Как сделать бандита честным человеком 2

Глава 6 Вера

Штамп в паспорте оказывается совсем маленьким, почти незаметным синим прямоугольником — а ощущение такое, будто мне только что вручили новую жизнь целиком, вместе с квитанцией и гарантийным талоном. Смотрю на разворот, на свою фамилию рядом с его — Вольская, надо же, — и внутри что-то тёплое и совершенно неуместное разливается, будто кто-то щедро плеснул мёда прямо в грудную клетку.

Не планировала я эту свадьбу. Ни секунды не планировала — если бы месяц назад мне сказали, что я в белом платье, с фатой, буду стоять перед регистраторшей рядом с человеком, который однажды приставлял мне пистолет к щеке, я бы рассмеялась в лицо предсказательнице и назвала её сумасшедшей. А вот стою. И, что самое странное — счастлива. По-настоящему, до головокружения, до нелепой, детской улыбки, которую даже не пытаюсь сдержать.

Едва мы выходим за порог ЗАГСа, Слава без предупреждения подхватывает меня на руки — легко, будто я вешу не больше букета, который так и остался зажат у меня в кулаке, — и все гости взрываются восторженным гулом.

— Слава! Осторожно, каблуки! — взвизгиваю я, машинально вцепляясь ему в шею, хотя падать явно не собираюсь — руки у него как из стали.

— Не уроню, — усмехается он, и в этой усмешке столько самодовольства, что хочется закатить глаза, но вместо этого я почему-то смеюсь.

Он несёт меня вниз по ступенькам крыльца, а сверху, из толпы гостей, обрушивается настоящий рисовый ливень — мелкий, колючий, набивается в волосы, в вырез платья, сыплется за шиворот, и я жмурюсь, отворачиваю лицо, но всё равно продолжаю смеяться, потому что удержаться просто невозможно. Кто-то из братвы орёт что-то одобрительное, Надя визжит громче всех, а Люба, кажется, вообще подавилась собственным восторгом.

Слава останавливается прямо посреди этого зерна и хаоса, ставит меня на асфальт — аккуратно, придерживая за талию, — и целует. Не так, как в ЗАГСе, сдержанно и напоказ. Целует по-настоящему, крепко, забрав лицо в ладони, а рис всё сыплется на нас сверху, застревает у него в волосах, у меня на ресницах, и от этого поцелуй получается почти комичным, но мне плевать — я обнимаю его за шею и отвечаю так, будто вокруг вообще никого нет.

— Горько! — оглушительно скандирует толпа, будто мы и без подсказки не поняли, что нужно делать.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я ловлю его взгляд — тёмный, тёплый, без единой привычной насмешки — и на секунду мне кажется, что весь тот кошмар последних месяцев, вся эта паранойя, недоговорённости, чужие тайны, которые я ношу в себе, будто камень за пазухой, — всё это где-то очень далеко, за пределами сегодняшнего дня. Сегодня я просто невеста. Просто счастливая женщина, которую только что на руках вынесли из ЗАГСа под рисовым дождём.

До ресторана едем в той же машине, обклеенной шариками и лентами, с гудящим позади кортежем, и я всю дорогу вытряхиваю рисинки из декольте, а Слава смотрит на этот процесс с таким плотоядным интересом, что мне приходится шлёпнуть его по руке, потянувшейся туда же.

— Не сейчас, — смеюсь я.

— А когда? — бурчит он с притворным недовольством, но руку всё-таки убирает.

Ресторан встречает нас светом, музыкой и — количеством людей, от которого у меня буквально перехватывает дыхание в дверях. Я ожидала гостей пятьдесят, ну семьдесят, с учётом моей скромной родни и его не менее скромной братвы. Но зал забит битком — сотни полторы, не меньше, и я узнаю едва ли треть лиц. Какие-то незнакомые мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, которые точно не были на выкупе, компания за отдельным длинным столом, при виде которой я невольно замедляю шаг — судя по выправке и одинаковым тёмным пиджакам, это точно не друзья моих родителей.

— Слав, — тихо тяну его за рукав, стараясь не терять улыбку, чтобы никто не заметил, как мне не по себе, — а кто все эти люди?

— Партнёры, — коротко бросает он, ведя меня к главному столу, и в этом слове звучит столько будничности, будто речь о десятке дальних родственников, а не о полутора сотнях незнакомцев, разглядывающих меня, как экспонат на выставке.

