МОСКОВСКИЕ СУМЕРКИ

Лиза, надо отдать ей должное, слушала. Она слушала про пингвинов, про холодный мозг, про ответственность за двоих, и в глубине души, между прочим, её даже что-то трогало — ну, сам факт, что он переживает, хотя и по-дурацки. Но поскольку момент был вечерний, парм было много, а пломбир таял, она решила, что хватит торжества логики, и пора пустить в ход тяжёлую артиллерию.

Серега, надо отдать ему должное, был настойчив. Его брови сходились на переносице, как два упрямых хомяка, готовящихся к зимней спячке и не поделивших последнее зёрнышко; а голос становился всё более категоричным, словно он зачитывал вслух инструкцию к микроволновке, нарушение пунктов которой каралось немедленной смертью. Лиза же, понимая, что сейчас начнётся священная битва логики (Серегиной, железобетонной, как стена плача) против эмоций (своих, текучих, как ртуть, и таких же опасных), решила прибегнуть к проверенному, но редко используемому оружию.

Она легонько толкнула его в плечо, озорно прищурилась и, глядя прямо в его расширяющиеся от предвкушения очередного раунда спора зрачки, произнесла с самым невинным видом, на который только была способна:

— Сереженька, миленький, не спорь со мной. Я ведьма!

Она ожидала смеха. Она ожидала, что он закатит глаза и скажет что-то вроде: «А я тогда Гарри Поттер, и моё заклинание сейчас заставит тебя замолчать поцелуем». Но вселенная, которая, как известно, питается человеческими ожиданиями и переваривает их в нечто совершенно непредсказуемое, решила иначе. Именно в этот момент, как по чьему-то злому замыслу — или, возможно, по замыслу самой Лизы, она всегда была склонна к драматизму и, чего уж греха таить, немного к показухе, — произошло нечто странное.

Один за другим, словно перепуганные светлячки, фонари на аллее начали гаснуть. Не просто мигать, не просто тускнеть, отчаянно борясь с надвигающейся темнотой, как это обычно бывает при перепадах напряжения. Они исчезали. С тихим, извиняющимся шипением, словно кто-то задувал свечи на огромном торте. Один, второй, третий… Аллея, только что залитая мягким жёлтым светом, погружалась в бархатную, пугающую темноту, словно кто-то невидимый, огромный и очень капризный выключал свет по всей улице, ворча себе под нос.

Лиза успела увидеть, как лицо Сереги, только что горделивое и уверенное в своей правоте по пельменному вопросу, превратилось в маску чистого, незамутнённого ужаса. Глаза его, казалось, вылезли из орбит настолько, что могли бы служить компасом для заблудившихся кротов; а губы растянулись в беззвучном крике, достойном лучшей сцены из хоррора, который снимают за три копейки, но с большой душой. Он посмотрел на неё, потом на почерневшие, словно обугленные, столбы фонарей, потом снова на неё. В его голове, вероятно, с треском ломались все известные ему законы физики, а учебник по ОБЖ самоликвидировался, не выдержав нагрузки.

— Лиза… — выдохнул он, и голос его был таким тонким, словно он вдохнул всю темноту парка и она превратилась в панику, сгустившуюся в его лёгких. — Ты… Ты серьёзно?

Лиза лишь улыбнулась. По спине пробежал холодок, но это был не тот холодок, от которого стынет кровь и хочется бежать в ближайшее отделение полиции. Это был холод предвкушения. Шелест листвы вокруг внезапно показался ей шёпотом древних лесов, осуждающих Серегину настойчивость и его полное неумение признавать женскую правоту; а тени стали глубже и загадочнее, словно готовые поглотить нечто большее, чем просто парковую аллею. Например, Серегино самомнение.

— А разве я шучу? — промурлыкала она, делая шаг к нему. Её каблучки тихо цокали по мокрому асфальту, и каждый звук казался в этой тишине оглушительным, подчёркивая нарастающее напряжение, словно удары барабана перед казнью.

Серега не стал даже пытаться понять, шутит она или нет. Его инстинкт самосохранения, видимо, был гораздо более развит, чем его умение вести споры о пельменях. Он издал какой-то непонятный звук, похожий на сдавленный вопль перепуганной чайки, которой только что вручили вместо рыбы камень, завёрнутый в газету с прогнозом погоды, — и рванул.

И вот тут-то и началась настоящая комедия ужасов. Серега бежал так, словно за ним гналась стая голодных зомби, а в руках у него была последняя в мире упаковка любимых чипсов (конечно же, хрустящих, от которых невозможно оторваться, даже если тебе угрожает нечистая сила). Он спотыкался о корни деревьев, которые, казалось, специально вылезали из земли, чтобы поучаствовать в этом аттракционе; врезался в пышные кусты сирени; отскакивал от стволов, как резиновый мячик, но не останавливался. Его силуэт мелькал в редких проблесках уличного света, который теперь, казалось, включался по какой-то зловещей, случайной схеме, и каждый раз, когда он спотыкался, казалось, что его вот-вот поглотит темнота, словно она сама протягивала к нему свои холодные, шершавые лапы.

