Зигзаги поступков. Рассазы

Из рассказа сестры пациента. Все мы ждали конца операции, который уже длится третий час кряду. Сидели на скамеечке перед входом в хирургическое отделение. Вдруг торопливо в отделение прошли главный врач, его заместитель и поликлинический хирург. Когда они вошли в отделение, я приоткрыла дверь в коридор. Все трое вошли в операционную. На душе стало тревожно. Что бы это могло значить? Значит, что-то случилось на операции? – сверкнула в мозгу тревожная догадка. Подбежала к двери операционной комнаты. Прислушалась. Было слышно, как громко почти матом ругался главный. До меня доходили лишь отдельные слова:

– «Кретин – вот ты кто! Я тебя отдам под суд – новатор хренов! Безмозглый! Где ты вычитал, что „листенон“ применяется без искусственного дыхания? Да это же…».

Спустя некоторое время главный врач весь багровый от ярости с шумом распахнул дверь и вышел в коридор, на ходу пытаясь закурить. Ноги мои подкосились, стали ватными. Я медленно осела на пол прямо в коридоре. Я поняла, случилось непоправимое. Что могло произойти? Жив ли брат? Неужели? В это время мимо меня прошел черный от злости и испуга хирург, который оперировал моего брата. Он не посчитал нужным даже взглянуть в мою сторону или побоялся поднять на меня глаза, а, обернувшись назад, лишь приказала операционной бригаде:

– «Несите его в морг».

Мне стало совсем дурно. Кого в морг? Почему в морг? Неужели? Что он умер? В глазах потемнело. – О Боже! Ведь всего несколько часов тому назад он был жив, на своих ногах его повели в операционную. А до операции мы с ним переговаривались: – «Вот избавишься от язвы, мы тебя поженим. Хватить испытывать наше терпение. Родители ждут – не дождутся того дня, когда ты приведешь в дом невестку».

Все померкло в глазах. Что было потом, помню смутно. Как в тумане. Все забегали. В коридор ворвались мои, плач, крики. Я кинулась на каталку, на которой везли моего брата. Никаких признаков жизни он не подавал.

– «Да сделайте же что-нибудь, – взмолилась я. – Может, нужна капельница, укол, еще что-то! Ну, сделайте что-нибудь!»

Врачи молча стояли вокруг, скорбно опустив глаза. Было ясно. Что теперь уже ничего невозможно сделать. Он мертв. После этого санитарка накрыла лицо белой простыней… Мы тогда так и не дали медперсоналу перевести тело моего брата в морг. Мы насильно забрали его домой. В тот час мы ничего не хотели выслушивать, тем более сумбурное объяснение оперировавшего его хирурга о том, что будто бы мой брат страдал пороком сердца и во время операции, у него внезапно остановилось сердце.

Поверьте, слышать от врачей, что у брата был сердечный порок, мне совершенно дико. Это был крепкий, абсолютно здоровый парень. Никогда даже ангиной не болел. Гонял футбол, косил сено, копал огород, ухаживал за живностью, трудился до седьмого пота. Не курил, не пил. Внезапные боли в животе у него появились сегодня утром. Мы заподозрили что-то неладное и повезли его в ЦРБ. – Едва переступили порог больницы, молодой хирург бегло осмотрел больного и приказал готовить его на операцию.

– А что у него? – спросила я у хирурга. Был ответ: – У него прободная язва двенадцатиперстной кишки. Нужно срочно оперировать.

– А кто будет оперировать моего брата? – задала ему вопрос, надеясь на то, что именно этот молодой, но по слухам, хороший хирург будет его оперировать.

– Оперировать вашего брата буду я, – сказал он и удалился в ординаторскую.

– О, слава Аллаху! Но только не Тезекбаев, – подумала я тогда. Брата завезли в операционную. Я, мои родители расположились на скамейке напротив хирургического отделения в ожидании конца операции. Но, что это? Аскер Алимович – раздраженный, сам не свой, одевшись, ушел домой, даже слова не сказав нам. Я прошла в кабинет старшей медсестры.

– Руфана Ниязовна! А кто будет оперировать моего брата?

– Курмана оперирует Тезекбаев. Он выгнал Аскера Алимовича из операционной, якобы за самоуправство, как никак он заведующий отделением и он должен решать, кто кого будет оперировать.

