Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (IV)

– Кома-а-андира-а у-убили-и-и!

«Как убили, если я вот он?!» – оторопел Тюрин. И только тут увидел, что он весь в крови. Из разверстой на щеке раны, похожей на оскаленную собачью пасть, хлестала кровь. Поднявшийся на ноги протоиерей, оторвав от своей ризы кусок белой парчи и приложив ее к щеке Афанасия, сказал: «Крепче прижми», а сам, вскинув над головой золотой крест, что на тяжелой цепи висел на груди, перекрывая ор, воззвал:

– Остановитесь, люди! Именем Вседержителя нашего Господа Бога, остановитесь! Не скверните храма Божьего!

На мгновение наступила тишина. И все устремили взоры на амвон, где рядом с комиссаром, прикрывавшим лоскутом белой парчи рваную щеку, в тлеющих облачениях стоял хорошо известный горожанам настоятель собора Александра Невского.

– Чада Отца нашего Небесного! Я отец Серафим! Прошу вас, остановитесь! Не дайте храму Божьему пропасть в гиене огненной.

И прихожане, глядя, как на божество, на дымящуюся фигуру священника, твердо держащего над головой золотой крест, словно очнулись от обуявшего их гнева и с той же страстью, с коей дрались, принялись тушить разгоравшийся пожар.

– А вы что, братцы?! Неужто не православные?! Гасите! – спрыгнув с церковной лавки, выкрикнул тот же красноармейский командир, пытавшийся увести свою роту из церкви.

И глядя на послушную паству, солдаты тоже ринулись затаптывать вспыхивающие по богатейшим персидским коврам языки пламени.

– Отставить! – превозмогая боль, возопил Тюрин.

– Тебе нельзя разевать рот. Разбередишь рану, – безобидным тоном, пытаясь ладонью приложиться к рваной щеке полкового командира, посоветовал отец Серафим..

– Убери лапы, поповское отродье! – стукнув его по руке, процедил Афанасий и бросился в сторону ротного, посеявшего смуту в красноармейцах.

– Калинычев, мать твою!.. Ко мне, контра скрытая!

– Какой я контра, товарищ комендант? Я тех же кровей, что и вы… Казак! – встав в рост, миролюбиво сказал ротный.

– Ты предатель. Ты враг Советской власти!

– Я не враг! – взвился Калинычев. – А вы не казак! Коль дом Христа нашего поганите!..

– Что-о-о! – взбеленился Афанасий и, подняв маузер, дважды выстрелил в него.

Калинычев ойкнул и подрубленным столбом рухнул навзничь на осколки разбитой Богородицы.

Храм онемел. И все, кто стоял поблизости к Тюрину, в страхе попятились назад.

– Курдюков! – кликнул Афанасий одного из красноармейцев. – Принимай роту!.. Покажи, что мы, донские казаки, вернее москалевских… Всех вязать! И этого попа!.. Всю утварь на подводы. В казну для народа…

Курдюков артачиться не стал.

Не отрывая руки от щеки, Тюрин, пошатываясь, вышел из храма.

– Что с вами, Афанасий Митрофанович?! – бросился к нему взводный Рюрик Андреев, которого он оставил здесь командовать оцеплением.

– Попы порезали, – соврал он, направляясь к своему персональному фаэтону.

– Отправь несколько красноармейцев на помощь Курдюкову, – приказал он ему. – А я в Семашко16. На перевязку… До моего приезда к церковному добру никого не подпускать. Я быстро… Тело предателя Калинычева отвезите на Чемберекендское17 кладбище. Пусть зароют, как собаку… За старшего Курдюков. Он произведен мною в ротные… – и вдруг, обратив внимание на по-недоброму гудевшую за оцеплением толпу людей, спросил:

– Они откуда взялись?!

– Ротозеи с базарного пассажа. Услышали выстрелы, увидели дым и понабежали…

Тюрин грязно выругался.

– Чуваш ты и есть чуваш! Разогнать! Дай команду стрельнуть в воздух и они разбегутся, – взбираясь в фаэтон, распоряжается он.

Лучше бы Андреев этого не делал. Вместо того, чтобы разбежаться, толпа ощетинилась кулаками и с криками: «Ограши!»… «Бандюги!»… «Кафыры»18… «Это же храм божий!»… – надвинулась еще ближе к солдатской цепи.

Пожилой мужчина в восточной папахе, с явно лезгинским акцентом, окликнул Андреева:

– Командир! Командир, смотри в меня…

– Что тебе? – скуксился, взводный.

– Ты хороший человек, командир. Сразу видно, умный. Мечеть жечь, родную маму убивать. Не жалко?

– А ну, Митяй, двинь по махнушке этого черножопого агитатора, – приказал Андреев красноармейцу, стоявшему перед импозантным лезгином лицом к лицу.

И Митяй, не долго думая, прикладом саданул его в грудь. Да так, что у того со рта брызнула кровь. Лезгин пошатнулся и, закатив глаза, повалился на брусчатку.

– Паразит! – заверещала женщина, обрушив авоську с мокрой зеленью в лицо красноармейцу.

