Не возвращайся
- -
- 100%
- +
— Столько лет, столько зим… — вздыхает он. — Адель, ты давно числишься без вести пропавшей, по тебе открыты материалы, заведено дело, и вдруг ты появляешься перед нами живой и невредимой. Ты что, хочешь спасти Мурада?
Он поднимает на меня взгляд, и теперь в нем уже нет попытки скрыть раздражение.
— Объясни мне, Адель, ты правда считаешь, что все вот это… — он делает неопределенный жест рукой между нами, — …можно просто так взять и закрыть одним твоим «я жива»?
— Я считаю, что этого достаточно, чтобы снять с Мурада обвинение в моем исчезновении. Потому что он к этому не имеет никакого отношения.
Арсенов наклоняется вперед, опираясь локтями о стол, и теперь смотрит прямо, в упор, без привычной маски.
— Если ты забыла, то ты исчезла, использовав поддельные документы, обойдя контроль, не уведомив никого, оставив после себя полный хаос, и все это легло на одного человека, — он делает короткую паузу, — на Мурада.
Я молчу, потому что спорить с этим бессмысленно.
— За это время, — продолжает он уже медленнее, почти чеканя слова, — против него были возбуждены дела по превышению полномочий, когда он помогал твоему папаше избежать тюрьмы, дела по коррупции, и отдельно — по факту твоего исчезновения. И да, если тебе вдруг интересно, — он слегка усмехается, но эта усмешка холодная, без тени веселья, — Мурад до сих пор проходит по этому делу, потому что тело не найдено, а значит, версия насильственной смерти не закрыта.
Он делает паузу и затем чуть тише добавляет:
— И вот теперь ты приходишь и хочешь все это отменить?
Я прекрасно понимаю, о чем говорит Арсенов.
Теперь от меня требуется не просто сказать «я жива», а доказать это так, чтобы у системы не осталось ни единого повода усомниться, и только тогда эта машина начнет разворачиваться в другую сторону.
И только сейчас до меня окончательно доходит, почему Мурада не посадили, несмотря на весь тот ком обвинений, который на него навалили. Его таскали по допросам, держали под следствием, ломали через проверки и статьи, но у них не было главного — тела, доказательства, финальной точки, которая превращает подозрения в приговор, и именно поэтому дело зависло, превратилось в вязкое болото, в котором он тонул годами, не имея возможности выбраться и не имея возможности это закончить.
— Очень хочу, — отвечаю честно. — Хочу, чтобы Мурад вернул себе… место под солнцем…
Взгляд бывшего друга Мурада становится тяжелее, и в нем уже отчетливо читается не только раздражение, но и что-то более личное.
— Место под солнцем… — повторяет он. — Тогда слушай внимательно, как это будет происходить, потому что это не сказка, где достаточно одного заявления. Будет проведена проверка обстоятельств твоего исчезновения и твоего нахождения за пределами страны. Затем ты дашь письменные объяснения: где ты находилась все это время, при каких обстоятельствах покинула страну, по каким документам пересекала границу и кто тебе помогал. Все это будет проверяться.
— Я готова…
— И я советую тебе очень хорошо думать, прежде чем открывать свой рот.
Я медленно поднимаю на него взгляд, когда он впервые позволяет себе перейти границу.
— Потому что если твои слова начнут расходиться с фактами, если выяснится, что ты что-то скрываешь, или пытаешься кого-то прикрыть… — он чуть наклоняет голову, и голос становится почти тихим, но от этого только тяжелее, — ты сядешь вместе с ним.
Я не отступаю, не отвожу взгляд, хотя внутри на секунду холодеет.
Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга, и в этом молчании слишком много всего — прошлого, предательства, и той самой борьбы за место, которую он уже почти выиграл и теперь боится потерять.
— Я же сказала, — произношу с вежливой улыбкой, — я готова.
…Я ставлю подпись под последним листом, и в кабинете на несколько секунд воцаряется тишина, в которой слышно только, как Арсенов перелистывает документы, проверяя каждую страницу с дотошной внимательностью.
— Ну что, теперь довольна? Это же Мурад тебя попросил?
В уставшем голосе Арсенова проскальзывает что-то колкое и почти насмешливое.
— Он ни о чем меня не просил. Вообще.
— Он гордый, — кивает Андрей.
Я поднимаюсь с места, выжатая бюрократическими заявлениями и процедурами, как лимон.
Голос Арсенова догоняет меня уже у самого выхода:
— Адель.
Я оборачиваюсь.
