В огонь и в воду

Принцесса смотрела на маркиза заплаканными глазами.

– Что вы там говорите о мщении? – сказала она жалобно, – никогда вы не сумеете отомстить мне так, как судьба уже мстит… Увы! вы обвиняете Монтестрюка в любви ко мне, а он весь занят мыслью – понравиться другой! И для этой-то другой, для графини де Монлюсон, я скачу во весь опор посреди Германии! Обожаемой его Орфизе грозит страшная опасность. Я знаю, что лишиться её – для него хуже, чем умереть, и вот я еду спасать ее…

– Вы?

– Да, я! Если б мне сказали прежде, что я сделаю когда-нибудь то, что теперь делаю, – я бы ни за что не поверила! Я не обманываю вас, а говорю, как оно есть на самом деле. Любовь к вашему другу – не качайте так свирепо головой, он ваш друг и будет вашим другом, так нужно любовь эта меня совсем переродила. Я уже и не знаю, право, что за сердце у меня в груди. Я вытерпела все муки ревности, я плакала, я умоляла, я проводила бессонные ночи, я томилась по целым часам, я призывала смерть, не имея духу сама искать её, – и вот последствия всего этого! Какая-то неодолимая сила вынуждает меня посвятить ему всю жизнь мою. Мне бы следовало бросить на гибель соперницу, я бы должна была ее ненавидеть всеми силами души, отдать ее, беззащитную, такому человеку, который ни перед чем не отступит. Нет! не могу! Дело не в ней, а в нем! понимаете?

Маркиз де Сент-Эллис ходил взад и вперед по дороге, слушая Леонору, кусая свои усы, пожирая ее глазами, волнуясь между гневом и жалостью, но сильней всего поддаваясь удивлению.

– Что вы там рассказываете? – вскричал он наконец, – вы говорите, что любите его, а он вас не любит?

– К несчастью, именно так.

– Да что он, слеп, что ли, скотина?

– Увы! совсем не слеп: у него ведь есть же глаза для графини де Монлюсон!

– И это для неё вы пустились теперь в путь?

– Вы сами это скоро увидите, если только поможете мне теперь.

– Что же надо делать?

Принцесса подскочила и, взяв обе руки маркиза, сказала в порыве радости:

– Ах! я ведь знала, что вы меня послушаете и что мой голос найдет отголосок в вашем сердце!

– Я пока ничего еще не обещал… Объяснитесь, пожалуйста…

– Графиня де Монлюсон поехала в Вену единственно для того, чтоб быть поближе к графу де Монтестрюку…

– Что, разве она его тоже любит?

– А вы этого не знали?

– Значит, весь свет его любит, разбойника?

– Человек, который желает его только за богатство и за титул, решился воспользоваться случаем, чтоб похитить ее…

– Вот это очень мило!

– А что совсем уже не так мило, так это – пользоваться беззащитностью одинокой женщины, с слабостью, доверчивостью, чтоб принудить ее, хоть бы силой, не иметь другого прибежища, как к состраданию похитителя.

– Тьфу, какая мерзость! ну, моя страсть к приключениям не доходит до таких подвигов.

– Я никогда в этом не сомневалась…

– А как зовут этого ловкого человека?

– Граф де Шиври. Он ускакал вперед; он уже теперь, может быть, в Зальцбурге и, поверьте, ни перед чем не остановится, лишь бы добиться своей цели. Именно для того я и собралась вдруг ехать к ней, чтоб предупредить, предостеречь ее от этого страшного Цезаря… чтоб помочь ей и вырвать у него из когтей.

– Вы? этими вот маленькими ручками? Хоть вы и принцесса, а все-таки женщина, да еще и одна, что же вы можете сделать?

– Епископ Зальцбургский, владетельный государь в своем городе – мне родственник. Я уверена, что, по моей просьбе, он даст мне конвой, чтоб защитить графиню де Монлюсон от всякого покушения. Тогда пусть попробует граф де Шиври дотронуться хоть до одного волоска на её голове!

– И все это оттого, что Монтестрюк ее обожает?

– Да, оттого, что он ее обожает.

Принцесса сказала это таким нежным и печальным голосом, с такой жгучей горестью и с такой покорностью судьбе, что маркиз был тронут до глубины души.

Она заметила это по его глазам и, улыбаясь, как мученик, которого коснулся огонь костра и который устремил взоры к небу, она продолжала:

– Не жалейте обо мне. В этой беспредельной преданности, из которой состоит теперь вся жизнь моя, есть тайная прелесть, какой я прежде и не подозревала. В мыслях нет больше ни малейшего эгоизма… дышишь, действуешь, надеешься – все для другого… Очищаешься душой в этом жертвенном огне, делаешься лучше… Это, может быть, и не то, о чем я мечтала, но это несравненно выше! На Востоке, говорят, вдовы приносят себя в жертву, чтоб не пережить любимого мужа… Почему же христианке не принести в жертву любви своей счастью любимого человека? Неужели разбить свое сердце трудней, чем сжечь тело? У меня хватит на это храбрости и, может быть, мне многое простится в последний час за то, что я много любила.

