Легион Ада. Тень грядущего

Ксерат молчал. Его стебельчатые глаза были устремлены вниз, на город, на кипящую жизнь Друккарга. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

***

Игва-Инструктор по имени Шанду — комендант подготовительных лагерей, тот самый, чьё слово решало судьбу тысяч душ, — ждал у входа в зал, когда Совет разойдётся. Он не был Великим Игвой, но в иерархии пятен крови, из которой строилась власть Друккарга, его положение стояло выше многих: он владел ключами от камер.

— Вас ждут внизу, — сказал он Астериону, когда тот вышел. — В главном капище.

Астерион не удивился. Демонослужение было частью его расписания — как подъём, как спуск в нижние ярусы, как обход капища. Он не любил говорить о ритуалах, но не потому, что стыдился их: он не выносил того, что не поддавалось расчёту. А в ритуалах всегда оставался зазор, куда не проникал взгляд даже самого старого игвы.

***

Главное капище Друккарга, как и все капища шрастра, было выдолблено в цельной скале, но перед входом в него, на площади, вымощенной плитами из полосатых базальтов, возвышалось изваяние, о котором знали даже в Энрофе, — хотя там его описывали до неузнаваемости. Праигва верхом на раругге. Глаза игвы на этой статуе были выполнены из киноварно-красных камней величиной с двухэтажный дом, а тёмно-багровые глаза раругга — ещё во много раз больше. Изваяние возвышалось над Друккаргом, как маяк, толькоцвет у него был не спасительный, а предупреждающий.

Перед статуей, на площади, толпились тысячи. Игвы стояли не рядами, а кругами — концентрическими, всё более плотными к центру, где горел жертвенный огонь необычного цвета: лиловый, с фиолетовыми прожилками. Огонь этот не сжигал — он впитывал. Всё, что бросали в него — обрывки писем, клочья ткани, пластины с письменами, — таяло, не оставляя пепла, и в толпе от каждого поглощения пробегала дрожь: потребление было для игв священнодействием.

— Через три удара начнётся, — прошелестел какой-то старый игва у входа, и эти слова, переданные шёпотом, покатились по толпе, как волна.

Музыки в человеческом понимании здесь не было. Вместо неё звучали исполинские инструменты — трубы, изогнутые так, что их раструбы уходили в тьму над площадью, и барабаны, удары по которым производили не молотами, а биением собственных тел. Звук, который они издавали, был непрерывным, тянущимся, без мелодии — как гул земной коры, если бы она умела петь. Он давил не на уши — на позвонки.

Астерион вышел на возвышение у самого огня. Он не делал жестов, не поднимал конечностей. Он просто встал — и толпа замерла. Когда Верховный занимал место у огня, даже гул инструментов стихал, подчиняясь более древнему ритму — биению его сердца, которое, как знали все, управляло трубами города.

И начался танец.

Это был не танец людей — не то, что можно увидеть на площадях Энрофа, где тела двигаются, повинуясь музыке. Здесь музыка — если это слово вообще применимо к этому звуку — повиновалась танцу. Игвы двигались не по кругу, а по спирали, всё быстрее, всё плотнее, и их летательные перепонки, расправленные наполовину, создавали в воздухе потоки, в которых гасли и зажигались инфраогни. Центром этой воронки был Астерион — или, точнее, тот, кого игвы именовали «голосом без тела»: существо, которое не могло войти в Друккарг, но могло быть вызвано сюда дыханием сотен существ, объединённых одной волей.

— Принесите ему, — прозвучала мысль Астериона, и мысль эта была услышана.

Служки капища вынесли на площадь то, что игвы называли даром: пластины с письменами, обрывки переписки, куски одежды — всё, что имело связь с живыми людьми. Всё это было брошено в огонь, и огонь впитал это — и по толпе прокатился вздох, который у игв заменял человеческое «аминь».

Голос, призванный служением, ответил.

Он не звучал словами — он звучал знанием. Каждое существо в толпе ощутило разное: один почувствовал запах крови за тысячи километров отсюда, другой увидел город, которого не видел никогда, третий услышал голос человека, чью душу уже внесли в списки Сада. Голос Гагтунгра — а это был он, верховный покровитель, чьё имя игвы произносили только в капищах, — не говорил. Он позволял себя почувствовать. И этого было достаточно, чтобы тысячи тел задрожали в экстазе, который в Энрофе назвали бы беснованием.

Астерион стоял у огня неподвижно, но глаза его — стебельчатые, вращающиеся, — были открыты так широко, как они не открывались никогда. Он не плясал с толпой. Он вслушивался. И толпа знала: Верховный не слушает инструменты и не слушает огонь — он слушает то, что для остальных недоступно, то, что требует особого состояния, хохха.

Хохха — сатанинское восхищение, когда душа игвы, отделившись от карроха, вступает в прямое общение с высшими демоническими силами не во сне, не в трансе, а при полной ясности сознания. Это была высшая форма молитвы и высшая форма познания. И сейчас, стоя у лилового огня, глядя в ту точку тьмы, где обитал голос, Астерион входил в хохха.