— Только не обольщайся, ведь Мурад теперь никто, — добавляет он тише. — И лучше бы ты к нему не лезла. У него теперь семья. Откровенно говоря, ловить тебе здесь больше нечего, летела бы ты в свою Францию устраивать жизнь…
— Андрей, я сама разберусь, что мне делать. Лучше позаботься о своем… месте под солнцем.
Я резко толкаю дверь, выбираясь из здания прокуратуры только лишь под вечер. Я опустошена до нуля, но с чувством выполненного долга, ведь теперь крохе с чудесным именем Роза не стоит бояться, что, как только она подрастет, ее отца у нее заберут.
Глава 7
Я стою у ворот кадетского училища и невольно ловлю себя на том, что уже в третий раз за последние пять минут смотрю на часы, хотя понимаю, что это ничего не изменит и не ускорит время.
Передо мной огромная территория, огороженная высоким забором с камерами, за которым раскинулось массивное высокое здание. Все здесь выглядит дорого и обособленно, и уж точно сюда не попадают случайные люди вроде меня, но сегодня особенный случай.
Я медленно провожу взглядом по плацу, где вдалеке двигаются фигуры в одинаковой форме, и даже не представляю, сколько стоит учеба в таком месте, потому что здесь не просто учатся — здесь лепят из мальчишек собранных и дисциплинированных мужчин.
И тут у меня возникает диссонанс, потому что я слишком хорошо помню своего младшего брата Пашку — растрепанного, упрямого, с вечными царапинами и привычкой лезть туда, куда не надо, а это уж точно не про кадетов.
Тяжелые шаги за спиной я слышу не сразу, потому что слишком увлечена собственными мыслями, но когда все-таки оборачиваюсь, то слегка замираю.
Потому что передо мной стоит далеко не мальчишка, а парень в форме — высокий, вытянутый, с коротко остриженными темными волосами и прямой спиной. И от этого мне становится не по себе, потому что я не сразу нахожу в нем того самого Пашку.
Я тихо бросаю:
— Привет…
Он смотрит на меня так же внимательно, а потом отвечает чужим, низким голосом:
— Привет, Адель.
Он делает шаг первым, и я даже не успеваю понять, что происходит, как его руки уже обхватывают меня, притягивая к себе с такой силой, что у меня выбивается весь воздух из легких.
— Черт… — вырывается у меня тихо. — Задушишь сейчас…
Он тут же ослабляет хватку и отстраняется, чуть неловко хмыкнув:
— Извини, переборщил.
— Все нормально… малой.
Я ловлю себя на мысли, что передо мной уж точно не малой, а самый настоящий мужчина с меня ростом. И это в его почти шестнадцать лет…
Пашка кивает в сторону выхода.
— Пойдем, мне дали увольнительную.
В кафе, которое я забронировала заранее, мы садимся у окна, делаем заказ, и я первой нарушаю тишину:
— Как ты здесь оказался? Мы с тобой так редко созванивались…
В моем голосе чувствуется вина, ведь из-за работы во Франции я могла месяцами не звонить Пашке.
Стыдно ли мне? Очень…
Особенно сейчас, когда Пашка так вырос, я понимаю, сколько времени у нас упущено.
— Расскажи мне подробнее, что случилось… Ну, после того, как я улетела, — прошу брата.
Пашка смотрит прямо, сцепив ладони в замок и сложив их на столе.
— После того, как отца посадили? Или после того, как ты улетела?
— Давай после того, как я улетела…
— Я тебе это никогда не рассказывал, потому что не хотел, чтобы ты переживала, — признается Пашка. — Но когда следствие закончилось, и отцу дали тринадцать лет, по школе окончательно начали ползти разные слухи, и я почти забил на школу. Начал шататься где попало, с кем попало.
— А Вика?
— Мать… — он чуть усмехается без радости, — не особо знала, что со мной делать.
Я молчу, и Пашка, проведя рукой по затылку, говорит уже спокойнее:
— А потом за мной приехал Мурад.
— Оу…
— Он сразу сказал, как есть, без всякой… — Пашка чуть морщится, подбирая слово, — без лишней болтовни. Сказал, что если я продолжу таскаться по гаражам и цепляться за всякую хрень, то долго не протяну. Предложил кадетку.
Я поднимаю на него взгляд.
— И ты согласился?
— А у меня особо не было выбора. Он сказал, что если еще раз меня там увидит, сам за шкирку притащит. Ну, а я его в гневе видел, поэтому не сомневался. Да и видел, что он переживает за меня и не отстанет…
Я киваю. Что ж, это вполне в духе Мурада.
— И… как тебе здесь? По телефону ты мне ничего не рассказывал, партизан...