Митяй в долгу не остался. От его удара, женщину, как ватную куклу, смахнуло под ноги обомлевших людей. И толпа взревела. И солдат накрыл град посыпавшихся на их головы инжира, яблок, помидоров, яиц и демьянок… И цепь попятилась.

– Не отступать! – стоя в потеках томата и яичной слизи, зыкнул Андреев и, вскинув винтовку, скомандовал:

: – Взво-о-од, товьсь! Поверх голов, пли!

Грохнул залп. Потом еще один. И еще.

И отпрянула в страхе толпа. На плоских крышах двухэтажек, где, наблюдая за происходящим, колготилась любопытная ребятня, кто-то из детишек с ужасом и в надрыв закричал:

– Мамочка! Ануш убили…

И полыхнул факелом Баку…

Вниз по Николаевской, в сторону крепости, в плотном окружении красноармейцев, державших наперевес стволы с примкнутыми штыками, православный казак Курдюков с чувашем непонятного вероисповедания, вели с полсотни отрешенно улыбающихся людей, которые следовали за протоиереем отцом Серафимом и в голос пели какой-то радостный псалом. Серафим в роскошном облачении, подняв к солнцу лицо, с еще кровоточащей на вспухшей переносице ссадиной, шагал впереди всех, сразу за подводами, груженными церковной утварью.

– А ну заткнись, поп ряженый!.. Щас, как двину по загривку, – замахнувшись на священника, пригрозил Андреев.

Этот замах его вызвал шквал тяжелых проклятий разноязыкого люда, запрудившего тротуары улиц, готового броситься на ненавистных солдат. Но их что-то сдерживало.

– Нехай поют, Рюрик, – великодушно разрешил Курдюков. – Уже въезжаем… Поставь ребят, чтобы ни одна тварь не проползла бы в крепость.

Подводы с церковным скарбом взводные завели во двор комендатуры, а арестованных, пока не подъехал Тюрин, сбив в кучу, оставили сразу за воротами, в кольце красноармейцев.

…Вернуться по-быстрому, как обещал Тюрин, ему не удалось. Пока отыскали хирурга, делали противостолбнячный и обезболивающий уколы, промывали, а потом зашивали рану, прошло довольно много времени.

– Быстрей, доктор! Быстрее! – торопил он.

– Что, больно, товарищ комиссар? – заглядывая ему в глаза, кротко спрашивал врач.

– Нет. Мне надобно как можно скорей быть у себя, в комендатуре.

– Спешить нельзя. Порез уж очень коварный. От самого виска… Господь уберег… Чем это вас так?

– Поп финкой резанул.

– Поп? И финкой?.. Не похоже… – удивился старичок-хирург.

– Что?.. Не мог?

– Финка не их оружие.

– Вот сподобился.

Врач ничего не ответил. Сделав на ране последнюю стяжку, он передал его медсестре на перевязку, а сам сел заполнять карточку больного.

– В ране обнаружено множество мелких осколков стекла, – не отрывая пера от бумаги, проговорил хирург.

– Стекла разбитых витражей падали мне на голову, – объяснил Тюрин.

– Рана стекольная, – продолжая писать, бормотал доктор, а закончив, сказал:

– Я сделал все что мог, товарищ комиссар. Однако шрам на лице вашем останется на всю жизнь. Нехороший порез…

– Шрамы, доктор, украшают мужчин, – скокетничала сестричка, любуясь сделанной ею повязкой.

– Вот-вот! Не девица! Переживу! – похлопав по плечу старичка и, подмигнув медсестре, Тюрин вышел в коридор.

Там, у самого выхода, стояло большое зеркало.

– Черт! – заглянув в него, невольно вырвалось с его губ. – Негоже мне, Николаев, с таким рылом на люди, – сказал он своему вознице-красноармейцу, уважительно распахнувшему перед ним лакированную дверцу фаэтона.

– Под тент сядете и никто не увидит. Мигом домчу до дома.

– Не домой! В комендатуру! Аллюром! – оборвал он возницу.

– Слушаюсь, товарищ полковой командир! И туда вмиг доставлю.

«Вмиг» не удалось. Фаэтон завяз во взбаламученной массе горожан, забивших все пространство от угла Николаевской и Базарной улиц до самой крепости. Ни одна коляска не могла пробиться сквозь возбужденную толпу. Под свист, улюлюканье и под крики: «Убийцы!» – фаэтон отгоняли назад.

– Спроси, что случилось, – ткнув носком сапога в задницу Николаева, потребовал он.

– Что бузите, люди добрые?! – стараясь перекрыть галдеж, тонко прокричал он.

– Ты посмотри на него?! Храм осквернили, дитя сгубили, а он еще спрашивает!..

А одна из женщин, всем своим видом призывая обратить внимание на возницу-красноармейца, заголосила:

– Твои сотоварищи, однорогие антихристы со звездой сатанинской, подожгли Дом божий, отца Серафима со всеми православными, как гурт овец загнали на подворье главного вашего беса Афоньки.

Николаев не обиделся, но, чтобы выслужиться перед полковым командиром, замахнулся на нее кнутом.

– Дура! Бикса парапетная!