Маркиз утирал слезы украдкой.

– Чёрт знает, что такое! вот уже я плачу, как ребенок! – сказал он.

Он взял обе руки принцессы и принялся целовать их одну за другой, потом вдруг вскричал гневно:

– И он не у ваших ног, язычник проклятый!

– Вы поедете со мной, я могу на вас рассчитывать, не правда ли? – спросила Леонора, уверенная теперь в победе.

– Всегда и во всем; еду, куда прикажете.

– Ну, так поскорей!.. Нельзя терять ни минуты!

Она сделала усилие и пошатнулась. Маркиз бросился поддержать ее.

– У вас сил не хватит, сказал он.

– О! хватит!.. Правда, я страшно измучилась… Все время вскачь, и по каким дорогам! Но ехать надо, и я поеду!

Карета все еще лежала на боку, а кругом толпился народ и, как водится, только рассуждал, а ничего не делал. Кто связывал веревку, кто вбивал гвоздь. С такими рабочими прошло бы несколько часов, пока можно было бы двинуться дальше.

– Бросим эту развалину и на коня! – сказала принцесса решительно.

– Да вы не удержитесь в седле!

– А вот увидите!

В ближайшей деревне нашлись лошади не только для принцессы Мамиани и для маркиза де Сент-Эллиса, но и для всех их людей. В таких случаях у маркиза было очень простое средство добиться толку: он являлся в одной руке с кошельком, а в другой – с хлыстом, и в подкрепление своих требований, говорил всего три слова:

«Заплачу или изобью!»

Ни разу эти три слова не пропадали даром. Деньги брали, хлысту кланялись, а лошадей приводили.

До Зальцбурга доехали скоро и без всяких приключений. Принцесса поехала прямо к его преосвященству епископу зальцбургскому, своему родственнику, который имел и духовную, и светскую власть над своим добрым городом и над его округом; а маркиз пустился по улицам отыскивать графиню де Монлюсон и графа де Шиври.

В гостинице ему сказали, что они уехали на рассвете.

Читатель не забыл, вероятно, что капитан д'Арпальер, навербовав себе шайку в трактире Венчанного Быка, самой гнусной трущобе во всем Зальцбурге, позволил новобранцам осушать и бить кружки, сколько угодно, но с одним условием – быть всегда готовым в поход по первому сигналу. В тот же вечер, он сообщил обо всем графу де Шиври, уверив его, что с такими головорезами он ручается, что похитит, под носом у всяких лакеев, всех герцогинь мира.

– Я не могу сказать, – прибавил он, – чтоб это были Ахиллы или Александры Македонские, способные устоять против рыцарей; очень даже может статься, что в чистом поле они больше нашумят, чем сделают дела; но с таким вождем, как ваш покорный слуга, и против какой-нибудь полудюжины лакеев, они представят вам, будьте уверены, связанною по рукам и по ногам, даму вашего сердца.

– Мне больше ничего и не нужно.

– Только мне кажется, что было бы верней испытать как можно поскорей их усердие. Знаете старую пословицу: куй железо, пока горячо. Ну, а совестливость не Бог знает ведь какая у всех этих молодцов, между которыми есть все, что хотите, как в испанской кухне: словаки и итальянцы, кроаты и фламандцы, болгары и поляки, и даже один парижанин! Подвернется какой-нибудь господин и завербует их для другого дела, где можно будет хорошенько пограбить, – и когда они понадобятся мне, в гнезде не окажется ни одной птички. Кроме того – на случай никогда слишком полагаться не следует – проклятый Монтестрюк может пронюхать о таких вещах, которых ему знать не следует, а он такой человек, что может стать у нас поперёк дороги. И так, я того мнения, что надо поторопиться.

– Да и я то же думаю, – возразил Цезарь. – Ещё одно слово – надо всё предвидеть – и то, что вы мне сейчас сказали, поможет вам еще лучше понять меня.

– Говорите.

– Для того, чтобы разыграть свою роль как можно натуральней, прежде всего необходимо, чтоб я вас не знал вовсе. Следовательно, при первой же схватке, не удивляйтесь, если я тоже выхвачу шпагу.

– И броситесь на нас, как некогда Персей на чудовище, грозившее пожрать прекрасную Андромеду?

– Именно так.

– Я так и думал – только действуйте, пожалуйста, помягче.

– Моя храбрость остановится на том, что меня одолеют и обезоружат, а потом само Небо приведет меня в скромный приют, куда увлечет заплаканную красавицу бесчестный похититель.

– И благодарность совершит остальное… Будьте покойны, приют будет самый таинственный и безмолвный.

После этого разговора, Цезарь употребил в дело все свое влияние на кузину, чтоб убедить ее ехать из Зальцбурга как можно скорее. Венский двор хотел встретить французов празднествами, и это окончательно убедило маркизу д'Юрсель, которая уже мечтала, как она будет рассказывать обо всем этом в Лувре. Решено было выехать в конце недели, рано на заре.

