В огонь и в воду
- -
- 100%
- +
– Отчего же разлука на веки, матушка? я не уеду ведь из Франции; поездка дело не вечное… я снова найду путь в Тестеру.
– Надеюсь, что Господь дозволит мне еще раз встретить здесь тебя, но если и суждено иначе, ты все таки иди своим путем. Я все уже приготовила для этой разлуки. В этом кошельке сто золотых, с которыми ты можешь прожить первое время… У тебя есть конь и шпага, – Господь пошлет все остальное; быть может, с Его помощью, ты поднимешь снова наш дом из развалин. Я сделала тебя человеком; ты сам сделаешь себя главой семейства.
– Ручаюсь вам, по крайней мере, что положу на это все мужество, все терпение, всю волю, которым вы меня научили.
Гуго сел у ног матери, как в дни своего детства. Она взяла его руки, устремила на него влажный и глубокий взор и продолжала тихим голосом:
– Не стану давать тебе пустых советов: ты сам знаешь, от какой крови ты родился… этого с меня довольно. Один совет однако же, один только, навеянный мне тою книгой, которую ты так любил читать в детстве, которая так пленяла тебя чудесными рассказами, и в которой самые славные, самые благородные примеры облекаются иногда в символы. Помнишь ли ты историю сказочного корабля, Арго, на котором люди храбрые, неустрашимые, в геройские времена Греции, плыли к далеким берегам за Золотым Руном?
– Еще бы не помнить!.. детскими мыслями я следил за мужественными пловцами в их смелом подвиге! Ни море, ни дальнее расстояние, ни тысячи опасностей, ничто не остановило Аргонавтов и они вернулись победителями, завоевавши сокровище.
– Ну, мой милый Гуго, каждый человек, вступающий в жизнь, должен видеть у себя впереди свое Золотое Руно. Имей и ты своё и никогда не теряй его из виду; пусть будет оно целью твоих усилий, желанью достичь его отдавай все, кроме одной чести, Для одних это Золотое Руно, благородная мечта души мужественной, представляется в виде женщины, с которой они хотят соединиться на всю жизнь, и которая служит им живым олицетворением всего прекрасного и доброго на земле. Если и ты ищешь того же, да пошлет тебе Господь такую подругу, которая заслуживала бы тех жертв, какие ты принесешь, чтоб добиться её; да будет она хорошего рода и добрая христианка, чтоб умела воспитать твоих детей в святых истинах веры, которые ты сам всосал с колыбели. Но смотри больше на сердце, нежели на лицо. и если ты найдешь такую, какой желает тебе моя любовь матери к своему единственному ребенку, отдайся ей весь и навсегда! Но если мечта твоя стремится не к женщине, если душу твою одолеет другое честолюбие, другое желание, – избирай высокое и великое, не унижайся до жалкой и презренной наживы; пусть будет это таким делом, где бы предстояло тебе побеждать опасности, кровью своею жертвовать славе, королю, родине, вере. Вот в чем будет твое Золотое Руно… Но, будет ли то женщина или честолюбие, или всегда прямым путем и оставайся чистым, без пятна, чтоб заслужить победу.
– Я заслужу ее, матушка, и добьюсь её.
– Да услышит тебя Господь!
Она привлекла его к сердцу и долго обнимала.
– Теперь, сын мой, помни также, что бывает и такое несчастье, которого ничем не одолеешь. Храбрость бывает иногда побеждена, терпенье истощается, воля устает; сколько бывает таких, что возвращаются с битвы израненные, обессиленные! Если и на твоем пути станут преграды неодолимые, ну! у тебя останется еще Тестера. Окрестные поля дают тысячи полторы ливров в год. Есть, значит, крыша и кусок хлеба для старика, приют от холода и нищеты… Но прежде чем станешь искать здесь убежища, борись до конца и начинай двадцать раз сызнова, пока будет у тебя хоть капля крови в жилах, хоть капля жизни останется в сердце.
Когда Гуго встал, графиня увидела, по мужественному выражению его лица, что сын понял ее.
– Ступай теперь, сказала она ему, и готовь все к отъезду; раз что-нибудь решивши, не надо откладывать.
Маркиз де Сент-Эллис прежде всех узнал об этом решении.
– Ну, молодец, – сказал он графу Гуго, – ты выбрал себе хороший путь! Мне сдается, что и я скоро увижусь там с тобой; я думал было проучить принцессу, но чувствую сам, что сердце бьет уже сдачу. Если только узнаю, что она в Париже…. Мы скоро увидимся.
