Асмодей нашего времени

На другой день, послѣ пикника, въ домѣ Небѣды поднялась страшная суматоха. Въ ворота то и дѣло въѣзжали да уѣзжали доктора, но по закутаннымъ ихъ физіономіямъ нельзя было сдѣлать никакого заключенія о результатѣ ихъ драгоцѣнныхъ визитовъ; впрочемъ опущенныя сторы у всѣхъ оконъ дома Небѣды, ясно давали знать, что тамъ крѣпко неблагополучно.

Въ знакомой вамъ залѣ, опустивъ голову ниже плечъ, сидѣлъ Небѣда въ глубокомъ креслѣ. Онъ барабанилъ одной рукой по столику, стоявшему передъ нимъ съ непочатымъ стаканомъ чаю; въ другой же держалъ погасшую трубку, которая, перевернувшись верхъ дномъ, усыпала пепломъ налощенный паркетъ. Долго оставался Онисимъ Сергеевичъ въ этомъ положенія, наконецъ крякнулъ и пошелъ съ видомъ какой-то рѣшимости въ сосѣднія комнаты.

Въ спальнѣ лежала въ сильной горячкѣ Соломонида Егоровна. Глаза ея было красны сколько отъ слезъ, столько же и отъ огня, палившаго ея внутренность.

– Ну – что, какъ ты себѣ чувствуешь? говорилъ Онисимъ Сергеевичъ, усаживаясь на постелю больной.

– Плохо, Онисимъ.

– Не даромъ мнѣ не хотѣлось, сказалъ Онисимъ Сергеевичъ, стукнувъ себя кулакомъ по колѣну, ѣхать на этотъ проклятый пикникъ! Какъ будто сердце чуяло, что быть худу.

– Ахъ, другъ мой!

– То-то ахъ! А можно поговорить съ тобой?

– Что тебѣ нужно? спросила Соломонида Егоровна слабымъ голосомъ.

– Разскажи мнѣ покороче, что тамъ такое случилось съ Машей?

– Ахъ, Онисигъ, не спрашивай меня объ этомъ!

– Да чего не спрашивай! По неволѣ спросишь, когда дѣлается Богъ знаетъ что. Всю ночь она металась, какъ сумасшедшая, говорила нивѣсть какія страсти, грызла подушку, заливалась слезами, а отъ меня отворачивалась, словно отъ демона, прости Господи. Чтожь это такое въ самомъ дѣлѣ?

– Простудилась, должно быть.

– Хороша простуда!.. Послушай-ка, другъ мой, сказалъ Онисимъ Сергеевичъ, наклоняясь къ больной, да ужь не поссорилась ли она съ Пустовцевымъ?

– Охъ, Боже мой, охъ, охъ! Воды, воды скорѣй! Дурно мнѣ, дурно!

Онисимъ Сергеевичъ бросился къ столику, но въ торопяхъ опрокинулъ его, и все, что было на немъ, съ шумомъ и стукомъ полетѣло на полъ. Вбѣжавшая прислуга нашла Соломониду Егоровну въ сильномъ обморокѣ. Онисимъ Сергеичь стоялъ посреди комнаты и посматривалъ на всѣ стороны.

– А, Боже мой! вскрикнулъ онъ, схвативъ себя за голову и выбѣгая изъ спальни.

– Баринъ! сказала горничная, чуть не столкнувшись съ мимъ въ дверяхъ.

– Ну что ты, дура?

– Пожалуйте, барышня васъ зоветъ.

– Которая?.

– Марья Онисимовна-съ.

– Такъ и говори. А то суется, словно угорѣлая, бормоталъ Небѣда, направляясь къ комнатѣ больной дочери.

– А чай не изволите кушать? спросила горничная.

– Захлебнись ты имъ!

Вся обложенная подушками, полулежала страдалица на широкомъ, кожаномъ диванѣ. Она была страшно блѣдна, и въ одну ночь похудала такъ, что нельзя было узнать ее. Глаза, окаймленные синеватыми кругами, глубоко впади: пересмягшія губы ужа не закрывали рта и высокая грудь поднималась тяжело и медленно. Завидѣвъ отца, Marie тревожно начала закрывать себя одѣяломъ.