Лиза осталась стоять на аллее. Сердце её колотилось не от страха, а от какого-то дикого, первобытного веселья. Она слышала, как удаляется топот его ног, как он сбивает шляпки грибов (за что, наверное, потом придётся отвечать перед лешими) и, кажется, даже натыкается на чью-то забытую кем-то скамейку, которую, вероятно, тоже следовало считать виновной в происходящем.

«Ну и убегай, трусишка серенький, — подумала она, глядя, как его фигура окончательно растворяется в темноте, и в этот момент её глаза сверкнули зеленовато-фосфорным светом, словно два маленьких маячка в наступающем мраке. — Зато теперь ты точно знаешь, с кем не стоит спорить. Особенно о мороженом».

Последний фонарь за её спиной погас окончательно, издав напоследок жалобный, почти человеческий вздох. Аллея полностью погрузилась во мрак. Но Лизе казалось, что она видит всё: как тени сгущаются, как ветви деревьев изгибаются в причудливые фигуры, похожие на танцующие скелеты, и слышит тихий, довольный смех, который, казалось, раздавался отовсюду — из-под пеньков, из-за кустов, из глубины её собственной души.

Серега, наверное, добежал до оживлённой улицы, переводя дух и причитая что-то про «подружку-психопатку», которая явно пересмотрела фильмов ужасов и, что хуже, поверила в них. Он, трепеща, поклялся себе никогда больше не спорить с Лизой, особенно по поводу мороженого, пельменей и всего, что имеет хотя бы отдалённое отношение к загробному миру. А Лиза? Лиза просто пошла дальше по своей тёмной, теперь уже по-настоящему волшебной аллее, в свете луны, которая, к слову, выкатилась на небо с виноватым видом, словно опоздала на собственное представление. Она чувствовала, как пробуждается в ней что-то древнее и могущественное. И она знала, что теперь её прогулки по парку станут гораздо, гораздо интереснее. Особенно когда рядом не будет того, кто осмелится с ней спорить. Ведь иногда, чтобы разбудить в себе настоящую магию, достаточно всего лишь пары погасших фонарей и одного очень испуганного парня.

Она шла по аллее, и тишина после убежавшего Сереги была такой полной и звонкой, что Лиза впервые за вечер услышала себя саму. Слышала, как хрустит под ногами щебень, как собственная коса шуршит по куртке, как сердце ещё достукивает остатки того первобытного веселья — а где-то рядом, под тем самым ритмом, будто подложка, бился ещё один пульс. Более низкий. Более древний. Такой, какой, наверное, чувствуешь, если положить ладонь на землю там, где под асфальтом тянется то ли корень, то ли кабель, то ли спина огромного чего-то, что давно научилось быть частью города.

— Это же я, — сказала Лиза вслух и сама удивилась своему голосу. — Я это сделала. Наверное. Или это совпадение?

Она подняла ладонь, разжала пальцы и посмотрела на них. Ничего особенного: обычные руки с обычным лаком, который облупился на одном ногте ещё в четверг. Но в кончиках пальцев, в самых-самых подушечках, всё ещё жило то самое лёгкое покалывание, вроде бы от электричества, а вроде бы от чего-то, что электричеству только в бабушки записалось.

— Ладно, — решила она, убирая руки в карманы, чтобы не искать приключений раньше времени. — Допустим, фонари — случайность. Допустим, вороны, которые на меня смотрели утром, — просто вороны. Допустим, сон про чертёжные улицы — сон. Но если это не случайности, а что-то другое… — она зажмурилась и прошептала: — То я даже не знаю, что мне делать.

И тут же, как по команде, её осенило: а никто и не требует, чтобы она знала. Из темноты, из-за кустов, из-под пеньков до неё вдруг донёсся тот же тихий, довольный смех, что и раньше, — но теперь он звучал иначе. Не издевательски, а скорее подбадривающе: мол, «вижу, девочка начинает понимать, что понимать сразу и не обязательно». Лиза улыбнулась этому смеху, как старому знакомому, и пошла дальше, в глубину парка, туда, где дорожки ветвятся, где пруды блестят в лунномсвете, где никто не мешает.

Парк к этому часу почти опустел. Где-то далеко лаяла собака, где-то хлопнула калитка; по главной аллее прошёл запоздалый мужчина с собакой, но и он свернул на освещённую улицу, подальше от тёмной глубины. Лиза осталась одна, и одиночество это было не пустым, а как будто населённым: ей казалось, что за ней кто-то наблюдает из-за каждого ствола, но не зло, а с той терпеливой пристальностью, с какой садовник наблюдает за рассадой, которая должна взойти со дня на день.