Он побежал к графине спросить, не может ли и он в чем-нибудь облегчить Гуго в предстоящей поездке. Он толковал уже, что берет на себя снарядить молодого друга, как следует. Графиня остановила его:
– У Гуго не будет ничего лишнего, – сказала она; – У него есть от вас же, маркиз, испанский конь и, сколько я слышала об этом коне, на нем он уедет далеко. От герцога де Мирпуа у него есть Тестера, где он вырос и научился постоянству и покорности судьбе. От отца у него есть шпага. Другие начинают жизнь и с меньшими еще средствами. Притом же вы знаете мои мысли о кое-каких вещах. Я не хочу, чтобы двери отворялись для Гуго чужими руками, а не его собственными; я хочу, чтоб он умел отворить их даже и силой. Здесь сформировался молодой человек, а там, в толпе, в свалке, сформируется настоящий граф де Монтестрюк.
Через несколько дней после этого разговора, солнце осветило день отъезда. Графиня де Монтестрюк встретила сына в той же самой молельне. Глаза у неё были красные, но дух тверд. Она отдала сыну кошелек с вышитым гербом и снятый со своего пальца перстень.
– В кошельке, – сказала она, – сотня золотых; это все, что у меня есть на лицо, и я думала об тебе всякий раз, как откладывала сюда день за день, сколько могла от ежедневного расхода… Этот перстень подарил мне отец твой, граф Гедеон де Монтестрюк, в день нашей помолвки. С тех пор я его ни разу не снимала. Тогда мне было восемнадцать лет, теперь же я – старуха. Сколько горя перенесла я, сколько слез пролила с того времени! Когда ты выберешь женщину, которая будет носить то же имя, что я ношу, надень ей сам этот перстень на палец.
Гуго стоял на коленах и целовал ей руки. Она не спускала с него глаз.
– Еще не все, – продолжала она. – Вот письмо за черной восковой печатью. Ты отдашь его по адресу, но только в таком случае, если будешь в крайней опасности или в крайней нужде. Если нет, то и не отдавай, не нужно.
Говоря это, она задыхалась; губы её судорожно тряслись.
– Вы не сказали мне имя того, кому назначено это письмо, матушка, а на конверте оно не написано.
– Оно надписано, дитя мое, на другом конверте, под верхним. Ты разорвешь верхний только в крайней нужде, когда дело будет касаться твоей жизни или твоей чести. Тогда, но только тогда, иди прямо к этому господину и он тебе поможет.
– Но если его уже не будет в живых?
Графиня побледнела.
– Если он умер, тогда – положись на Бога… тогда сожги письмо.
Она положила руки на голову сына, все еще стоявшего перед ней на коленах, призвала на эту дорогую голову благословение свыше и, сдерживая слезы, открыла ему объятия. Он бросился к ней на грудь и долго, долго она прижимала его к сердцу, готовому разорваться на части.
В самую минуту отъезда, когда все уже было готово, Агриппа подкрался к своему воспитаннику и, отведя его в сторону, сказал ему с довольным видом, не без лукавства:
– И я тоже хочу оставить вам память, граф: это добыча, взятая у врага, и, легко может случиться, что вы будете рады найти у себя в кармане лишние деньги.
И старик протянул ему длинный кошелек, порядочно набитый.
– Это что такое? – спросил Гуго, встряхивая кошелек на руке и не без удовольствия слушая приятный звон внутри его.
– Как же вы забыли, что я, по сущей справедливости и притом в видах нравственных, брал выкуп с мошенников, которые пробовали ограбить наш сундук, где ничего не было?
– Как! эти опыты in anima vili, как ты говорил…
– Именно! и вот вам их результат. Я брал подать с мошенников, употреблявших во зло доверие старика, а честных награждал подарком. Вы можете убедиться, увы! что равновесия между злом и добром не существует! Зло – и это служит предметом самых печальных моих размышлений – сильно перетягивает. У вас в руках теперь и доказательство: у меня ведь было кое-что на уме, когда я изучал по-своему человечество.
– А если б ты ошибся, ведь ты бы разорил нас! – сказал Гуго, смеясь от души.
– Граф, – возразил старик, рассчитывать на бесчестность и плутовство рода человеческого – всё равно, что играть поддельными костями… совесть даже упрекает меня, что я играл наверное.