– Папенька! сказала она слабымъ голосомъ.

– Что, Маша?

Въ словахъ старика кипѣли слезы. Онъ приблизился къ больной дочери и хотѣлъ взять ея руку: но Marie поспѣшно спрятала ее подъ одѣяло.

– Папенька!

– Что, другъ мой?

– Простите ли вы меня?

– Богъ съ тобой, матушка! Чѣмъ ты виновата?

– Ахъ, папа, другъ мои папа! Вы не знаете….

– Все знаю! Успокойся!

Marie опустилась на подушки. Видно было, что въ бѣдной страдалицѣ совершалась страшная, небывалая прежде борьба съ самой собой. Румянецъ ярко проступалъ на блѣдныхъ ея щекахъ; съ полуоткрытыхъ устъ готово было сорваться какое-то роковое слово.

– Что у тебя болитъ, Маша?

– Кто вамъ сказалъ, что у меня болитъ что нибудь? Съ чего вы взяли, что у меня болитъ что нибудь? вскрикнула Marie неестественно-раздражительнымъ тономъ. Я вся больна, вся!.. Я должна умереть!

– Полно, полно, Христось съ тобой!

– Боже мой! сказала Marie, ударивъ себя въ грудь обѣими руками: другъ мой, – еслибъ вы только знали…

– Вѣдь я жь тебѣ сказалъ, что все знаю!..

– И вы не желаете мнѣ смерти?

– Да что я сумасшедшій что ли? Не отецъ твой что ли? Изъ камня я созданъ что ли? – Ужь эта мнѣ любовь проклятая, думалъ Онисимъ Сергеичъ, изъ умной дѣвки вонъ что сдѣлала!

– Не принимайте никого! сказала Marie. Слышите, – никого, никого! Никто не долженъ знать, что я больна!

– Постой-ка, подумалъ Онисимъ Сергеичъ, дай-ка я запою съ ея тона. А если, сказалъ онъ, придетъ… Пустовцевъ?

Глаза больной засверкали, губы задрожали, она приподнялась на подушкахъ, и высвободивъ изъ-подъ одѣяла исхудавшую руку, сдѣлала нетерпѣливое движеніе.

– Не напоминайте мнѣ объ этомъ….. сказала она грозно. Оставьте меня, папенька!

Послушный отецъ медленно пошелъ изъ комнаты дочерниной. Лицо его приняло выраженіе добродушнаго спокойствія. "Знаемъ теперь, говорилъ онъ, улыбаясь, что за боль такая. Поссорились, видишь, и погрозили одинъ другому презрѣніемъ, а можетъ, и ненавистью. Ну, бѣды еще немного! Милые бранятся, только тѣшатся, говоритъ пословица".

Но напрасно Онисимъ Сергеичъ такъ легко и такъ заранѣе утѣшалъ себя. Пришлось ему бѣдному провести не одну ночь безсонную, не однажды сплакнуть въ тишинѣ своего кабинета, не одинъ разъ позабыть казенную пору обѣда. Бѣдная Елева, обреченная въ сидѣлки то близъ матери, то близъ сестры, тоже выбивалась изъ силъ. Положеніе этой доброй дѣвушки было истинно – жалко. Соломонида Егоровна стала, крайне раздражительна, и болѣзненные капризы свои вымещала большею частію на Еленѣ, потому что прислуга, какъ водится, всегда умѣла найти благовидный предлогъ убраться подальше отъ привязчивой барыни. Елена терялась въ предупредительныхъ угожденіяхъ, и все по напрасну. Marie же просто не могла терпѣть своей сестры, и лишь только завидитъ, что Елена входитъ къ ней въ комнату, тотчасъ отворачивалась къ стѣнѣ, или накрывалась одѣяломъ, сохраняя упорное молчаніе. Онисимъ Сергеевичъ, всѣми помыслами доброй, довѣрчивой души своей обращенный единственно къ больнымъ, не замѣчалъ несправедливыхъ ихъ притязаній, и самъ иногда, не знать за что, дѣлалъ выговоры Еленѣ. Горько плакала бѣдная дѣвушка, не понимая причины возставшаго на нее гоненія. А дѣло-то, кажется, очень ясно; не такъ ли, мой догадливый читатель?