Пашка пожимает плечами:
— Да нормально все было. Нашел друзей, понял, что такое дисциплина… и вообще, — он смотрит на меня чуть внимательнее, — если бы не он, я бы, скорее всего, уже где-нибудь под землей лежал. Те ребята, с которыми я тогда тусовался… — объясняет Пашка, — половина уже там.
На этом моменте официант приносит наш заказ — по порции завтрака мне и Пашке, а рядом ставит горячий стаканчик кофе, который я тут же нервно обхватываю холодными пальцами.
Когда официант уходит, я поднимаю глаза на брата.
— Не подумай, что я Мураду в рот заглядываю, особенно после всего, что у вас случилось, но и ты меня пойми, систер. Я благодарен ему за то, что он меня с этой дури вытащил и человеком сделал.
Я киваю и спрашиваю:
— И… он до сих пор оплачивает твою учебу?
— Да, — Пашка кивает. — Сначала частями, потом у него с деньгами стало лучше. Он же сейчас свое охранное агентство держит.
Я сжимаю пальцы чуть сильнее.
— Вы общаетесь?
— Да, он регулярно ко мне приезжает с проверками, как я тут. Последний раз был… — он на секунду задумывается, — с дочерью и с женой, — добавляет Пашка осторожно.
Я делаю жадный глоток кофе и перебиваю:
— Так, ты говоришь, у него свое охранное агентство? Расскажи подробнее.
Пашка кивает, и в его голосе появляется уважение, которое он даже не пытается скрыть:
— Да, у него свое дело, открыл пару лет назад. Не просто охрана, а… — он делает паузу, подбирая слова, — он берет частных клиентов. Людей с деньгами и с положением. Бизнесмены, какие-то чиновники, иногда даже те, у кого свои службы есть, но им нужно что-то… надежнее. Там не просто охрана, там все вместе — сопровождение, проверка людей, иногда даже… — он замолкает на секунду и смотрит вперед, — иногда решают вопросы, которые официально никто решать не будет. Мурад мне ничего не рассказывает, но я пару раз слышал его разговоры по телефону и сделал такие выводы.
Я чуть прищуриваюсь, внимательно слушая.
— То есть он снова влез в эту систему?
Пашка качает головой.
— Не совсем. Он теперь не внутри нее, а рядом. И, если честно, так даже удобнее. Он сам выбирает, с кем работать, и сам решает, в какие истории влезать, а в какие лучше не надо. Он не прогибается ни под кого, и платят им за это нормально, — добавляет он, но тут же качает головой. — Хотя… дело даже не в этом.
— А в чем тогда?
Пашка доедает свой завтрак и продолжает:
— В связях. Он через эту работу снова обрастает нужными людьми. Те, кого он охраняет, потом сами к нему приходят, с предложениями, с просьбами и с контрактами. Он не просто их прикрывает, он им становится нужен. А когда ты нужен таким людям, у тебя появляются рычаги. Это уже Мурад мне сказал, когда я просился к нему на работу, а он сказал, что мне еще рано.
— И ты с ним часто видишься?
— Ну, так, — он кивает. — Он приезжает ко мне почти каждый месяц. Иногда чаще, если получается. Привозит что-нибудь, спрашивает, как дела, мозги вправляет, если надо.
— Мозги вправляет? — я чуть улыбаюсь.
— Он умеет, — Пашка смотрит на меня серьезно. — С ним не особо поспоришь. Он вообще хочет, чтобы я после училища в МВД пошел. Пока учусь, обещал взять к себе, подработку дать.
— Понятно…
Пашка откидывается на спинку кресла и тоже берет стаканчик кофе в широкие ладони.
Брат смотрит на меня без осуждения, и тишина между нами уже не такая тяжелая, как в начале, но в ней все равно есть что-то непроговоренное, и я, собираясь с мыслями, тихо говорю:
— Мне жаль, что все так получилось.
— Я тебя не виню, систер.
— Ну ладно… а как там Вика? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.
— Работает, — коротко отвечает он. — Консультантом в магазине одежды.
— Вы видитесь?
— Иногда, — он пожимает плечами. — Но она… живет своей жизнью. Когда стало известно, что отцу дали тринадцать лет, она заявила, что ждать его не будет.
Я киваю, потому что от мачехи я другого и не ожидала.
— А отец?
— Ну, я приезжаю к нему раз в год, — говорит Пашка. — Не чаще. У нас тут с увольнительными строго. А ты, если хочешь, съезди…
Я медленно киваю и даже записываю себе адрес, где он отбывает срок, но прекрасно знаю, что к отцу я не поеду. Его пощечина до сих пор звенит в ушах, стоит мне вспомнить день свадьбы и его слова о том, что я всех опозорила…
— Расскажи лучше, как у тебя дела? — спрашивает Пашка. — Чем ты занималась во Франции?