Это известие меня сразило. Не хотелось бы, чтобы Курмана оперировал именно он. В народе давно сложилось мнение о том, что он относится к категории «вечно практикующегося хирурга».

Теперь вот Курмана уже нет в живых. Дома пусто. За три дня до смерти моего брата маме приснился сон, будто бы Курман бережно вел под руки своего деда, умершего давно, когда Курману было всего два года от роду. Мама проснулась, попросила отца прочитать поминальную молитву по свекрови. Сейчас она понимает, что это был непростой сон – это был сон предупреждение. Когда сообщили ей, что стряслась беда, она тихо сползла на пол и потеряла сознание. Ей сейчас очень горько и тяжело, все причитает, что уберегла сына от несчастья. В заключительной записи в истории болезни, мы потом прочли, что смерть Курмана констатировала врачебная бригада во главе с главным врачом. В записи значилось, что смерть наступила от острой сердечно-сосудистой недостаточности в результате внезапной остановки сердечной деятельности. Выставлялся диагноз порока сердца.

Ни у кого не укладывалось в голове, как здоровый жизнерадостный парень, которому через два месяца должно было исполниться 19 лет, вдруг умер во время операции и наркоза. Версия врачей и главного врача – у Курмана был порок сердца. К сожалению, нет тому подтверждения, но и опровергнуть тоже нельзя, так как мы сами насильно забрали труп и похоронили его без вскрытия. Потом мы были у главного врача больницы. При этом не скандалили, не требовали наказать хирургов, не грозили им судом, хотя было ясно, что смерть Курмана на их совести, что-то стряслось у них с наркозом.

Мы не раз слышали от людей, от больных, перенесших операцию, что во время операции наркоз доверяется медсестре или даже санитарке. Тому свидетельство, что после смерти Курмана та медсестра, которая давала наркоз наотрез отказывалась давать наркоз другим больным. Хотя раньше она частенько хвалилась тем, что такая процедура доверяют только ей. А может, она просто теперь боится такой наркоз проводить? А может быть мой брат – ее жертва. В любом случае виноватым должен быть хирург, – считаю я. Ведь именно он должен нести ответственность за исход операции.

Главврач больницы сказал, что на хирурга, который оперировал моего брата, нет ни одной жалобы и служебных нареканий, нет его вины и в этом случае. Однако, вскоре после этого трагического случая хирург уволился по собственному желанию и выехал из района. Что бы это значило? Значит, он виноват?

С главным врачом районной больницы нам так и не удалось поговорить об этом. Чувствовалось, что лично он не хочет что-либо сказать нам, сославшись на занятость. Однажды, я, все-таки решилась остановить его прямо на улице. – А, это вы по тому случаю? – недовольно произнес он.

– Ну что можно сказать? Случай, конечно же, прискорбный. Но нашей вины здесь нет. Во время операции отказало сердце. А что поделаешь, такое бывает. Что касается врачей, то они сделали все возможное. А что касается разговоров о неправильном наркозе – это просто слухи. Да. Наркоз давали, но погрешностей не б ы л о! Чувствовалось, что главный нервничает и теряет самообладание. Да все равно его бы никто не спас. У него было сердечное заболевание, несовместимое с жизнью. Тем не менее, я всей хирургической бригаде объявил выговор, отстранил медсестру от обязанностей наркотизатора, а оперировавшего хирурга уволил к черту! – почти вскричал главный врач и, махнув рукой, прошел мимо меня.

– Да бог ему судья, – подумала я и пошла своей дорогой. Я подозреваю, что люди в белых халатах пытаются прикрыть друг друга, поэтому и выдумали нелепицу с пороком сердца. Курмана уже не вернуть. Никто из нас не спешит с заявлением в прокуратуру, но и обидно, что до сих пор никто не удосужился провести хотя бы служебное расследование. А то, что была допущена халатность врачей, то это для нас неоспоримо. Все валится из рук, ничего не хочется делать.

Вскоре после смерти Курмана на поминки к нам домой приходили врачи районной больницы во главе с главным врачом. Соболезновали, говорили, что понимают нас, что медицина не всесильна. Я не удержалась:

– «Вы виноваты в смерти Курмана. Нет у вас профессиональной чести. Допустив непоправимую ошибку, ваш коллектив так и не удосужился разобраться в ее причинах. Пусть тому хирургу, который нес ответственность за операцию, до конца жизни снится лицо нашего Курмана!