– Я всегда думал, что г. Агриппа великий философ, – сказал, подойдя к ним, Коклико, слышавший весь разговор. – Этот честно наполненный кошелек представляет то, что мы, честные люди, называем между собой грушей на случай жажды.
– А когда голод и жажда мучат постоянно… – сказал Агриппа.
– То все и глотаешь, – подхватил Коклико, опуская кошелек к себе в карман.
– Разве и ты тоже едешь? – спросил Гуго, притворяясь удивленным.
– Граф, я такой болван, что если б вы бросили меня здесь, то я совсем бы пропал; ну, а в Париже, хоть я его вовсе и не знаю, я ни за что не пропаду.
И, дернув его за рукав, он указал на Кадура, который выводил из конюшни пару оседланных лошадей.
– И он тоже едет с нами, – прибавил он; – значит, нас будет трое рыскать по свету.
– Numero Deus impare gaudet (Бог любит нечет), – проворчал Агриппа, немного знакомый, как мы уж видели, с латынью.
Через четверть часа, трое всадников потеряли из виду башню Тестеры.
– В галоп! – крикнул Гуго, чувствуя тяжесть на сердце и не желая поддаться грустным чувствам.
XI
Старинная история
Все трое, Гуго де-Монтестрюк, Коклико и Кадур были в таких летах, что грусть у них долго не могла длиться. Перед ними было пространство, их одушевляла широкая свобода – принадлежность всякого путешествия, в карманах у них звенело серебро и золото, добрые лошади выступали под ними, грызя удила, над головой сияло светлое небо, а под рукой были шпаги и пистолеты, с которыми легко одолеть всякие преграды. Они ехали, казалось, завоевывать мир.
Гуго особенно лелеял такие мечты, конца которым и сам не видел. Красное перо, полученное когда-то от принцессы Мамиани и заткнутое в шляпу, представилось ему теперь каким-то неодолимым талисманом.
Скоро виды изменились и трое верховых очутились в таких местах, где прежде никогда не бывали.
Коклико не помнил себя от радости и прыгал на седле, как птичка на ветке. В этой тройке он изображал собой слово, а араб – молчание. Каждый новый предмет – деревня, развалина, каждый дом, купцы с возами, бродячие комедианты, прелаты верхом на мулах, дамы в каретах или носилках – все вызывало у Коклико крики удивления, тогда как Кадур смотрел на все молча, не двигая ни одним мускулом на лице.
– Вот болтун-то! – вскричал весело Гуго, забавляясь рассказами Коклико.
– Граф, – сказал Коклико, – это свыше моих сил: я не могу молчать. Примером впрочем нам могут служить птицы: они всегда поют; от чегоже и нам не говорить? притом же я заметил, так уж я болван, что молчанье ведет к печали, а печаль – к потере аппетита.
– Ну, так будем же говорить, – отвечал Гуго, бывший в хорошем расположении духа и видевший все в радужном свете; – и если мы плохо станем расправляться с ужином, ожидающим нас на ночлеге, тогда что подумают в этой стороне о гасконских желудках?
– Да их добрая слава пропадет на веки, вот что!
Двинув своего коня между Гуго и Кадуром, который продолжал смотреть на все спокойно, Коклико тоже принял серьезный вид и сказал:
– А как вы думаете, граф, что ждет того, кто ищет себе удачи в свете и у кого есть притом хороший испанский жеребец, который так и пляшет под седлом; шпага, которая так и просится вон из ножен, а в кармане добрые пистоли, которые так и хотят выскочит на свет Божий?
– Да ждет все, чего хочешь, – отвечал Гуго.
– Так значит, если б вам пришла фантазия сделаться императором требизондским или царем черкесским, вы думаете, что и это было б возможно?
– Разумеется!
– Ну, не надо забирать так высоко, граф, не надо преувеличивать!.. это, мне кажется, уже слишком много… А ты как думаешь, Кадур?
– Без помощи пророка, дуб – все равно, что травка, а с помощью пророка, песчинка становится горой…
– Слышишь, Коклико! моя воля будет именно такой песчинкой, а в остальном поможет моя добрая звезда.
– Ну, и я немного помогу, граф, да и Кадур также не прочь помочь; правда, Кадур?
– Да, – отвечал коротко последний.