— О, да рассказывать особо нечего, — я пожимаю плечами. — Я кое-как доучилась на международном праве и нашла сносную работу в юридической фирме. Как видишь, замуж за француза не вышла, высот в карьере тоже не добилась. Да мне и не нужно было…
— Вот как…
Я усмехаюсь и провожу ладонью по волосам, отбрасывая их назад.
— А ты что хотел услышать? Что я там карьеру построила, офис с панорамными окнами купила и вышла замуж за француза с виноградником в комплекте?
Пашка широко улыбается.
— Не, ну виноградник — это было бы сильно.
— Ага… В общем, жила как все. Работа, дом, иногда куда-то выбиралась. Ничего особенного.
Когда мы возвращаемся к воротам училища, я чувствую легкую опустошенность. Мы останавливаемся, и я понимаю, что снова не знаю, как правильно попрощаться.
Он решает это за меня:
— Слушай, в эти выходные Мурад забирает меня на турбазу, — говорит он, чуть понизив голос. — На охоту.
Я вскидываю на него взгляд, а Пашка неловко чешет затылок, как будто сам не до конца уверен, зачем вообще начал этот разговор.
— Если планы не поменяются, то мы будем ночевать на турбазе. Там собираются все свои. Друзья, знакомые. Это у них каждый год так.
— Классная традиция… — тяну я.
— Ага, — он кивает, потом на секунду замолкает и добавляет уже осторожнее: — Ты это… если хочешь… приезжай.
Я молчу, переваривая это предложение, а он вдруг смотрит на меня внимательнее.
— Я сделаю вид, что ничего тебе не говорил.
Прищурившись, я смотрю на Пашку еще пару секунд, а потом коротко киваю.
— Я подумаю…
Глава 8
Я усаживаюсь на холодную столешницу, чувствуя, как через тонкую ткань платья тянет сыростью дерева, и медленно провожу пальцами по гладкой поверхности. Мне катастрофически необходимо чем-нибудь занять руки, потому что внутри слишком много напряжения, которое нельзя выпустить ни движением, ни словами.
Турбаза, на которую я приехала, находится далеко за городом, и в кое-каких местах здесь еще даже лежит снег, поэтому сырость загородного дома — это первое, что бросается мне в глаза, несмотря на то, что в камине с лихвой горят дрова.
Я долго сомневалась, прежде чем приехать сюда, перебирала в голове десятки вариантов, начиная от того, чтобы просто проигнорировать слова Пашки, и заканчивая тем, чтобы заявиться сюда под вечер, без лишних глаз, когда Паша, Мурад и его друзья разожгут костер и после — разойдутся по домам.
За окнами уже темно, только отражается бледный свет фонаря, размытый и неровный, и в этом свете кухня кажется будто не жилой, а временной, как все в жизни Мурада сейчас — временное, шаткое, собранное на силе воли и упрямстве.
Я не двигаюсь, даже когда слышу, как хлопает входная дверь и раздаются шаги. Тяжелые, уверенные, быстрые шаги Мурада, которые я когда-то выучила наизусть и до сих пор не забыла. Я закрываю глаза на секунду, позволяя этому звуку пройти через меня, как ток по всему телу…
У меня никаких сомнений — это он.
Я не шевелюсь и даже не подаю виду, только медленно перекладываю ногу на ногу и слегка выпрямляю спину, готовая увидеть тонну ненависти в его серых, прожженных жизнью глазах.
Мурад проходит на кухню, не включая свет, и я остаюсь у него за спиной, в полной темноте.
— …да, мам.
Его голос хриплый, низкий, с легкой усталостью.
— Мурад, я слышала, что Адель объявилась живой и вернулась в страну…
Я замираю, потому что голос Дианы Шах на том конце провода невозможно спутать ни с кем, и в груди неприятно тянет от воспоминаний. Я хорошо ее знала в прошлом, а она меня.
Я сжимаю пальцы на краю столешницы, чувствуя, как ногти впиваются в дерево.
Мурад передо мной молчит.
Я слышу его дыхание — неровное, глубокое, как после нагрузки, и понимаю, что он, скорее всего, только что вернулся с пробежки, потому что за окном ночь, и он из тех, кто гоняет себя до изнеможения, чтобы ни о чем не думать.