Одному Жорженькѣ ни до чего не было дѣла. Связавшись съ Чикарскимъ и подобными ему, онъ большую часть времени проводилъ въ модной рестораціи Дерибальскаго, гдѣ практиковался на билліардѣ, вѣроятно приготовляясь къ артиллерійской службѣ. Домой онъ являлся иногда за тѣмъ лишь, чтобъ пообѣдать, да и то почти всегда не въ пору, а вечеромъ пріѣзжалъ всегда поздо на извощикѣ неизвѣстно откуда. Онисимъ Сергеевичъ давно ужь сбирался дать ему хорошій нагоняй: но утромъ онъ заставалъ кровать Жорженьки пустою, а вечеромъ, умаявшясь около больныхъ, ложился спять, и родительское внушеніе откладывалось до другаго, болѣе удобнаго времени. Чикарскій постарался открыть своему питомцу хорошій кредитъ у одной пріятельницы своей Домны Давидовны Толстиковой по десяти процентовъ въ мѣсяцъ, и сыночекъ кутилъ напропалую на счетъ добраго папеньки и нѣжной маменьки.

Мѣсяца черезъ полтора Соломонида Егоровна начала оправляться и входить въ хозяйство, запущенное во время ея болѣзни. Это обстоятельство было новымъ поводомъ всякую минуту упрекать Елену въ небрежности и въ томъ, что она болѣе любить заниматься "воображеніями", чѣмъ нужными дѣлами. Казалось, Соломонида Егоровна избрала старшую дочь мишенью для стрѣлъ, приготовленныхъ для кого-то другаго; казалось, она обливала желчью язвительнаго негодованія не того, кого бы ей хотѣлось.

Но упорнѣе была удерживаема на страдальческомъ одрѣ Marie. Доктора истощали все свое искуство, и на порядкахъ истощивъ терпѣніе и кошелекъ Онисима Сергеевича, порѣшили, что имъ ужь дѣлать нечего, и что лучше будетъ отправить больную за границу попутешествовать и попользоваться водами. Къ тремъ мѣсяцамъ Marie встала, но съ признаками болѣзни губительной, страшной. Изхудавшая, блѣдная, она едва двигалась изъ комнаты въ комнату, и малѣйшій стукъ производилъ въ ней нервическіе припадки. Къ ужасу своему, она видѣла, что нарочитая худоба обнаруживала присутствіе другой болѣзни, которая въ одномъ случаѣ почитается благословеніемъ неба, а въ другомъ – стыдомъ и поношеніемъ…

Отъ Соломониды Егоровны не могло это укрыться, и она рѣшилась сказать все Онисиму Сергеевичу. Но приступъ къ такому объясненію былъ слишкомъ труденъ и не для такой, какъ Соломонида Егоровна, женщины, Какъ часто, вооружась, по видимому, полной рѣшимостью, она терялась на первомъ же словѣ и торопливо спѣшила сама потомъ скрыть темный намекъ отъ настороженнаго вниманія своего мужа!