На повороте тропинка сузилась, спустилась к пруду, и Лиза вышла на старую деревянную площадку, где летом продавали квас, а зимой — ничего, потому что зимой тут дуло. Пруд лежал перед ней чёрный и гладкий, как хорошо протёртый стол, и в его глубине, сквозь рябь, жило отражение луны — одно, чуть вздрагивающее, словно луна ныряла и выныривала, проверяя, не утонул ли кто.

Лиза подошла к перилам и замерла, глядя в воду.

В отражении, на самом краю площадки, чуть левее того места, где стояла она сама, вдруг замаячил другой силуэт. Не её. Ровный, спокойный силуэт женщины в длинной юбке, стоящей на воде — на самой глади, не ныряя. Лиза моргнула, и силуэт исчез, оставив только лягушку, которая деловито пересекла пруд и нырнула с характерным шлепком.

— Приснится же, — сказала Лиза воде, но голос её прозвучал неуверенно.

Она постояла ещё немного, вслушиваясь в себя. Покалывание в пальцах не утихало — наоборот, рядом с водой оно стало настойчивее, как будто что-то во всём этом городе, во всей этой влажной весенней ночи отвечало ей на какую-то ещё не сказанную просьбу. Лиза не знала, о чём просит, но ей вдруг стало не страшно быть собой — полноватой, с облупленным лаком, с вечной своей неуверенностью. Что-то в этой тёмной воде, в этом пустом парке, в этих погасших по её слову фонарях подсказывало ей, что быть собой — это только начало, и что дальше будет, мягко говоря, любопытно.

— Ладно, — сказала она пруду, как договариваешься с трудным, но честным собеседником. — Значит, будем разбираться. По порядку.

С этими словами она развернулась и пошла обратно по тропинке, к выходу из парка. Вода за спиной не возмутилась, и только через минуту из чёрной глади, без единого всплеска, поднялась тонкая светлая дорожка — та самая, которая появляется, когда по воде идёт тот, кого вода знает, — но Лиза её уже не видела.

Тропинка вывела её на боковую аллею, которая, петляя между стволами, вела к самым воротам. Здесь было светлее: фонари горели, хотя и с каким-то утомлённым видом, будто уже насмотрелись на этот день. Лиза шла, опустив голову, перебирая в памяти то одно, то другое, когда впереди, футах в десяти, она заметила, что дорожку ей перегородили.

Два кота. Один чёрный, круглый, как письмо «О», с белыми перчатками на всех четырёх лапах; второй серый, полосатый, тощий, с ободранным ухом и глазами цвета старого пива. Они сидели посередине тропинки, лицом к Лизе, и смотрели на неё с таким видом, с каким смотрят на человека, которого ждали, но при этом не слишком удивлены, что он пришёл.

Лиза остановилась. Коты переглянулись. Чёрный, как будто бы старший, медленно поднял переднюю лапу в перчатке, посмотрел на неё, потом на Лизу — и так же медленно, церемонно, как на приёме, отступил влево, на газон. Серый, помедлив, чуть склонил голову — совсем чуть-чуть, едва заметно — и отступил вправо. Дорога очистилась.

Сердце у Лизы ёкнуло. Никогда ещё ей не уступали дорогу коты. Собаки — да, бывало, по глупости. А коты — это совсем другое. Коты не уступают дорогу никому. Коты либо сидят, где хотят, либо исчезают, когда им надоело, но чтобы коты вот так, вдвоём, на полном серьёзе — разошлись в стороны и дали пройти человеку, да ещё той самой дорогой, по которой он шёл…

— Спасибо, — сказала Лиза, сама не зная, зачем, и прошла между ними.

Чёрный кот, когда она проходила мимо, коротко мурлыкнул — не угрозой, а так, чем-то вроде «смотри у нас, девочка, но пока можешь идти». Серый промолчал, только проводил её взглядом до самых кустов.

Лиза обернулась на повороте аллеи: коты стояли на прежних местах — чёрный на газоне слева, серый справа, — как пара часовых, и смотрели ей вслед. Потом, словно решив, что пост выполнен, разом, без сговора, развернулись и растворились в темноте.

«Интересно, — подумала Лиза, — коты вообще-то бывают таких… понимающих?» Раньше она бы списала это на совпадение и на свою разыгранную фантазию, но в этот вечер совпадения кончились ещё тогда, когда погас первый фонарь. Она чувствовала, что этот город, вся эта влажная весенняя ночь, начинают обращаться с ней иначе — не как с равнодушной жительницей, которой всё равно, а как с кем-то, кто, возможно, стоит того, чтобы коты вставали и уступали дорогу.