Толпа не видела этого. Толпа чувствовала: в центре воронки воздух стал плотным, как вода, и в этой воде утонул гул инструментов, и осталась только одна мысль, прожигающая всех насквозь:

«Скоро. Сроки сокращены».

И Астерион, выходя из восхищения, почувствовал нечто, чего не чувствовал никогда: дрожь в собственных стебельчатых глазах. Не физическую. Ту, что бывает, когда впервые понимаешь, что ответ на твой вопрос тебе не понравится, — даже если ты не знал вопроса.

***

На следующий цикл, после обряда, Астерион спустился в нижние ярусы. Он делал это редко — раз в несколько циклов, когда хотел убедиться, что город живёт не только его волей, но и собственным дыханием. Стража расступалась перед ним молча, раругги у входов прижимали головы к камню, и даже Чтицы Росы, которые не кланялись никому, разворачивали свои щупальца в знак внимания.

Нижние ярусы были устроены просто: уровень за уровнем, залы разработок, пещеры переработки. Здесь, в окружении труб, из которых сочилась тяжёлая красная влага, трудились игвы, чьи тела были покрыты налётом инфраросы. Они не поднимали глаз, когда Астерион проходил мимо, но он знал: они чувствуют его присутствие так же, как чувствуют дрожь стен, когда в город вползает Жругр. Для них он был не гостем, а законом.

В самом низу, в пещерах, о которых знали только Великие Игвы, находилось место, которое Чтицы Росы называли «кухней гавваха». Здесь красная роса — уже не та, что текла по трубам верхних ярусов, а густая, тёмная, почти чёрная — ферментировалась в огромных чанах, опутанных письменами. Игвы-переработчики, лица которых были скрыты под слоем запёкшейся росы, помешивали эту субстанцию шестью пальцами, повторяя при этом что-то неразборчивое — вероятно, старые формулы, дошедшие из времён, когда Друккарг ещё строился.

Астерион остановился у одного из чанов и долго смотрел на тёмную жидкость. Она дрожала — не от движения, а от чего-то более глубокого: в ней, как в живом теле, пульсировала жизнь. И Астерион знал, что эта жизнь — та самая, которую он собирал с поверхности: страх студента, сдающего экзамен, боль старухи в пустой квартире, ярость водителя в пробке, тоска бухгалтера над отчётом. Вся она стекалась сюда, в Друккарг, и превращалась в пищу.

— Сколько ещё, — спросил он негромко, ни к кому не обращаясь.

Из тени выступила Чтица Росы — древняя, сморщенная, с глазами, почти полностью затянутыми багровой мутью. Она носила на шее ожерелье из засохших капель росы и говорила так, как говорят с очень далёким прошлым.

— Хватит на дважды по двести циклов, Верховный. Но рост замедляется. Люди привыкают к страху так же, как привыкают к боли. Нужно, чтобы они боялись по-новому, — иначе они перестанут быть урожаем.

— Они будут бояться, — сказал Астерион, и Чтица Росы услышала в его голосе то, что заставило её щупальца сжаться: не обещание, а приказ.

***

В тот же цикл, немного позже, Ксерат нашёл Астериона в архивном зале. Это была самая обширная часть капища: тысячи ниш, тысячи пластин, тысячи письмен, записанных красной росой и высушенных до состояния глянцевых раковин. Здесь хранилась память Друккарга — всё, что игвы считали нужным помнить, и всё, что они хотели забыть, но не могли уничтожить, потому что уничтожение было тоже формой памяти.

— Верховный, — начал Ксерат, — я провёл дополнительный анализ по кандидату 47. Мы можем ускорить его обработку.

— Зачем?

— Сорок седьмой — особый случай. Его кармические узлы переплетены необычно сложно. Дочь — лишь верхний узел. Ниже — пациенты, знакомые, сослуживцы. Если мы внедрим его правильно, цепь распространения начнётся быстрее, чем по стандартному протоколу.

Астерион подумал.

— Делайте. Но не форсируйте природу. Душа, сломанная слишком быстро, опасна: она может не удержать форму и рассыпаться при первом же вторжении в живого. Мы уже теряли такие.

— Знаю, Верховный. Вакансия «одиннадцать-шесть» заполнена.

— Вакансия?

Ксерат открыл одну из ниш. Внутри, на полке, лежала пластина с письменами, покрытая трещинами — старая, многоцикловая, пережившая не одну перестройку капища. Ксерат поднёс её к свету инфраогня.

— Это не я составлял. Это — из времён твоего предшественника. «Двенадцать душ, внедрённых в Сумеречный Сад до начала операции. Одна из них разрушилась при контакте. Одиннадцать остались. Вакансия одиннадцать-шесть». Под этой записью — резолюция, которую я не решился прочесть вслух.

Астерион молчал. Ксерат держал пластину так, чтобы письмена не читались, но Верховному не нужно было читать: он помнил эти времена. Он сам был тогда молодым Игвой-Исследователем.

— Государь, — сказал он после долгой паузы, — что мы скажем Совету?

— Мы скажем им то, что они хотят слышать: план выполняется, сроки сокращены, жатва близка. А вопрос о том, почему сквозь «кухню гавваха» прошло больше душ, чем записано в отчётах, мы оставим Совету на тот час, когда им уже будет поздно спрашивать.