– Не обращайте внимания, граф, на краткость этого ответа: у Кадура хоть язык и короткий, да за то рука длинная. Он из такой породы, которая отличается большой странностью – говорить не любит…. Огромный недостаток!
– Которого за тобой не водится, мой добрый Коклико.
– Надеюсь! ну, вот, пока мы едем теперь смирненько по королевской дороге, по хорошей погоде, которая так и тянет к веселым мыслям, почему бы нам не поискать, как бы устроить предстоящую нам жизнь повеселей и поприятней?
– Поищем, – сказал Гуго.
Кадур только кивнул головой в знак согласия.
– А, что я говорил! – вскричал Коклико, – вот Кадур еще сберег целое слово.
– Он сберег слово, за то ты можешь разориться на целую речь.
– Ну, с этой стороны я всегда обеспечен…. Не беспокойтесь!
Он уселся потверже на седле и продолжал, возвысив голос.
– Я слышал, что при дворе множество прекрасных дам, столько же, сколько было нимф на острове Калипсо, о котором я читал в одной книге, и что эти дамы, как кажется, особенно милостивы к военным и еще милостивее к таким, которые близки к особе короля. Как бы мне хотелось быть гвардейским капитаном!
– Да, недурно бы, – сказал Гуго: – можно бывать на всех праздниках и на всех сражениях.
– А вам очень нужны эти сражения?
– Еще бы!
– Ну, это – как кому нравится. Мне так больше нравятся праздники. С другой стороны я слышал, что у людей духовных есть сотни отличнейших привилегий: богатые приходы, жирные аббатства с вкусным столом и с покойной постелью, где не побьют и не изранят…. А какая власть! их слушают вельможи, что довольно важно, да еще и женщины, что еще важней. Без них ничего не делается! их рука и нога – повсюду. А некоторые ученые утверждают даже, что они управляют миром. Я не говорю, разумеется, о сельских священниках, что таскаются в заплатанных рясах по крестьянским избам, а едят еще хуже своих прихожан. Нет! я говорю о прелатах, разжиревших от десятины, о канониках, спящих сколько душе угодно, о князьях церкви, одетых в пурпур, заседающих в советах королевских, важно шествующих в носилках… А что вы скажете, граф, о кардинальской шляпе?
Гуго сделал гримасу.
– Пропади она совсем! – вскричал он. – Монтестрюки все были военными.
– Ну, когда так, то перейдем лучше к важным должностям и к чинам придворным. Как весело и приятно быть министром или послом! Кругом толпа людей, которые вам низко-низко кланяются и величают вас сиятельством, что так приятно щекочет самолюбие. Вы водитесь с принцами и с королями, вы преважная особа в свете. Не говорю уже о кое-каких мелких выгодах, в роде крупного жалованья, например, или хорошей аренды. Кроме того, мне бы очень было весело поссориться, например, сегодня с англичанами, придраться завтра к испанцам, а при случае содрать взятку с венецианцев или с турецкого султана. Пресыщенный славою, я бы мирно окончил жизнь в расшитом мундире и в шляпе с перьями – каким-нибудь первым чином двора.
– Гм! – сказал Гуго, – слишком много лести с одной стороны и неправды с другой!.. склоняться перед высшими, гордо выпрямляться перед слабыми, вечно искать окольных путей, плакать – когда властитель печален, смеяться, когда он весел, корчить свое лицо по его лицу, вся эта тяжелая работа со всем не по моему характеру – к тому же у меня никогда не хватит храбрости возиться с чужими делами, когда и со своими-то собственными часто не знаешь, как сладить.
– Есть еще кое-что, – продолжал Коклико, – и чуть ли это будет не получше. Можно вернуться в Тестеру, где вас любят, да и сторона там такая славная, прожить там всю жизнь, поискать славной хорошенькой девушки порядочного рода и с кое-каким приданым, жениться на ней и народить добрых господ, которые, в свою очередь, тоже проживут там до смерти, сажая капусту. Так можно прожить счастливо, а это, говорят, ведь не всякому дается.
– Мы такого рода, что одного счастья нам еще мало, – гордо возразил Гуго.
Коклико взглянул на него и продолжал:
– Да, кстати, граф, о Монтестрюках рассказывают какую-то историю; я что-то слышал об этом, еще будучи ребенком… Мне давно хочется спросить у вас о всех подробностях. Меня всегда интересовало, откуда у вас фамилия Шаржполь и девиз: «Бей! руби!» что написано у вас на гербе; так кричат, кажется, члены вашего рода в сражениях. Не объясните ли вы нам всего этого? Мне бы это теперь и надо бы узнать, раз я сам принадлежу к вашей свите.