Чувствую, как щёки начинают гореть — не от смущения даже, а от липкого, неприятного ощущения, что я нахожусь на витрине. Каждый чих, каждое движение вилкой,каждая улыбка будет замечена, оценена, обсуждена потом за спиной — кто такая эта Вера Владимировна, откуда взялась, надолго ли задержится рядом с Вольским. Проходим мимо стола с теми самыми людьми в одинаковых пиджаках, и один из них, немолодой, с тяжёлым взглядом, коротко кивает Славе — не мне, именно ему, — и от этого кивка у меня по спине пробегает холодок, совершенно не сочетающийся с моим свадебным настроением.

— Всё в порядке? — Слава замечает, как я напряглась, накрывает мою руку своей, пока мы идём к центру зала.

— Просто... много народу, — выдавливаю улыбку. — Не думала, что нас будет так много.

Слава внимательно смотрит на меня несколько секунд — слишком внимательно, будто взвешивает что-то помимо моих слов, — а потом вдруг качает головой, будто принял решение.

— Знаешь что. Поехали отсюда.

— Что? — моргаю, не понимая, шутит он или нет.

— Поехали, говорю. Нахер эту толпу, пусть сами с собой гуляют, раз им так надо.

— Поехали. Правда, не могу здесь больше находиться. — Он уже машет кому-то через весь зал. — Паш! Отмени «КИШ».

— Какой Киш? — напрягаюсь я, машинально хватаясь за его рукав.

— Группу «Киш». Я их для тебя позвал, — он произносит это так буднично, будто речь о том, что заказал такси, а не пригласил на свадьбу культовую рок-группу, — но если ты хочешь уехать, то ну их...

Договорить он не успевает — я уже пищу от восторга, подпрыгивая на месте, как последняя дурочка, забыв про всё своё смущение минуту назад.

— Господи, откуда ты вообще узнал, что я...

— Думаешь, я не в курсе, что ты постоянно просишь включить в машине? — усмехается он с той самой самодовольной ленцой, за которую я то хочу его придушить, то, как сейчас, готова расцеловать всё лицо целиком.

Целую его в щёку — коротко, но от души — и уже бегу к сцене, потому что оттуда доносятся первые аккорды именно той песни, которую я слушаю до дыр вот уже который месяц. Каблуки утопают в ковролине, фата за спиной летит вслед, и мне абсолютно, совершенно наплевать, что полтора десятка незнакомых мужчин в дорогих костюмах сейчас смотрят на меня как на не в меру эмоциональную девчонку.

Глава 7 Слава

Девчонки горланят «Невесту колдуна» так, что дрожат хрустальные висюльки на люстрах, — Надя со своим неповторимым визгливым сопрано, Люба басит где-то на полтона ниже, чем нужно, Аня подпевает с закрытыми глазами, прижав ладони к груди, будто исполняет реквием, а не свадебный кабак-хит.

Мои же орлы за столами смотрят на этот девичий концерт. Кто-то присвистывает, кто-то отпускает комментарий вполголоса, за который в другой день я бы уже дал в челюсть. Но сегодня прощаю всем. Даже Золотарёву, который громче всех орёт «браво» и стучит кулаками по столу, чтобы танцевала посуда.

Потом начинается вторая часть балагана под названием свадьба. Долгие, нудные, но по-своему забавные, особенно когда наблюдаешь, кто и что тащит на общий стол.

Асхадов дарит нам охотничий нож ручной работы с гравировкой наших с Верой инициалов на рукояти — практично, ничего не скажешь, всегда пригодится. Золотарёв, не желая уступать в оригинальности, вручает охотничье ружье с гравировкой. Надо будет научить Веру стрелять. Мясницкий, не приехавший лично, но пославший гонца, преподносит настоящий антикварный кортик в бархатном футляре — жест, в котором читается больше сарказма, чем поздравления, учитывая нашу с ним последнюю встречу. Родители Веры дарят самовар, доставшийся им от бабушки.

Когда с подарками наконец покончено, тамада объявляет танец молодых, и я веду Веру в центр зала под аплодисменты, которые уже начинают сливаться в один сплошной гул у меня в ушах.

Прижимаю её к себе крепче, чем требуют приличия медленного танца, чувствую под ладонью тонкую ткань платья и то, как она подстраивается под мои шаги — легко, будто мы репетировали это годами, а не танцуем вместе первый раз в жизни.