Врачи молча выслушали и ушли, как мне показалось посрамленными. Я понимаю, что врачи такие же люди, как и общество в целом. Кто же не ошибается в жизни? Все ошибаются или в большом или в малом. Способных людей мало, мало и среди врачей. Дай Бог, чтобы рядом не было совершенно аморальных врачей. Разве до нас не дошли истинная причина смерти нашего Курмана? Что это было? Врачебная ошибка, халатность, невежество или непрофессионализм? Цена этому была ни больше, ни меньше – человеческая жизнь! Вот в чем трагедия.

ЖИВ ВОПРЕКИ ОПЕРАЦИИ

Рассказ

Областная клиническая больница. Мирзопаязов закончил занятия и студенты, прощаясь, потянулись к выходу. Собрав свои бумаги, он тоже пошел к выходу. Там его ждал Рахимов – молодой врач-хирург, в тот день, дежуривший в приемном отделении. Они поздоровались. – Вохид. Чего такой грустный? – поинтересовался Мирзопаязов.

– Рустам Назарович. Не посмотрите больного? Он сейчас в приемном отделении.

– Ну, что же, пойдем, посмотрим, – сказал Мирзопоязов. И они отправились в приемное отделение.

По пути Вохид рассказал, что больного привезли из горного кыргызского кишлака. Со слов родственников, доставивших его, в течение недели больного беспокоят боли по всему животу, тошнота, рвота и вздутие живота.

– А тамошние врачи его смотрели? – спросил Мирозпоязов.

– Нет. Им ближе наш город, чем райцентр, где имеется хирург. А потому они решили везти больного прямо к нам.

– И ты им поверил? Да просто у них хирурги слабые. Чуть что сразу отправляют больных к нам, – с раздражением в голосе сказал он. – А сами упрашивают больного и их родственников не говорить нам о том, что якобы они к ним не обращались. Причина то ясна, не смогут они должным образом прооперировать таких больных. Вот потому они потихоньку переправляют всех тяжелых больных к нам. И куда смотрит органы здравоохранения? – возмущался он.

– Рустам Назарович. Правда, я не знал об этом, но отказать в госпитализации такому тяжелому больному, поверьте, я не могу.

– Пойми, Вохид. До каких пор мы будем принимать, и лечить граждан соседнего государства? Там у них свои больницы, свои кадры. На такие цели отпускаются средства, оборудования, а они живут у нас под боком, ничего не предпринимают. Почему мы должны изворачиваться, находить средства, тратиться на лечение их граждан, – не унимался Мирзопаязов. – Вот мы сейчас посмотрим. Если тяжесть состояния больного позволяет, направим их обратно.

– Но… Рустам Назарович. Он и вправду очень тяжелый. Как бы оправдываясь, сказал Вохид. Забежав вперед, он открыл дверь в комнату, где принимали того самого больного. – Вот этот больной Рустам Назарович. – указал Вохид на больного, лежащего на кушетке. Вокруг стояли несколько родственников – две мужчины и женщина.

– Ну, здравствуйте соседи! – поздоровался с ними Мирозопаязов, усаживаясь на стул рядом с кушеткой. Мельком взглянув на больного, он повернулся к родственникам. – Рассказывайте, что случилось. В разговор вступил старик в колпаке. Это был отец больного.

– Уважаемый доктор! Мы приехали из кишлака. Привезли к вам моего сына. Он заболел с неделю тому назад. Вначале появились боли в животе, тошнота и рвота. Думали, пройдет, ан нет. С течением времени состояние ухудшалось. А сегодня ночью стало совсем худо. Вот мы и решили привести его к вам. – Доктор! Помогите ему.

Мирозопаязов недовольно пробурчав, повернулся и начал осматривать больного. Уже с первого взгляда было ясно, что больной тяжелый: заостренные черты лица, кожа бледная с сероватым оттенком, живот вздут, в акте дыхания не участвует.

– Покажи язык.

Больной высунул язык, который был сухой, как щетка. Щупая пульс, Мирзапаязов вслух пробурчал, чтобы слушали.