Между тѣмъ толки самые соблазнительные, самые обидные для семейства Небѣды, ходили во цѣлому городу. Добрая слава лежитъ, а худая по дорожкѣ бѣжитъ, говоритъ русская пословица. Вѣстовщики, и особенно вѣстовщицы истощались въ изобрѣтеніи сплетней, передавая ихъ другъ другу подъ величайшимъ секретомъ, – способъ, какъ извѣстно, самовѣрнѣйшій, чтобъ разгласить что нибудь подъ рукою. Конечно, никто не смѣлъ сказать чего нибудь оскорбительнаго въ глаза Онисиму Сергеевичу: но нельзя жь было не замѣтить этихъ подозрительныхъ улыбокъ, этого переглядыванья и перешептыванья при появленіи Небѣды, этой принужденности въ обращеніи, и наконецъ – этого намѣреннаго отчужденія прежнихъ знакомыхъ отъ опозореннаго сплетнями дома. Удаленіе Пустовцева на дачу, его мрачность и какая-то необъяснимая робость, плохо прикрываемая дерзкими взглядами, а главное – стараніе по возможности избѣгать встрѣчъ съ Небѣдой, – все это служило сильнымъ подтвержденіемъ дурныхъ слуховъ, ходившихъ изъ улицы въ улицу, изъ дома въ домъ. Прислуга, обыкновенно принимающая въ такихъ дѣлахъ самое дѣятельное участіе, вредила репутаціи цѣлаго семейства Небѣды неотразимо-страшно. Нѣсколько дней сряду изъ рукъ въ руки ходило письмо повара Небѣдовъ къ своему сыну, и многіе изъ господъ собственноручно списывали его, какъ важнѣйшій, по ихъ мнѣнію, документъ. Благодаря Семену Семеновичу Трухтубарову, авторъ имѣетъ возможность сообщить оное читателямъ. Вотъ это письмо:

Любезнѣйшій сынъ нашъ!

"Посылаю вамъ заочное наше радительское благословеніе, которое на вѣкъ бы послужило вамъ и чтобъ вы знали, что у насъ въ домѣ оченно неблагополучно, и весма мнѣ сумнительно, каково глупы наши господа, ибо материнское сердце оченно близко къ своему дѣтищу, но опять разсуждено, что природа къ тому влечетъ, не только люди, но и псы имѣютъ любовь свою къ дѣтямъ, и ради того умонепостижимаго поведенія нашихъ господъ, такъ какъ они совершенно сбились, какъ говорятъ простолюдины, съ пантелыку и нападки чинятъ на старшую барышню нашу, а она вовсе безпричинна, а меньшая-то, то есть, не хорошо себя повела и уже обрѣтается съ будущимъ, какъ намъ докладно извѣстно отъ Варвары Ивановной, барышниной комнатны, которая при семъ свидѣтельствуетъ вамъ уважительный поклонъ и заочный поцалуй.

Въ постскриптумѣ было написано: "держите это про себя, то есть, въ секретѣ".

Но, какъ видите, въ секретѣ это не удержалось. Сынъ повара прочиталъ посланіе своего родителя въ людской, а изъ людской, черезъ любимую горничную, оно перешло въ гостиную, изъ гостиной въ другую, изъ другой въ третью и такъ далѣе. Въ силу такихъ обстоятельствъ, многія изъ барынь, охотницъ знать, что у кого даже въ кухнѣ варится и жарится, прибавили жалованья своимъ горничнымъ и кухаркамъ, которымъ секретной статьей домашняго контракта вмѣнялось въ обязанность разузнавать всѣ городскія вѣсти и сплетни. Отъ этого, по видимому, незначительнаго обстоятельства хозяйственная економія во многихъ домахъ потерпѣла значительное разстройство, потому что многія барыни, принимая отъ своихъ кухарокъ отчеты въ ежедневныхъ расходахъ, рѣшительно стали пренебрегать контролемъ, когда сметливая приспѣшница въ крайне сомнительномъ бюджетномъ казусѣ накидывала какую нибудь свѣжепросольную новость, заставлявшую строгую барыню трепетать отъ нетерпѣнія передать эту новость другимъ, разумѣется, по секрету. Туалетныя занятія многихъ госпожъ тоже потребовали больше времени по той причинѣ, что горничная, обыкновенно причесывавшая барыню, иногда лишнихъ разовъ десять принималась за гребешокъ, прежде чѣмъ успѣвала перевязать ленточку или снурокъ у корня косы. А это потому, что барыня, узнавъ отъ своей повѣренной нетерпѣливо ожидаемую сплетню, никакъ не могла покойно сидѣть передъ зеркаломъ; и безпрестанно вертѣлась, приводя въ отчаяніе привиллегированную вѣстовщицу безконечнымъ продолженіемъ прически волосъ, поминутно ускользающихъ изъ ея напомаженной руки. Въ Клубѣ же и рѣчи другой не было, какъ о Небѣдахъ да о Пустовцевѣ. Почтенные Члены одинъ передъ другимъ старались удивить новостями своихъ слушателей, и горячимъ спорамъ конца не было. Семенъ Семенычъ даже немножко повздорилъ съ Созонтомъ Евстафьевичемъ, который вздумалъ отвергать одну нелѣпость, которая, дѣйствительно, ни на что похожа. Въ самомъ дѣлѣ, нельзяжь было согласиться, что Пустовцевъ магометанской вѣры, когда въ формулярѣ его ясно значилось, что онъ православнаго вѣроисповѣданія.