Но пока Бриктайль ходил беспрерывно между гостиницей, где остановился граф де Шиври, и трактиром, где пьянствовали его рекруты – и Пемпренель с своей стороны тоже ходил взад и вперед по городу, который, как уверял он, ему особенно нравился своим живописным местоположением и своими оригинальными постройками. Немудрено потому, что ему случилось раз встретить своего капитана с одним дворянином, и как человек, долго шатавшийся по парижским мостовым, он узнал этого дворянина с первого взгляда.

В другой раз, так только Бриктайль кончил свое совещание с Цезарем, Пемпренель толкнул локтем капитана и сказал ему:

– Это тоже парижанин, как и я, этот прекрасный дворянин… немножко только побогаче, вот и все!

– Что такое? – проворчал капитан, – об ком это вы говорите?

– О! я совсем не хочу выпытывать у вас ваши тайны: вы даете деньги, я пью – этого с меня и довольно – но все-таки не мешает знать, для кого работаешь. Это может пригодиться.

Пемпренель принял самодовольный вид и, раскачиваясь, продолжал:

– Вы понимаете, что кто положил двадцать лет жизни на шатанье от Нового моста до Луврской набережной и от Королевской площади до Кардинальского дворца, тому нельзя не знать людей. Я могу назвать самых знатных придворных только по их манере носить перо на шляпе или подавать руку дамам… Вот, например, граф де Шиври, что сейчас был с вами, когда кланяется с улыбкой, то так, кажется, и говорит: «ну, сударыня, нравится ли вам это, или нет, а так нужно!» Это – настоящий вельможа и я поистине горжусь тем, что состою у него на службе.

Сказав это, Пемпренель преважно завернулся в плащ и пошел дальше.

– Э! да в этом малом есть-таки толк! – проворчал Бриктайль сквозь зубы.

Когда был назначен день отъезда, капитан побежал в трактир Венчанного Быка. Судя по раздававшимся оттуда песням и крикам не могло быть никакого сомненья, что вся шайка в полном сборе. Он застал ее, в самом деле, пирующею вокруг столов со множеством кружек и засаленных карт.

– Вставай! – крикнул он, входя; – поход на завтра, а выступаем сегодня ночью. Вот вам на ужин сегодня.

И он гордо бросил на залитую вином скатерть два или три испанских дублона.

В ответ раздалось ура и все встали.

– Вот это так честно сказано! – крикнул Пемпренель: – деньги цветом солнечные, а вино – рубиновое – с этим можно заполонить себе все сердца!..

– Будьте все готовы к полуночи, – продолжал капитан, – и запаситесь оружием и наступательным, и оборонительным. Нам нужно стать на дороге у людей, провожающих одну знатную особу, которую мне поручено доставит к кавалеру, который ее обожает.

– Значит, похищение? – спросил Пемпренель. – Как это трогательно!

– Да, что-то в этом роде. Может статься, будут там слуги с задорным нравом, которые захотят вмешаться в такое дело, что до них вовсе не касается.

Великан, которому капитан сдавил так сильно кулак при первом знакомстве, бросил об стену оловянный стакан и совсем сплющил его.

– Я не видал еще глотки, которая бы не замолкла когда в нее всадят вершка три железа, – сказал он.

– А как повалите наземь всех через чур горячих и любопытных, – продолжал капитан, – надеюсь, никто из вас не услышит стонов и воплей дамы?

– Ну, они ведь вечно стонут…. Мы будем глухи и немы, – отвечал Пемпренель.

– Но никто также не коснется её и рукой!

– Мы будем однорукие.

– А чтоб никто не жалел, что пошел со мной, то если кто no неловкости лишится жизни в свалке, его часть из приза пойдет товарищам, а эти могут ее пропить или проиграть, как сами захотят.

– Когда б так, то побольше было бы мёртвых! – крикнул парижанин.

Горожане, которые выходили, покачиваясь, из пивоварен и из кабаков доброго города Зальцбурга, могли видеть среди ночи – пока дозор его преосвященства епископа блуждал по темным улицам – отряд всадников, ехавших к предместью правильным строем вслед за командиром огромного роста, который сидел прямо и крепко в седле, важно подбоченясь рукой. Гордая осанка его пугала пьяниц, которые прятались под навес лавочек, и ночных воров, которые убегали сломя голову.

А запоздавшие честные люди думали, что это едет капитан со своим эскадроном, которого государь их епископ посылает на помощь к императору Леопольду, вздыхали о грозящих Германии бедствиях, поспешали домой и набожно крестились, вспоминая о турках.

Выехав за город, капитан д'Арпальер смело пришпорил своего коня и направился в горы, лежащие на дороге, по которой должна была проезжать графиня де Монлюсон. В этих горах он знал отличное тесное ущелье, будто нарочно созданное для засады.