимо человеком. Этот пристальный взгляд притягивал Мону, заставив её замедлить шаги и задержаться перед картиной чуть дольше обычного.
Пройдя четыре двери прямо по коридору, Аарон остановился у пятой резной двери арочной формы. Объяснив Моне, что это ее личные покои, он пожелал ей спокойной ночи и удалился, оставив Мону у двери. Взявшись за ручку, Мона обернулась – портрет, что привлек ее внимание, был на противоположной от ее двери стены, в нескольких шагах. Мона тихонько толкнула дверь и вошла в комнату. Она была значительно больше, чем Мона себе представляла. По ее мнению, в одну эту комнату могло уместиться четыре комнаты из приюта. У входа стояла тумба, с которой Мона взяла подсвечник с догорающими свечами. В полумраке комнаты она сумела разглядеть большое зеркало, водруженное на довольно большой туалетный стол с массивными узорными ножками.