— Знаешь, — говорю тихо, наклонившись к самому уху, — в этом платье ты выглядишь слишком откровенно. Так откровенно, что хочется вышибить мозги всем, кто на тебя смотрит.

— Не говори так, — усмехается она, откидывая голову, чтобы поймать мой взгляд, — а то я подумаю, что ты влюбился.

— Планирую расправиться с этим чувством к завтрашнему утру, и более трезво смотреть на тебя.

— Даже не знаю, хочу я этого или боюсь больше всего на свете.

Кручу её в развороте, снова прижимаю к себе, и в этот момент решаюсь на то, что вертится на языке уже неделю.

— Вера, мы женаты. Я перед тобой как открытая книга. Может быть, у тебя есть что-то, что ты хотела бы мне сказать?

Она хмурится. Сглатывает — я вижу, как дёргается кадык на её тонкой шее. Уже открывает рот, будто действительно готова произнести что-то важное, — и вдруг смотрит куда-то мне за спину. Резко качает головой.

Всё это происходит так быстро, что стороннему наблюдателю вряд ли удалось бы что-то заметить.

— Я перед тобой такая же открытая книга, — говорит она наконец, снова глядя мне в глаза, — хотя и не настолько откровенная, как ты.

Несмотря на тупую, ноющую боль где-то под рёбрами, улыбаюсь. Что мне ещё остаётся.

— Горько! — взрывается зал, будто специально дожидался этой секунды, чтобы не дать мне додумать мысль до конца.

Прижимаю Веру к себе ещё крепче и жадно целую. Назло собственным подозрениям. Просто потому, что хочу.

Нас прерывает тамада, затеявший очередной конкурс.

Кое-где даже забавно поучаствовать — особенно когда приходится зубами стягивать подвязку с ноги Веры под улюлюканье и бурные аплодисменты половины зала, а вторая половина в это время делает вид, что не смотрит, хотя смотрят все до единого.

Наконец мы садимся за стол и добираемся до еды, которую за весь вечер толком никто и не попробовал, когда рядом возникает Паша — с лицом человека, которому есть что сказать, но совершенно не хочется этого делать.

— Там Золотарёв и Асхадов сцепились, — говорит он вполголоса, наклонившись к моему уху.

— Что там у них опять? — тут же влезает Вера, поворачиваясь ко мне, но я качаю головой.

— Я сам. Отдыхай. Вон мама твоя к тебе идёт.

Она оборачивается на голос матери, а я уже встаю и иду за Пашей, пробираясь между столами.

В коридоре ресторана если и не бойня, то очень жаркий спор, который активно поддерживают заряженные стволы их братков — оружие уже не в кобурах, а в руках, и это первое, что мне не нравится в этой картине.

— Тебе какое дело, она согласна, — рычит Асхадов, тыча пальцем куда-то в сторону Золотарёва.

— А ты выбора ей не оставил. Ей восемнадцать лет, что она там понимает. Всю жизнь в твоём гареме ждать, когда до неё очередь дойдёт?

— Она тебе не дочь, чтобы за неё решать.

— Она сестра моей женщины.

— Женщины, которая шарахается от тебя как от огня. Не уважает тебя.

— Да пошёл ты, султан недоделанный. Не получишь Аню. Я Наде обещал.

— Ты обещал, а не я. Она моей будет.

— Всё, баста, — встаю между ними в ту самую секунду, когда оба уже тянутся к поясам, а их шестёрки синхронно передёргивают затворы. — Это моя свадьба, и я не потерплю на ней бойни.

— Тогда рассуди нас, — тут же цепляется Асхадов. — Какого хрена он за девку решает.

— Такого, что за неё некому решить. Будь она твоей сестрой, ты бы уже убил за неё. Женись на ней, и я отстану, — рычит Золоторев.

— Ты с каких пор таким благородным и правильным стал? Воздержание сказывается?

— Закройся! Женись и все.

— Нахрена?! Она же русская, — морщится тот, будто это железный аргумент. — Они под любого за бабки готовы лечь. Тем более не целка — меня мои поймут.

— Так ты сам её девственности и лишил, — орет Золоторев.

— Это уже не важно.

— Ты совсем псих.

— Ты кого психом назвал?

— Так, всё, — киваю своим парням, кивком указывая на обоих идиотов. — Вяжите обоих. Для них праздник на сегодня окончен.