– Пульс слабый, частый. Наверняка у него низкое артериальное давление…

– Как тебя зовут? – спросил он у больного. – Шарип, с трудом и тихо ответил он. – Ну, теперь давай посмотрим на твой живот.

Ощупывая живот, Мирзопаязов обратился к Вохиду.

– Видишь? Живот как доска, разлитая болезненность по всему животу. Постукивая по брюшной полости, он сделал резюме: – Так, все ясно. У больного разлитой перитонит. Причина пока не ясна, но в брюшной полости плещется жидкость. Давайте послушаем живот.

Взяв у Вохида фонендоскоп, он прослышал живот в нескольких точках и вслух сказал:

– Кишечных шумов не слышно, то есть в брюшной полости «гробовая тишина». Что это означает, ты, надеюсь, понимаешь, – сказал он, обращаясь к Вохиду. – Ну, что скажешь?

– Нужно срочно оперировать, – ответил он.

Доктор повернулся к родственникам, которые все время пока он осматривал больного, находились тут же рядом. – Ничего утешительного! – безапелляционно заявил Мирзопаязов. – У вашего родственника перитонит, то есть вся брюшная полость воспалена. Проще говоря, в животе у него пожар. Его нужно оперировать.

– А перенесет ли он операцию? – тихо спросила жена больного, все время до этого молчавшая.

– Трудно сказать, – честно признался Мурзапаязов. – Шансов очень мало. Он может не перенести операцию.

– В таком случае может повременить с операцией, а попробовать лечить так, – неуверенно сказал отец больного. Тут доктор сорвался.

– Эй, аксакал! Зачем тогда вообще привезли его к нам, если вы против операции. Тогда везите его к своим хирургам. Он резко встал и, обернувшись к Вохиду, почти приказал.

– Зарегистрируйте в журнале приема больных. Пусть родственники распишутся, что они против того, чтобы больного оперировать. И пусть они катятся к черту! – взревел он.

В это время, больной все время молчавший, обратился к своим родственникам.

– Ата! Соглашайтесь, может быть и вправду, выживу. Услышав такие слова, родственники запричитали, заплакали и стали всячески уговаривать госпитализировать больного и оперировать, если так суждено.

Мурзопаязов все не успокаивался.

– Что за темный народ. Да. Операция показана, но гарантию никто не даст. Если больной умрет, вы обязательно будете, винит нас. Ведь так? – спросил напрямик у родственников.

– Нет. Дорогой доктор. Раз суждено ему умереть, то он умрет. Если не суждено умереть, то вы дорогой доктор будете этому лишь пособником-спасителем, – спокойно и с достоинством ответил старик.

– Ладно, – смягчился хирург и, обратившись к Вохиду, сказал: – Подайте во второй операционный зал. Пригласите туда анестезиологическую бригаду, пусть они проведут необходимую подготовку в течение часа. Так и быть через час я сам прооперирую этого больного.

– А вы, – обратился он к родственникам. – Будьте здесь. Никуда не уходите, может случиться всякое.

Мирзопаязов и Вохид вышли в коридор.

– Вохид. Этот больной, конечно же, не жилец. Но что поделаешь – есть абсолютные показания к операции. У него терминальная стадия разлитого перитонита.

– А слушай.

Мирзопаязов вдруг остановился и повернулся к Вохид.

– Хочешь оперировать? Вохид без колебаний дал согласие и тут же попросил:

– Рустам Назарович! Спасибо за доверие. В таком случае мне бы хотелось, чтобы вы сами мне проассистировали. Я и приехал сюда, чтобы учится у вас. Я вас знаю давно и…

Мирзопязову было приятно слышать такое признание. Это тешило его тщеславие и самолюбие. Не дав ему закончить фразу, он молча кивнул ему в знак согласия.

– Ну, тогда я быстро организую операционную и второго ассистента, – сказал Вохид и помчался в направлении операционного блока.

Уже сидя в своем кабинете и попивая чай Мирзопаязов, задетый признанием своего молодого коллеги, приятно растянулся в своем мягком кресле, сбросив туфли. Из головы не выходило просьба больного «…соглашайтесь, может быть, я выживу…». Да и разговор с его родственниками не получилось. Скорее это был ультиматум с его стороны. Надо же, – чертыхнулся он. – О, Боже! С каких пор я стал таким черствым? – упрекал он себя в сердцах. Напрасно накричал на них, напрасно грозился отправить их восвояси. С каких пор он стал делить больных на своих и не на своих. Что за черт! – возмущался он.