И долго бы еще мучиться Соломонидѣ Егоровнѣ нерѣшительностію объяснить мужу то, что немного попозже объяснилось бы само собою; и долго бы разгуливать по городу толкамъ и сплетнямъ, еслибъ неожиданное обстоятельство не ускорило всѣми ожидаемой развязки.

Глава одиннадцатая

Въ одно, какъ говорится, прекрасное утро Онисиму Сергеевичу подали записку, въ которой онъ прочиталъ слѣдукющее: «Сегодня вечеромъ я буду у васъ. Вы должны принять меня непремѣнно, если дорожите вашимъ спокойствіемъ, спокойствіемъ всего вашего семейства и наконецъ репутаціей вашей дочери».

Которой дочери, – ни было сказано, а подписался Валеріанъ Пустовцевъ.

Сначала Онисимъ Сергеевичъ улыбнулся. Онъ еще разъ прочиталъ записку, – и вдругъ лице его подернулось страшной блѣдностью. Онъ схватилъ себя за голову и громко вскрикнулъ: "Боже мой, Боже мой! Неужьто это правда…?" Но сила мысли взяла верхъ надъ увлеченіемъ сердца. Оскорбленное чувство отца придало силу и энергію этому доброму и гибкому характеру. Оправившись отъ перваго впечатлѣнія, Онисимъ Сергеевичъ рѣшился скрыть отъ всѣхъ полученную имъ записку, и наединѣ встрѣтить ударъ, уже предугаданный его сердцемъ. Онъ секретно отдалъ одному изъ довѣренныхъ своихъ слугъ приказаніе немедленно и безъ особаго доклада провести прямо въ кабинетъ къ нему Пустовцева, какъ скоро онъ пожалуетъ. Сдѣлавъ такое распоряженіе, Онисимъ Сергеевичъ заперся въ своей половинѣ, не желая видѣться съ кѣмъ бы то ни было изъ своего семейства.

Чѣмъ болѣе сближалось къ вечеру, тѣмъ безпокойнѣе становился Онисимъ Сергеевичъ, съ каждымъ часомъ теряя силу преодолѣть непобѣдимое волненіе. Онъ хотѣлъ уже отдать приказъ отказать Пустовцеву, какъ вдругъ увидалъ передъ собой ожидаемаго гостя. Горѣвшая подъ колпакомъ карсельская лампа бросала сомнительный свѣтъ на лица двухъ собесѣдниковъ, изъ которыхъ одинъ – мрачный, блѣдный и сухой – остановился безмолвно посреди кабинета, а другой словно пригвожденъ былъ къ креслу, изъ котораго не имѣлъ силъ подняться для того даже, чтобъ встрѣтить и привѣтствовать гостя.

– Онисимъ Сергеевичъ, началъ Пустовцевъ, подойдя къ креслу, я не подаю вамъ руки, потому что чувствую себя недостойнымъ принять вашу. Насъ тутъ двое: одинъ изъ насъ долженъ быть судьею, а другой отвѣтчикомъ и подсудимымъ. Право перваго неотъемлемо принадлежитъ вамъ; вторымъ являюся я, не съ тѣмъ однакожъ, чтобъ оправдывать себя, а чтобъ обвинять нещадно.

Изъ дрожащихъ устъ Небѣды послышалось глухое стенаніе. Онъ закрылъ лицо руками и остался въ этомъ положеніи.