Пока моих ребят разводят по разным машинам, я замечаю юную Аню — она стоит чуть поодаль, у стены, и смотрит на Асхадова.

— Аня... — орет Асхадова.

— Пойду за бабки под любого ложиться, придурок! — выкрикивает она Асхадову.

— Только попробуй — убью! — рычит он, дёргаясь вперёд, но его уже держат под руки.

Она разворачивается и убегает — куда-то в сторону кухни, придерживая подол, — а обоих мужиков буквально уволакивают за угол, где их наконец удаётся рассадить по разным машинам.

Вытаскиваю сигарету, закуриваю, прислоняюсь спиной к холодной стене коридора, выпускаю дым кольцами в потолок. Хорошо, что у нас с Верой нет таких драм. Никакого дележа, никакого «моя — не моя», никакого гарема и оскорблённой чести на ровном месте.

Скоро мне доложат, что Яна просто сука, которая наговорила на Веру от ревности и зависти. Вера окажется настолько честной, насколько вообще возможно быть честной в этом городе. А я, наконец получу свою чёртову индульгенцию, которой она манит меня уже несколько месяцев — возможность просто перестать считать каждый её вздох подозрительным. Да, есть Романов из ФСБ, есть даже информация, что он спал с той же Яной. Но ни одного, ни единого доказательства, что Вера с ним хоть раз встречалась или как-то контактировала. А значит, я зря себя накручивал всю эту неделю, зря держал Толика на подхвате, зря читал её молчание как чужой шифр.

Прижимаюсь затылком к стене, втягиваю последние остатки табака из сигареты, собираясь наконец вернуться в зал, где меня ждёт невеста — вернее, уже жена.

И в этот момент вижу, как Вера идёт мимо туалетов к лестнице, ведущей на пустую летнюю террасу на крыше. Идёт быстро, почти торопливо, оглядываясь через плечо — так, будто очень не хочет, чтобы её заметили.

Глава 8

Идти за ней не хочется. Меньше всего сейчас хочется убедиться в том, что она меня сознательно предаёт — что все эти месяцы, вся эта неделя слежки, весь Толикин блокнот с отчётами не паранойя, а точная диагностика. Но и стоять на месте я уже не могу.

Следую за ней шаг за шагом, поднимаясь всё выше по узкой лестнице, пока не оказываюсь на пустой террасе. Тут вокруг — накрытые тканью столы и составленные друг на друга стулья, приготовленные для какого-то другого мероприятия, ещё не начавшегося сезона. Очень легко спрятаться в этих тенях между рядами укрытой мебели, и я на автомате отмечаю это, будто оцениваю позицию для засады, а не иду следом за собственной женой.

Вера идёт всё дальше, к самому краю, останавливается у перил — и вдруг достаёт из маленькой сумочки сигарету.

— Это что ещё за хрень, — не выдерживаю я, и она резко оборачивается, выдыхает от испуга так, что чуть не роняет зажигалку.

— Слава.

— Ты когда курить начала?

— Да я не начала, — она нервно улыбается, пряча сигарету за спину, будто это что-то меняет. — Люба сказала, что это поможет пережить вечер и всё это пристальное внимание.

— Люба тебе ещё и не такое посоветует, — забираю сигарету у неё из пальцев, убираю в карман пиджака вместе с остатками собственного раздражения.

— Просто их там так много. И все смотрят. А ты ушёл, и я там одна. И мама ещё.

— А мама что?

— Да так. Опять начала расписывать моё радужное будущее в чёрных красках.

На секунду я почти теряю нить — «радужное» и «чёрных красках» никак не хотят стыковаться в голове, но потом до меня доходит, и я усмехаюсь.

— А мне она недавно сказала, что большинство женщин сидит в тюрьме именно за убийство родственников. Так, к слову, между делом.

Вера наконец смеётся — искренне, запрокинув голову, — и я тяну её к себе, притягиваю почти грубо, вжимаясь коленом между её ног прямо через тонкую ткань платья. Тру медленно, ощущая, как она вздрагивает всем телом, и щёки у неё мгновенно вспыхивают румянцем, который в свете вечерних фонарей кажется почти алым.

— Стой, ты что...

— Я тебе покажу, что расслабляет гораздо сильнее любых сигарет, — разворачиваю её спиной к себе, одной рукой удерживая за талию, второй наклоняюсь, чтобы задрать подол платья и коснуться тёплой, мягкой кожи бедра.