– Охотно, – отвечал Гуго.
Они ехали в это время в тени, между двумя рядами деревьев, и ветерок слегка шелестел листьями; до ночлега оставалось две или три мили; Гуго стал рассказывать товарищам историю своего рода, между тем как они ехали по бокам его, внимательно слушая:
– Это было в то время, начал он, когда добрый король Генрих IV завоевывал себе королевство. За ним всегда следовала кучка славных ребят, которых он ободрял своим примером; ездил он по горам и по долам; счастье ему не всегда улыбалось, но за то он всегда был весел и храбро встречал грозу и бурю. Когда кто-нибудь из товарищей его переселялся в вечность, другие являлись на место, и вокруг него всегда был отряд, готовый кинуться за него в огонь и в воду.
– Как бы мне хотелось быть там, – прошептал Коклико.
– Случилось раз, что короля Генриха, бывшего тогда еще, для доброй половины Франции и для Парижа, только королем наваррским, окружил, в углу Гаскони, сильный отряд врагов. С ним было очень немного солдат, вполне готовых, правда, храбро исполнит свой долг, но с такими слабыми силами нелегко было пробиться сквозь неприятельскую линию, охраняемую исправными караулами. Король остановился в лесу, по краю которого протекала глубокая и широкая река, окруженная еще срубленными деревьями, чтобы закрыть ему совсем выход. Враги надеялись одолеть его голодом, и в самом деле, отряд его начинал уже сильно чувствовать недостаток в продовольствии.
– Генрих IV бегал как лев кругом своего лагеря, отыскивая выхода и бросаясь то налево, то направо. Происходили небольшие стычки, всегда стоившие жизни нескольким роялистам. По всем дорогам стоял сильный караул, а переправиться через реку, где караул казался послабей, и думать было невозможно: она была такая быстрая, что без лодок нельзя было обойтись, а достать их было негде.
– Чёрт побери! – бормотал король, – не знаю, как отсюда выйти, а все-таки выйду!..
– Такая уверенность поддерживала надежду и в его солдатах.
– Раз вечером, на аванпостах показался какой-то человек и объявил, что ему нужно видеть короля. На спине у него была котомка и одет он был в оборванный балахон, но смелый и открытый взгляд говорил в его пользу.
– Кто ты таков? – спросил его офицер.
– Я из таких, что король будет рад меня видеть, когда узнает, зачем я пришел.
– А мне ты разве не можешь этого объявить? Я передам слово в слово.
– Извините, капитан, но это невозможно.
Офицер подумал уже, не подослали ли неприятели кого-нибудь от себя, чтоб отделаться раз навсегда от короля, и сам не знал, что отвечать. Неизвестный стоял смирно, опираясь на палку.
– Дело в том, – продолжал офицер, – что с королем нельзя всякому говорить, как с простым соседом….
– Ну, я и подожду, если надо; только разумеется, поговорив после со мной, король Генрих пожалеет, что вы заставили меня потерять время.
У человека этого было такое честное лицо, он так покойно сел под деревом и вынул из котомки кусок черного хлеба и луковицу, собираясь поужинать, что офицер наконец решился. «Кто знает! – говорил он себе, – у этого человека есть, может быть, какая-нибудь хорошая весть для нас».
– Ну, так и быть! пойдем со мной, сказал он крестьянину.
Тот поднял брошенные на землю котомку и палку и пошел за офицером, который привел его к капитану гвардии; этот обратился к нему с теми же вопросами и получил на них те же самые ответы. Ему надо было говорить с королем, и с одним только королем.
– Да ведь я все равно, что король! – сказал капитан.
– Ну, как же не так! Вы-то капитан, а он – король… Значит, не все равно!
Против этого возразить было нечего и капитан пошел доложить королю Генриху, который грустно рассчитывал про себя, сколько еще дней остается ему до неизбежной и отчаянной вылазки.
– А! ввести его! – крикнул он; – может быть, он прислан ко мне с известием, что к нам идут на помощь.
Крестьянина ввели. Это был статный молодец с гордым взглядом, на вид лет тридцати.
– Что тебе нужно? – спросил король; – говори, я слушаю.