Ксерат склонил голову и тихо вышел, оставив Астериона перед нишей, в которой лежали пластины с записями о душах, что были внедрены до начала операции и о которых Совет никогда не узнает.

Астерион протянул руку и погладил пластину — так, как гладят вещь, которую не решаешься выбросить.

— Одиннадцать, — повторил он вслух. — Одиннадцать остались. Хватит.

***

Город гудел тихо, ровно, как дышит огромный зверь во сне. Астерион любил этот гул — не за музыку, которой здесь не было, а за порядок. В каждом звуке шрастра слышалось одно: подчинённость. Трубы пульсировали ровно, подъёмники ходили без задержек, караваны уходили и возвращались по расписанию. Жизнь, отлаженная до последнего стебельчатого глаза.

Но в этот вечер — если к вечеру можно причислить тот период цикла, когда инфраогни капища начинали мерцать более тускло, — в городе произошло событие, которого Астерион не ждал.

Началось всё с дрожи. Мелкой, неощутимой для большинства игв, но отчётливой для Верховного: стены верхних ярусов задрожали, как дрожат стены здания, когда по соседней улице проходит тяжёлая техника. Трубы с шаввой издали короткий свист — клапаны сработали от перепада давления.

Ксерат, уже покинувший смотровую площадку, вернулся почти бегом — настолько быстро, что его летательные перепонки, сложенные вдоль тела, затрепетали, как паруса.

— Верховный! Аналитические центры фиксируют... мы не можем определить источник...

Астерион не ответил. Он стоял неподвижно, глядя не на город, а в ту точку пространства над Друккаргом, где багровая мгла была особенно плотной. Его стебельчатые глаза вращались медленно, сканируя невидимые частоты.

— Он здесь, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, как заклинание.

— Кто?

Астерион не ответил. Он опустился на одно колено — первый раз за сто сорок три цикла правления он опустился на одно колено, не получив приказа сверху. Глаза его были устремлены в ту точку тьмы, где дрожь сгустилась в нечто осязаемое.

И тогда игвы верхних ярусов увидели то, что потом долго не могли описать: из тьмы, что висела над Друккаргом, медленно, как тень, опускающаяся на дно океана, выплыла гигантская масса. Она не имела чётких очертаний — только движение: смутные мускулы, перекатывающиеся под полупрозрачной кожей, длинные отростки, пробующие пространство, и глаза — огромные, тёмные, без дна, расположенные так, что казалось, будто они видят всё сразу и не видят ничего.

Это был Жругр. Уицраор России. Демон великодержавия, который редко покидал свои глубинные пещеры под цитаделью, где впитывал шавву, но который сейчас, по необъяснимой причине, поднялся в верхние ярусы Друккарга.

Игвы замерли. Никто не смел шевельнуться. Даже Ксерат, обычно невозмутимый, отступил к стене, сжавшись так, что его перепонки полностью обхватили тело.

Жругр медленно прошёл сквозь зал — сквозь него, как проходят сквозь туман, не задев ни одного камня, но оставив после себя холод, от которого у игв ломило суставы. Он не остановился перед Астерионом. Он лишь на миг задержался, склонившись к нему — так, чтобы его дыхание, если у этого существа есть дыхание, коснулось стебельчатых глаз Верховного.

И прошелестел — не голосом, а мыслью, которая прозвучала в головах всех присутствующих одинаково:

«Проголодался. По-настоящему. Скоро накормят».

А потом тьма поднялась ввысь, в багровую мглу, и исчезла, оставив Друккарг в тишине, которая была тяжелее любого крика.

Ксерат повернулся к Астериону. Его стебельчатые глаза вращались с необычной скоростью — так, как они вращались только в моменты предельного напряжения.

— Верховный... что это было?

Астерион медленно поднялся с колена. Он не смотрел на Ксерата. Он смотрел в ту точку, где исчез Жругр, и на лице его — если можно так назвать цилиндрическую голову — застыло выражение, которого Ксерат никогда не видел прежде.

— Это было предупреждение, — сказал он наконец. — Или обещание.

Он замолчал на мгновение, а потом добавил, тихо, так тихо, что Ксерат едва расслышал:

— Жругр никогда не поднимается в верхние ярусы. Никогда. За сто сорок три цикла — ни разу.

— Но сегодня...

— Да. Сегодня. Когда окончатся наши сроки. Когда час наступит. Тогда — узнаем.

Астерион развернулся и направился к выходу из зала, оставив Ксерата одного перед панорамой города. Снизу, из недр Друккарга, доносился прежний гул — ровный, жужжащий, дисциплинированный.

Но в этом гуле уже слышалось нечто новое. Как будто сам город, провожая взглядом своего хозяина, прислушивался к чему-то, что двигалось к нему от края мира, — к чему-то, что уже учуяло запах настоящей, по-настоящему большой крови.

И игвам, стоявшим на верхних ярусах, вдруг показалось, что багровая мгла над Друккаргом стала на один оттенок темнее, чем была прежде.