Привычка бегать появилась у него незадолго до нашего брака — увы, неудачного…
— Мурад, — голос матери становится мягче, но в нем появляется напряжение, — ты ведь понимаешь, что эта история не кончится ничем хорошим, как и пять лет назад? У тебя теперь есть семья. У тебя хорошая, любящая жена. Пожалуйста, помни об этом и не навороти дел. Цени их, когда вдруг засомневаешься…
Мурад делает шаг и останавливается почти у окна. Я вижу только его силуэт — широкие плечи, напряженная спина, чуть опущенная голова.
— Мам, — говорит он тихо, но жестко. — Хватит.
— Нет, Мурад, послушай меня! Нет ничего важнее семьи. Ты это знаешь. Не разрушь то, что у тебя есть, пожалуйста.
Он резко выдыхает, проводит рукой по лицу.
Устал…
Он — устал. От нравоучений, от жизни и от гонки, из которой не может выйти. Я это считываю, с тревогой кусая губы.
— Я сказал, хватит, — повторяет Мурад, контролируя каждое слово. — Не нужно читать мне морали о семье. Я помню, что нет ничего важнее семьи. Но довольно.
На той стороне наступает пауза — короткая, но показательная.
— …Хорошо. Роза просила передать, что скучает по тебе…
— Дай мне ее, — велит Мурад.
— Она уже засыпает, — тихо отвечает Диана. — Эмин весь день играл с внучкой, и она утомилась. Тем более, если вы поговорите, она снова будет проситься к тебе, а я сегодня долго ее успокаивала после твоего отъезда.
Мурад снова проводит рукой по лицу, я вижу это движение по тени, и его плечи на секунду опускаются.
— Я хотел поговорить с ней…
— Поговоришь завтра, — мягко отвечает она. — Отдохни. Мы с твоим отцом послезавтра улетим обратно домой.
— Я вернусь в город к тому времени.
— Хорошо, сынок. У отца же теперь виноградники, и мы не можем прилетать в Россию надолго. Он постоянно следит, чтобы его виноградники были лучше, чем виноградные земли Давида Романо. И не дай бог Давид соберет урожая больше, чем твой отец. Слава богу, мы живем не в Италии, а то они бы переубивали друг друга прямо на этих виноградниках…
— Вроде взрослые люди, а ведут себя как дети, — хмыкает Мурад. — Ладно, мам, доброй ночи…
— Доброй. Мы любим тебя, Мурад.
Короткий сигнал — разговор окончен.
Я медленно втягиваю воздух, достаю сигарету и, не спеша, провожу большим пальцем по колесику зажигалки.
Щелк…
Огонь вспыхивает ярко и резко, вырывая из темноты кусок пространства.
На этот «щелк» Мурад реагирует мгновенно. Настолько мгновенно, что я не успеваю даже поднести сигарету к губам как следует. Он разворачивается так быстро, что я не вижу самого движения — только тень.
И эта тень бешено срывается с места.
Рука на моем горле сжимается резко, жестко и без малейшего предупреждения, прижимая меня к стене так, что из груди выбивается воздух.
А в висок упирается холод металла.
Пистолет.
Я чувствую его так отчетливо, будто он уже внутри моей кожи, и медленно поднимаю глаза.
В первую секунду в его глазах нет ничего человеческого.
Только холод, концентрация и готовность убить.
И только потом у него появляется осознание, и он узнает меня. Не знаю по чему узнает — по глазам, волосам или дыханию…
Следом за узнаванием поднимается злость, а я в этот момент чувствую, как от него пахнет потом, костром и ненавистью…
— Привет…
Я выдыхаю дым от сигареты прямо ему в лицо, не отводя взгляда, и его пальцы на моем горле сжимаются сильнее, будто он проверяет, реальна ли я.
Следом в его зверином взгляде появляется жажда и голод — а это уже слишком несопоставимые качества с человеком, который секунду назад был готов нажать на спуск.
Мурад скользит взглядом ниже, и его взгляд ощущается почти физически, будто он касается меня без рук. Мое платье задралось выше, чем нужно, и теперь прохладный воздух касается оголенного бедра, но сильнее воздуха я чувствую на себе тяжелый взгляд…
Его ноздри едва заметно раздуваются.
Челюсть сжимается.
Я не сопротивляюсь, не отталкиваю и не дергаюсь, потому что все это бесполезно против такой силы, как Мурад Шах.
Я шумно сглатываю слюну и чувствую, как подушечки его пальцев едва заметно двигаются по моей шее, словно он сам не отдает себе отчета в этом движении.
— Не рад меня видеть? — шепчу ему хрипло. — Или уже думаешь, как трахнуть меня... так, чтобы жена не
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.