– А ну повтори! – взревел стоявший возле женщины здоровенный смугляк и с отборной армянской бранью бросился на красноармейца.

– Твоя мать бикса. И жена с сестрой проститутки, – схватив Николаева за ногу, он пытался стянуть его на землю.

И стянул бы. И разделил бы участь свалившейся с его головы буденовки. Затоптали бы, если бы не Тюрин. Выскочив из-под тента, он встал во весь рост и, грозя двумя маузерами, пальнул из них в воздух.

– Постреляю всех, падлы! – сверкал он глазами.

Людей, однако, напугали не маузеры, выплюнувшие в небо огонь, и не гневные молнии очей коменданта, а его перевязанная голова, с выступившей сквозь бинты кровью.

– Я комендант города Тюрин! Дать дорогу!.. Я разберусь, что случилось, – диким голосом бросил он в затихших на секунду людей.

«Это комендант!»… «Это комендант!»… «Расступитесь! Он разберется с негодяями!»… «Дайте ему дорогу!»… – пронеслось над головами.

Спасенный от расправы Николаев трясущимися руками дернул за поводья, и лошади уже посвободнее зашагали к воротам крепости. Тюрин все так же с маузерами навскидку стоял позади своего возницы, победно озирая мельтешащую перед ним толпу. Она, кажется, уже приветствовала его. Мол, приехал Тюрин и он наведет порядок. Афанасию это нравилось. Особенно нравилось то, что стоявшее перед охранением у самого въезда в крепость высшее бакинское духовенство, с сочувствием глядя на его перевязанную физиономию, робко дожидалось его реакции на их присутствие. Он всех их знал в лицо. И щупленького шейха магометан Мирзоева, и осанистого старшего священника грегорианского прихода Тер-Газарянца, и дородного, в смешной нашлепке на макушке, раввина Гуревича, и наглого немца, католического пастора, который был в дружественных отношениях с изгнанным из Баку большевиками нефтепромышленником Нобелем. «Пришли выручать Серафима», – отвечая на их заискивающие поклоны, догадался Тюрин.

– Соблаговолите уделить нам внимание, товарищ Тюрин, – приблизившись к фаэтону, попросил Гуревич.

– Уделю. Узнаю, что к чему, и вызову, – въезжая в крепость, пообещал он.

Завидев фаэтон коменданта, новоиспеченный ротный Курдюков кинулся ему навстречу.

– Товарищ полковой командир, ваш приказ выполнен! Задержанные молельщики и поп Серафим доставлены в расположение комендатуры. Во избежание смуты у ворот крепости и возле задержанных выставлены караулы. Исполняющий обязанности командира роты Курдюков! – молодцевато козырнув, отрапортовал он.

– Вот что значит настоящий казак! Командирская кровь, – направляясь к себе, похвалил Тюрин.

Курдюков засеменил следом за ним.

– Где подводы? Куда подевал утварь? – остановившись, строго спросил он.

– Все сгрузил в подсобку.

– Молодец! Веди туда!

– Афанасий Митрофанович, – окликнул Тюрина Андреев. – Что делать с задержанными?

– Всех в камеру гауптвахты! – резко бросил он.

– Так там всего мест на двадцать человек, а их сорок семь… И бабы…

– Выполнять!– грозно приказал Афанасий и, шагая к подсобке, скосив глаза на удалявшегося Андреева, доверительно шепнул:

– Не рыба, не мясо.

Курдюков хихикнул, а Тюрин, по-свойски закинув ему руку на плечи, сказал:

– Ротным будешь ты.

– Есть, товарищ полковой командир, – радостно отозвался Курдюков.

От обуявшей его радости он долго не мог попасть ключом в замочную скважину подсобки.

– Вот, Афанасий Митрофанович, все в целости и сохранности, – наконец отворив двери, произнес он.

Тюрин, внимательно окинув разложенное, задумчиво пару раз прошелся вокруг. Что-то носком сапога отпихнул от себя и поднял высокий восьмиголовый подсвечник.

– Тяжелый, зараза… Серебро?..

– Да. Их три. И еще три кубка. Красавцы. С рисунками, яхонтами… Тоже тяжелые, – как купец, расхваливая свой товар, хвастал ротный.

– Составляй опись. Занесешь все до единого… За исключением…

Афанасий взял золотой крест с массивной цепью, что с утра висел на груди отца Серафима, и подошел к иконе Георгия Победоносца.

– Оклад ее с крендельками и завитушками – весь из чистого золота, Афанасий Митрофанович. С бриллиантами, жемчугами, бирюзой, – опять-таки по-купечески начал было расписывать Курдюков, но комендант остановил его неожиданным вопросом.

– Как, по-твоему, Степан, там, наверху, не побрезгуют ими?

Курдюков ошалело, всем своим видом показывая, почему кому-то наверх, а не себе, уставился на коменданта.

– Такую дивность принять и сам император посчитал бы за честь… Но зачем, Афанасий Митрофанович?

– Дурак ты, Степа. Их согласие, – Тюрин поднял палец вверх, – на назначение заместителя командира взвода в командира роты надо?

Примечания