– Будьте хладнокровнѣй, Онисимъ Сергеевичъ, продолжалъ Пустовцевъ. Дѣло наше слишкомъ большой важности, чтобъ рѣшить его шумомъ и ни къ чему не ведущими восклицаніями. Привязанность къ вашей дочери увлекла меня далѣе границъ благоразумія. Буду откровененъ: сначала я видѣлъ въ ней только только ребенка, хорошенькую игрушку, которою мнѣ нравилось забавляться. Далѣе и далѣе я серьезно привязался къ ней, успѣлъ пробудить въ ней самой незнакомое ей чувство любви, и по своему трудился надъ образованіемъ ея ума и сердца. Не думайте, чтобъ я не видѣлъ бездны, открываемой мною подъ ногами вашей дочери; нѣтъ, я видѣлъ, хорошо видѣлъ, и при всемъ томъ смѣло велъ ее къ этой безднѣ съ чистымъ намѣреніемъ показать ей всю гибельность гибельнаго увлеченія: но я черезчуръ много довѣрялъ моимъ собственнымъ силамъ; я забылъ, что человѣку трудно устоять противъ очарованія, которому онъ самъ поддается въ гордой мысли дойти лишь до извѣстной точки – и ни шагу далѣе. Сначала, какъ видите, я увлекалъ, и потомъ меня увлекли дивныя совершенства вашей дочери.

– Батюшка, Валеріанъ Ильичъ! Дорѣзывайте меня проворнѣй!.. Что мнѣ въ вашихъ хитрыхъ словахъ? Я человѣкъ простой. Я вижу только, что вы меня обидѣли, обезчестили, убили….

– Повторяю, Онисимъ Сергеичъ, безъ восклицаній! Здѣсь стѣны слышатъ.

– Да что мнѣ стѣны! Я въ истошный голосъ закричу на весь городъ!..

– Удивительно, какъ много вы этимъ сдѣлаете, съ невозмутимымъ хладнокровіемъ сказалъ Пустовцевъ. Васъ же осмѣютъ; васъ же будутъ поносить, но главное репутація Marie на вѣки будетъ убита.

– Боже мой, Боже мой! воскликнулъ Небѣда, ломая руки. Наказалъ ты меня по грѣхамъ моимъ!

– Онисимъ Сергеичъ! Некогда теперь молиться; надо дѣло дѣлать. Иначе оно приметъ худой оборотъ.

Закинувъ голову на спинку кресла, Небѣда, казалось, думалъ о чемъ-то; по лицу его текли слезы тяжкой, мучительной грусти оскорбленнаго, обезчещеннаго отца.

– Слушайте, сказалъ глухо Пустовцевъ, наклонясь къ Небѣдѣ, я… обольстилъ… вашу Marie.

Онисимъ Сергеевичъ вздрогнулъ, какъ вздрагиваетъ уже измученная жертва подъ послѣднимъ ударомъ палача: но ни слова, ни даже звука не вырвалось изъ стиснутыхъ устъ его; только лицо побагровѣло.

Самъ Пустовцевъ испугался. Онъ торопливо бросился къ графину, и не нашедши стакана, намочилъ водою свой платокъ и проворно приложилъ его къ воспаленной головѣ Онисима Сергеича. Небѣда вздохнулъ всей грудью, и быстро выхвативъ изъ рукъ Пустовцева графинъ, сталъ прямо изъ него глотать воду.

– Дайте мнѣ лечь, сказалъ онъ потомъ слабымъ голосомъ, и облокотясь на руку Пустовцева, перешелъ на широкое канапе, и ринулся на него всемъ корпусомъ.

Въ эту минуту въ залѣ послышался страшный, пронзительный вопль, и что-то рухнуло на полъ. Пустовцевъ насторожилъ ухо; тамъ поднялась бѣготня. Черезъ минуту раздался другой вопль… Онисимъ Сергеемчъ глухо простоналъ и впалъ въ безчувствіе.