Вспомнилось, с каким гостеприимством и добродушием такие же жители соседней республики встречают и провожают, когда он иногда приезжает на отдых в горы то ли с семей, то ли с друзьями, то ли с коллегами по работе. – Ого-го…! Они умеют принимать гостей. Тут же режут барана или козу. А ведь взамен ничего и не просят. Так у них заведено. Гость для них – это свято. А уж если ты им оказал, какую-либо хоть мало-малую услугу, то они умеют достойно отблагодарить. – А тут. Надо же обозвал их темными, безграмотными, – сокрушался он, допивая чай. – Видимо ты устал Назарович! – сказал он в сердцах самому себе. – Если ты в присутствии молодого коллеги, приехавшего к тебе учится, перенять твой опыт, допустил столько деонтологических нарушений.

Всё это для опытного хирурга, как Мирзопаязов, стало данностью. Есть – хорошо, нет – будет завтра. Выздоровел такой приезжий иногородний больной, прибежали сияющие от счастья родственники со своими конвертами, свертками, мешками, баулами, овцами, значит хорошо, если нет – не беда. Вот, только принесёт ли это радость? Ту искреннюю радость, что мелькает иногда в глазах человека? Его грустные размышления прервала медсестра, которая заглянула в ординаторскую.

– Рустам Ниязович. В операционной все подготовлено, можно идти.

И вот операция. Больной уже под наркозом, Мирзопаязов натягивает перчатки и подходит к операционному столу и как-то виновато обращается к Вохиду.

– Слушай, Вохид. – Извини. Сам понимаешь, случай сложный из ряда вон выходящий. Так что, позволь эту операцию, проведу я сам. Еще представится случай и тогда, обещаю проассистировать на операции. Хоп?

Вохид, конечно же, закивал головой и молча перешел на другую сторону операционного стола, уступая место своему патрону. Мирзопаязов широким средне-срединным разрезом вошел в брюшную полость. В нос ударил кисловатый запах гнойного выпота, которым была заполнена полость живота. Выпот осушили и, взору представилась такая картина: петли тонкого и толстого кишечника, большой сальник, печень и желудок спаяны между собой, покрыты рыхлыми спайками. Выделить что-либо из органов из этого конгломерата практически не возможно. Вход в полость малого таза замурован. Со стороны было видно искреннее разочарование хирурга.

– Ну, что здесь поделаешь? – Ничего-о-о! – читалось в его глазах. Удалив мутный с хлопьями выпот, он показал Вохиду стенку кишечника, который был весь покрыт мелкой сыпью и фибринным налётом. Перистальтика кишечника отсутствовало, петли кишок выглядели слегка раздутыми.

– Эх, дорогой коллега! – обратился он к Вохиду, который стоял и выжидал, что скажет Рустам Ниязович. – Хирургия здесь бессильна. Если будем раздирать спайки, то обязательно повредим стенку кишечника. А это, сам знаешь, свищи, повторный перитонит. Хирургия, к сожалению, не всесильна. Даже в наше время такой перитонит, как у этого больного, просто не победим. Говоря научным языком – случай инкурабельный, иноперабельный.

Сказав это, он попросил Вохида перейти на его место и закончить операцию.

– Значить так. Тщательно осушишь брюшную полость, а брюшную стенку ушьешь наглухо.

– Рустам Ниязовчи! Может задренировать полость живота? – спросил Вохид. – Зачем? – вопросом на вопрос ответил хирург.

– Ни к чему! Зашивай наглухо.

Отойдя от стола Мирзопаязов устало сел на предложенную ему табуретку. В это время Вохид с усердием молодого хирурга начал накладывать аккуратные послойные швы на рану брюшной стенки. Видя, как он старается, аккуратно сопоставляя края раны, Рустам Ниязович не выдержал и, усмехаясь, пожурил Вохида.

– Ну, зачем такое старание. Все равно больной умрет. А умершему ни к чему косметический эффект твоих швов. Так что наложи пять-шесть швов через все слои.

Разочарованный, усталый и злой, Мирзопаязов вышел из операционной и рухнул на диван возле сестринского поста. Давно не было у него такого стресса, когда ты, как хирург оказался бессильным, когда какой-то студент вздумал обвинить тебя в попустительстве смерти у этого больного… Причем при всем народе. – О Боже! Что за страдания? Стянул маску, вытер лоб. Медсестра – молоденькая девушка с огромными черными глазами, – принесла ему воды.

– Спасибо вам, – она виновато опустила ресницы. – Вы молодец, вы еще одну жизнь спасли.

– Спасибо! – поблагодарил он ее. – Ах, невинность наша! Знала бы, что жизнь больного мы не спасли. Открыли и закрыли живот, – подумал доктор в сердцах.

Медсестра поправила колпак, взяла стакан и отошла за стойку. Она знала своё место. Она боготворила Рустама Ниязовича, считая его человеком большой души. Не то, что эти молодые, но не в меру заносчивые хирурги. Мирзопаязов, сняв маску и чепчик, положил их на диван.

– Рано, уберёшь?

– Конечно. Как вы себя чувствуете? – спросила она обеспокоено.

– Что? Так плохо выгляжу? Девушка смущённо заморгала.

– Если честно, то да. Плохо» Я ни разу еще не видела вас таким обеспокоенным.

– Завтра буду в порядке, – сказал он и поймал себя на мысли, что врёт: когда хирург беспомощен, а побеждает болезнь – это не может, не отразится на его настроении. Всю жизнь пытался, тут же забывать неудачи, но это никогда не удавалось. А с годами лишь становилась настойчивой доминантой. Немного передохнув все трое – Мирзопаязов, Вохид и второй ассистент подошли к родственникам больного, ожидавшим в коридоре. Подойдя к ним, Рустам Ниязович открыто признался:

– Мы ничего не смогли сделать. Только открыли и закрыли живот. Все замуровано, все в гною, нет живого места в животе. Все поражено воспалением. Мы, конечно же, сожалеем, но оказались бессильными. Хирургия, к сожалению, не всегда всесильна. Могу сказать, что не только мы, но и все хирурги мира воспитаны в страхе перед богом и перитонитом! И если в наши дни с богом еще можно как-то договориться, то перитонит остаётся страшным, смертельным заболеванием, – грустно пошутил он.

Сын больного заплакал, жена запричитала. Старик не плакал, но было видно, как ему было тяжело. Ведь его дитя всего 46 лет, он мог бы еще пожить.

Было невыносимо тяжело смотреть на горе этих людей. К таким разговорам хирургам не привыкать. За свою долгую практику он перевидал много смертей. Больной на операции не умер, но умрет в скором времени. Возможно, он и не проснется от наркоза. Мирзопаязов понимал менталитет своего народа. В таких безнадежных случаях родственники больного ведут себя иногда мягко сказать неподобающим образом. Среди них встречаются и такие, которые требуют от хирурга невозможного, либо гарантий полного успеха операции или вообще не соглашаются на операцию, хотя сам больной такое согласие дал. Хирург в подобных случаях попадает в весьма сложную ситуацию. Особенно это касается тех больных, для которых операция – единственный путь к спасению.

Формально, в том случае, когда больной человек совершеннолетний и над ним не установлена официальная опека, достаточно только его собственного согласия на операцию. Согласия родственников не требуется. Но ведь если больной после операции погибнет или у него возникнут серьезные осложнения, такие родственники еще хорошо, если просто напишут жалобу или даже попытаются возбудить против хирурга уголовное дело. Иногда такие родственники, просто избивают оперировавшего хирурга. Но в данном случае никто слово плохого не сказали. Молча выслушали объяснения доктора и остались стоять возле двери операционного зала.

Мирзопаязов прошел в ординаторскую. Налил себе холодного чая, сел в свое кресло, запрокинул голову, закрыл глаза. Полумрак кабинета ритмично качалась по ту сторону сомкнутых век. Усталость и раздражительность, но с каждой минутой ему становились легче.

– Так нужно будет правильно оформить историю болезни, четко указав в клиническом заключении показания к операции. Не забыть при этом, прямо указать на самый высокий риск операции и наркоза, то есть V степень операционного и анестезиологического риска. Далее следует написать, что больной на операцию согласен, а родственники против операции не возражают. Однако это все-таки только формальная сторона дела, – рассуждал про себя Мирзопаязов.