— Слава, стой, ну что ты творишь, — шепчет она, хотя даже не пытается вырваться по-настоящему, — сюда может зайти кто угодно.

— Тогда нам нужно поторопиться, — выдыхаю ей прямо в затылок, чувствуя запах её волос — лак, духи и что-то совсем родное под этим всем, — пока нас не хватились внизу.

Платье задирается к чертям.

Под ладонью — раскалённая, гладкая кожа, у самого сгиба бедра уже вся мокрая. Вера вжимается спиной мне в грудь, и сквозь этот дурацкий корсет я чувствую, как её сердце колотится с частотой миллион ударов в секунду.

Дышит мне прямо в рукав — рвано, мелко, как ненормальная. Внизу надрывается банкет, гремит музыка, а здесь только я и Вера, Вера, которая просто пришла покурить… Какой же эйфорией наполняет мое тело это осознание. Просто покурить.

Веду руку выше.

Нащупываю кружево. Узкая тесёмка трусиков, тёплая и насквозь пропитанная её влагой. Глажу прямо поверх — медленно, с оттяжкой, хотя в паху всё ломит так, что терпение просто рвёт к херам. В горле у неё что-то срывается. Даже не стон, а жалобный скулёж, который она до крови кусает губами.

— Тише, — рычу ей в самый затылок, мажу губами по волосам. — Или пусть слушают. Плевать я хотел.

Забираюсь под кружево.

Охренеть, какая горячая. Узкая, мокрая, припухшая от возбуждения. Она вздрагивает от первого же касания, запрокидывает голову мне на плечо — вижу мокрые ресницы, закушенную губу, как она жмурится до боли. Сдавленный стон бьёт по мозгам хлеще любого пойла.

Каждое её тихое «а-а» отдаётся у меня прямо в яйцах — они тяжёлые, как камень, член буквально разрывает от прилива крови. Разум сворачивается в один животный инстинкт: задрать этот подол, согнуть её на перилах и отдолбить прямо здесь, плевать на всех, кто ждёт внизу.

Коленом грубо развожу ей бёдра. Два пальца прижимаются к влажной плоти. Прикусываю ей мочку уха до боли, чтобы самому не заорать, как зверь.

— Вот так, сука. Вот за это я на тебе и женился.

Большим пальцем снаружи впечатываюсь прямо в бугорок клитора.

Вера буквально трясётся на моей руке, комкая фату и платье в кулаках. В ширинке пульсирует так, что в глазах пляшут искры.

Ещё секунда — и мне станет плевать на торт, на гостей, на её чокнутую мать.

Хочу пометить её прямо сейчас. Хочу, чтобы она вернулась к столу на негнущихся ногах и каждую секунду помнила, чьи пальцы только что рвали её изнутри.

Снизу раздаётся грохот, перекрывая оркестр. Голос тамады режет уши:

— Где молодые?! Торт остывает, сколько можно ждать!

Шаги на лестнице. Пьяный смех. Кто-то уже лезет наверх.

Вера всхлипывает, в панике пытается свести колени. Хрен там. Не убираю руку — делаю ещё один глубокий, вязкий круг, дожидаясь, пока её тело сотрясёт мелкой судорогой, и только потом выскальзываю наружу.

Пальцы блестят от её смазки. Не отрывая взгляда от её лихорадочно блестящих глаз, подношу руку к лицу и медленно слизываю всё с кожи. Чтобы видела. Чтобы поняла, кому принадлежит.

Наклоняюсь к самым её губам и глухо шепчу:

— Ещё два часа, Вер. Потом я запру чёртову дверь в номер. И урою каждого, кто сунется нам помешать.

Резко одёргиваю её подол, дёргаю на себе пиджак. Брюки стоят колом, нихрена уже не скрыть. У Веры щёки пылают, рот приоткрыт и мелко дрожит — и в этот момент на террасу вваливается Антоха:

— Вы охренели совсем?! Торт вывезли, все вас ждут!

Глава 9 Вера

Торт оказывается огромным, трёхъярусным, украшенным серебристыми лентами и живыми розами — не представляю, кто успел заказать такую громадину за неделю подготовки, но, зная Славу, вопрос явно риторический.

Тамада торжественно вручает нам нож с бантом на рукоятке, и мы разрезаем нижний ярус вместе, его ладонь поверх моей, а весь зал разражается новой волной аплодисментов, будто мы совершили нечто невероятное, а не просто отрезали кусок бисквита.