Не зная, что начать, Пустовцевъ бросился къ двери, ведущей въ залу; дверь была заперта. Сильной рукой рванулъ онъ ее, и обѣ половинки съ шумомъ разпахнулись. Что же увидѣлъ онъ?… На полу, съ разбитымъ до крови скуломъ, лежала безчувственная Marie, и только прерывистое дыханіе показывало присутствіе въ ней жизни. Бросивъ шляпу и оттолкнувъ прислугу, Пустовцевъ схватилъ на руки бѣдную дѣвушку и понесъ въ гостиную. Онъ бережно сложилъ свою ношу на мягкое канапе, и стоя на колѣняхъ, старался привести Marie въ чувство всемъ, что подавала ему растерявшаяся прислуга. Но старанія его не такъ были успѣшны, какъ старанія Елены, которая хлопотала около матери; Соломонида Егоровна поднялась, и опираясь на руку дочери, вошла въ гостиную. Видъ безчувственной Marie, окруженной попеченіями Пустовцева, едва не сдѣлался причиною вторичнаго обморока мадамъ Небѣды. Къ счастію, этого не послѣдовало, и Соломонида Егоровна сама начала отдавать приказанія, нужныя въ такомъ случаѣ.

– Идите, сказалъ Пустовцевъ Соломонидѣ Егоровнѣ, къ Онисиму Сергеевичу, но старайтесь быть какъ можно покойнѣе, – иначе, все погибло!

Испуганная, она забыла всю слабость, оставшуюся отъ обморока, и поспѣшно пошла въ кабинетъ мужа, оставивъ Marie попеченіямъ Пустовцева и Елены. Дыханіе Marie становилось ровнѣе.

– Елена Онисимовна, сказалъ Пустовцевъ по французски, прикажите прислугѣ выдти вонъ. Мы должны остаться одни прошу васъ!

Елена сдѣлала знакъ, и прислуга медленно и осторожно вышла изъ гостиной.

– Затворите плотнѣе двери въ людскую и въ прихожую, продолжалъ Пустовцевъ.

Елена взглянула на него вопросительно.

– Затворите, говорю вамъ прошепталъ онъ нетерпѣливо.

Невольно повинуясь властному тону, Елена поспѣшила исполнить требованіе Пустовцева.

Между тѣмъ Marie начинала приходить въ себя. Она открыла глаза; но свѣтъ, ударившій прямо, заставилъ ее опять закрыть ихъ.

– Переставьте лампу на тотъ столъ! сказалъ Пустовцевъ Еленѣ, держа руку Marie.

Елена повиновалась.

– Кто здѣсь? слабо проговорила Marie.

– Я, Валеріанъ, другъ твой.

Несчастная дѣвушка взглянула испуганными очами, и порывисто поднявшись на диванѣ, судорожно вырвала руку изъ рукъ Пустовцева.

И Пустовцевъ….. Пустовцевъ… заплакалъ… Голова его упала на край дивана; глухія, но сильныя всхлипыванія колебали страдальческое ложе его жертвы…

Marie съ недовѣрчивостью и изумленіемъ глядѣла на Пустовцева, на этого гордаго, непреклоннаго человѣка. Онъ – всегда кощунственно смѣявшійся надъ всякимъ выраженіемъ внутренней боли человѣка, онъ – презрительно называвшій горькую слезу каплею пота, проступающаго изъ поръ глазныхъ; онъ – ни разу не погрустившій надъ горемъ человѣка, и всегда готовый гордо встрѣтить находящую бѣду, – онъ плачетъ!.. Съ какимъ-то дѣтскимъ любопытствомъ Marie протянула руку къ головѣ Пустовцева, и старалась приподнять ее, какбы желая увѣриться въ истинѣ скорби своего обольстителя и насладиться его слезами. Пустовцевъ схватилъ эту такъ знакомую ему руку, прижалъ ее къ пылающимъ устамъ своимъ обливая жгучими слезами. Грудь Marie волновалась сильнѣе предняго.

– Marie, сказалъ Пустовцевъ, простишь ли ты меня?

Она опять отдернула руку отъ устъ его.