– Я знаю, что вы с вашими солдатами не можете отсюда выбраться… Ну, и я вбил себе в голову, что выведу вас, потому что люблю вас.
– А за что ты меня любишь?
– Да зато, что вы сами храбрый солдат, всегда впереди всех в огне и себя совсем не бережете: вот мне и сдается, что из вас выйдет славный король, милостивый к бедному народу.
– Не дурно, любезный! но каким же способом ты думаешь вывести меня отсюда?… Да, ведь понимаешь? не одного же меня! Всех со мной, а не то я останусь здесь с ними.
– Вот это сказано но-королевски; значит, я не ошибся, что пришел сюда.
– Так ты думаешь, что можешь вывести нас всех вместе из этого проклятого леса?
– Да, именно так и думаю.
– Так говори же скорей… Каким путем?
– Да просто – рекой.
– Но ведь река так широка и глубока, что через нее нельзя перейти… Ты, любезный, чуть ли не теряешь голову!..
– Голова-то у меня еще исправно держится на плечах… И даже в ней сидит пара добрых глаз, чтоб вам послужить…. А брод через реку разве годится только для коз, да для овец, что ли?..
– Значит, есть брод на этой реке и ты его знаешь?
– Ну, вот еще! да если б я не знал его, так зачем же и пришел бы сюда?
Генрих IV чуть не обнял крестьянина.
– И ты нас проводишь?
– Да, когда прикажете. Оно даже и лучше подождать ночи: ночью-то похуже караулят в окрестностях.
– А разве и на том берегу есть неприятели?
– Да, за леском, и вам оттого именно их и не видно… но не так, как здесь… а отряд, надо думать, вдвое против вашего.
– Ну, это ничего, пробьемся!
– И я себе говорил то же самое.
– Живей снимать лагерь! – крикнул король, но, спохватившись, тронул руку будущего проводника: – Да ты не врешь? Ты не для того пришел сюда, чтоб обмануть меня и навести нас всех на засаду?
– А велите ехать по обеим сторонам меня двум верховым с пистолетами в руке и, как только вам покажется, что я соврал, пусть меня застрелят без всяких разговоров! Но за то, если я благополучно проведу вас в брод, то ведь и мне же можно будет попросить кой о чем?
– Проси, чего хочешь! кошелек весь высыплю тебе на руку.
– Кошелек-то оставьте пожалуй при себе, а мне велите дать коня да шпагу и позвольте биться рядом с вами.
– Ещё бы, решено!.. Останешься при мне.
Как только совсем стемнело, королевский отряд снялся потихоньку с лагеря и выстроился, а крестьянин стал к голове и пошел прямо вперед через лес. Солдаты потянулись гуськом по узкой и извилистой тропинке, которая через чащу вела к самой реке. Проводник скакал на ходу, как заяц, ни разу не задумавшись, хоть было так темно, как в печке. Когда выходили на поляну, вдали виднелись там и сям красные точки, блиставшие, как искры: то были неприятельские огни. Они огибали лес кругом со всех сторон. Ветер доносил оттуда песни. Видно было, что там люди сыты: так они весело шумели. С королевской стороны царствовало глубокое молчание.
Вдруг на опушке открылась река, совсем черная от густой тени деревьев. Крестьянин, шедший доселе крупными шагами и молча, остановился и стал пристально искать, сказав, чтобы никто не двигался пока с места.
– Понимаете, – сказал он: – как бы не ошибиться и не завести вас в какую-нибудь яму.
При слабом отблеске гладкой воды, он увидел в нескольких шагах толстую дуплистую вербу, а рядом с ней другую поменьше с подмытыми корнями.
– Вот если тут, немножко в стороне, есть под водой большой плоский камень, то значит, брод как раз тут и есть, – продолжал он.
Он опустил в воду свою палку, пощупал и нашел камень.
– Отлично! – сказал он, – теперь смело можем переходить.
И первым вошел в воду. Все взошли за ним следом. Скоро вода стала доставать им выше колен. Смутно начинал уже обозначаться другой берег.
– Сейчас, – продолжал проводник, все еще ощупывая дно палкой, – дойдет до пояса, и немного дальше – почти до плеч… Тут самое трудное место, но оно не широко. Вот только руки надо будет поднять над головой, чтобы не замочить пороху… А то и верховые могут взять пеших себе за спину на коней.
– Молодец-то ни о чем не забывает! – сказал король.