У самого выхода из парка, прямо под фонарём, который — что было совершенно неслыханной дерзостью — горел и даже не мигал, на скамейке сидел пожилой мужчина и кормил голубей батоном. Голуби, надо сказать, относились к его щедрости с прохладцей: они уже наелись, но из вежливости клевали.

— Здорово, девонька, — сказал дед, не оборачиваясь. — Шуму вы тут наделали. Спишь, спишь, а тут тебе свет по всему району вырубило.

— Извините, — автоматически ответила Лиза и замерла. С какой стати она извиняется перед незнакомым дедом за отключение света, которое произошло само по себе?

— Да ничего, — дед отмахнулся, — я всё понимаю. У меня тоже бабка была — как скандал затеет, так у соседей телевизоры выключались. Святой была женщиной, но с характером, каких сейчас не делают. Ты, главное, не пугайся. Силёнок много — это не беда. Беда, когда они в неправильную сторону текут.

Лиза хотела спросить, что он имеет в виду, но дед вдруг причмокнул голубям, докормил их последним куском и, не спеша, устроился на скамейке поудобнее, стряхнув с колен крошки, как будто собирался вести долгий и неторопливый разговор.

— Куда ж они, говорю, текут-то, — продолжал он, не глядя на неё, а глядя куда-то в темноту аллеи, туда, куда недавно убежал Серега. — Силёнки-то. Ты, поди, думаешь, я про тебя, про фонари. А я про всех вообще. Каждому, кто просыпается, — а ты, девонька, сегодня, кажись, проснулась, по глазам вижу, — каждому такому надо помнить одно: сила сама по себе — как вода в реке. Вода в реке сама по себе не плоха и не хороша, она просто течёт. А вот куда её пустить — то уже решают берега. Пустишь в правильное русло — напоит сады. Пустишь в неправильное — размоет всё, что берегла.

Он пошевелил бровями, как будто припоминая что-то своё, давнее.

— У меня бабка-то, царствие ей небесное, — а она была, между прочим, из таких же, как ты, беспокойных, только в своё время, когда за такие штуки и слов таких не знали, — так вот, бабка моя всегда говорила: «Сосиски — и те нельзя есть не с той стороны». Это она, понятное дело, шутила. А всерьёз говорила: «Сила не в том, чтобы мочь, а в том, чтобы знать, когда не надо». Вот и тебе так же советую. Помочь с мочой — не беда, помочь с надо — вот это уже наука. Но и это, — дед поднял палец, — не навсегда. Времени у тебя, по моим прикидкам, пока хватает. Ты поспешай, да не торопись. Понял?

Лиза поняла, разумеется, не всё. Но даже то, что поняла, ошеломляло: этот дед, сидящий на скамейке под тем самым фонарём, что «дерзостно горел», знал про неё больше, чем она сама сообщила за весь вечер. Он говорил о её силе, о её бабушке (у которой, между прочим, действительно была «та самая» шкатулка), о течении, в которое она, похоже, попала.

— Вы… — начала она и запнулась. — А вы кто такой, что вам известно?

— Я? — дед добродушно хмыкнул, отряхивая с ладоней последние крошки батона. — Да кто я такой, девонька. Сторож я. На парк я тут, на голубей, на всю эту тихульку гляжу. Давно гляжу. — Он почесал подбородок и добавил уже тише: — И за порядком тем, что ты почуяла, тоже, выходит, поглядываю. Не пугайся, не в обиду. От таких, как ты, я не то чтобы отворачиваюсь, а примечаю. Как же иначе-то.

— Значит, вы видели… фонари? — спросила Лиза, не веря себе до конца.

— И фонари видел, и котов твоих всяко знаю, — дед усмехнулся. — Они, правда, здесь не первый год. Ты им глянулась. Это, девонька, хороший знак. Коты плохому не уступают дорогу, они его либо обходят, либо ждут, пока рассосётся. А тебе — уступили. Запомни это. И что я про реку сказал — запомни тоже. Силёнок много — это не беда. Беда, когда они в неправильную сторону текут.

Он повторил эти слова так, будто в первый раз, так, что Лиза поняла: первое «дедко» было как бы вскользь, а это — уже как завещание.

Прежде чем Лиза успела спросить что-то ещё, дед вдруг поднялся, отдал голубям остатки батона и ушёл в темноту аллеи, не прощаясь, — спокойно, без спешки, словно его ждали дела поважнее, чем объяснения случайным прохожим.

Лиза посмотрела ему вслед, пожала плечами и пошла домой, решив, что сегодняшний день и без того достаточно странный, чтобы добавлять в него ещё и загадочных стариков, раздающих советы голубям. Но слова деда не уходили из головы.