– Marie! не проклинай хоть меня! Я преступникъ, но я у ногъ твоихъ: я виноватъ, но вѣдь любовь моя безумная привела меня къ тому. О, Marie, Marie! вспомни, и ты вѣдь меня любила!

Бѣдная дѣвушка упала на подушку и залилась слезами.

– Я не выйду отсюда, пока ты не назовешь меня тѣмъ сладкимъ именемъ, которое такъ часто слышалъ я изъ устъ твоихъ!.. Marie! Всю жизнь мою, всѣ думы мои отселѣ я посвящу тебѣ, и честь моя порукою, что я сдѣлаю тебя счастливою!

– Надолго ли? какъ громъ, раздался надъ годовой Пустовцева голосъ Онисима Сергеевича, который незамѣтно вошелъ въ гостиную съ рыдающей женой.

– На всю вѣчность! вскричалъ Пустовцевъ подъ вліяніемъ восторженнаго чувства.

– Ха, ха, ха, ха! Не велика же ваша вѣчность, если мы будемъ считать ее днями! сказалъ Небѣда, стоявшій ровно и какъ будто выросшій въ одну минуту.

– И мгновеніе счастья искупаетъ иногда годы страда"ій отвѵвчадъ Пустовцевъ, гордо смотря въ глаза Небѣдѣ.

– А если и мгновенье это отравлено болѣзнію неизлечимой?

– Любовь моя будетъ самымъ цѣлительнымъ лекарствомъ для вашей дочери.

– Вижу, батюшка, какъ оно цѣлительно! Уйди, Елена, сказалъ Онисимъ Сергеевичъ кротко: тебѣ стыдно быть тутъ. Уйди, другъ мой!

Елена, рыдая, вышла.

– Упреки въ сторону, Онисимъ Сергеевичъ, сказалъ Пустовцевъ, они ни къ чему не поведутъ. Что сдѣлано, того ужь не воротишь. Здѣсь, передъ вами, я винюсь въ преступленіи, и клянусь заслужить, если не любовь вашу, то по крайней мѣрѣ прощеніе себѣ. Честь вашей дочери давно уже принадлежитъ мнѣ; отъ васъ я прошу только руки ея, я увѣренъ, что вы не откажете мнѣ, хоть бы для того лишь, чтобъ покрыть безчестіе имени, драгоцѣннаго и мнѣ и вамъ… Соломонида Егоровна! обращаюсь къ вамъ, какъ къ матери….

– Ахъ, чтожь я могу сказать? едва проговорила, рыдая обезчещенная мать.

– Ничего! твердо произнесъ Онисимъ Сергеевичъ. По дѣламъ вору и мука! Мы, мы, матушка, одни съ тобой виноваты! Пустили волка….

– Папенька, подите ко мнѣ! громко и какъ-то рѣшительно сказала Marie.

Небѣда подошелъ къ ней колеблющимися шагами. Marie наклонила его къ себѣ и сказала что-то на ухо. Онисимъ Сергеевичъ ухватился за столъ и задрожалъ. Marie упала на подушку и закрыла себѣ лицо руками.

– Боже! сказалъ наконецъ Онисимъ Сергеевичъ. Вижу, вижу карающую десницу Твою!.. Валеріанъ Ильичъ, вы поступили подло, безчестно… но не мнѣ судить васъ. Есть Богъ отмститель злаго коварства и всякой неправды! Онъ воздаетъ вамъ за то горе, которымъ облили вы всю мою душу! Онъ заплатитъ вамъ за тотъ стыдъ, которымъ покрыли вы сѣдины мои! Она, – и отецъ указалъ на поруганную дочь, – она отдалась вамъ, не спросясь меня; возьмите жь ее, тоже не спрашиваясь меня! Когда въ преступной душѣ вашей скоплялся гнусный замыселъ, вы не просили моего благословенія, ибо преступнаго и гнуснаго не благословляютъ; не просите жь и теперь, ибо не поднимется рука моя благословить преступниковъ!..

Marie вскрикнула. Соломонида Егоровна бросилась къ ней со спиртомъ. Небѣда продолжалъ твердо и невозмутимо: