Золотая роза Монсегюра

— Последняя из семи, — повторил Себастьян. — Жемчужная роза. Ещё одна.

— Адам знал, где она, — сказала Элиана. — И не выдал. Умер, но не выдал.

Они стояли на ветру среди замолкших ульев, и две розы — золотая и синяя — лежали в ладонях Себастьяна, тёплые, как два спасённых сердца.

— Значит, нам нужно на Мон-Ванту, — сказал он. — К хранителю Долины.

— И нужно успеть раньше Жерома, — добавила Элиана. — Потому что, если он тоже услышал про бочонок мёда, он будет здесь раньше нас.

Она была права. Они должны были оставить деревню до того, как след приведёт Жерома сюда. И они должны были найти жемчужную розу до того, как он найдёт их.

— Поехали, — сказал Себастьян, пряча обе розы на груди. — Нас ждёт гора.

И они, оставив пустые ульи и пасеку, двинулись на юг — к Мон-Ванту, к последней из семи роз, к решающей битве.

Мон-Ванту выросла перед ними на третий день пути — огромная белая гора, возвышавшаяся над долиной, как страж на рубеже мира. Снежные вершины ловили солнечный свет, и в его лучах гора казалась не каменной громадой, а живым существом, дышащим ветром.

— Хранитель Долины ждёт у подножия, — сказала Элиана, сверяясь с картой Мартена. — По словам Адама, это место называется Ла-Боль. Там есть старая башня — всё, что осталось от рыцарского гнезда, разорённого лет сто назад.

Дорога к Ла-Боль шла по крутым склонам, среди низкорослых дубов и колючего кустарника. К вечеру они, уставшие и продрогшие, увидели впереди тёмный силуэт башни — сложенной из дикого камня, с обломанным верхом, похожей на старый палец, угрожающий небу.

У подножия башни, у маленькой часовни с почерневшей от времени дверью, их ждал человек.

Он был сухопарым, седым, одетым в простую крестьянскую одежду, но держался с таким достоинством, словно до сих пор носил рыцарский плащ. Он стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел, как они спешиваются.

— Вы пришли, — сказал он, и голос его был низким и спокойным. — Я ждал вас. Не знал ваших имён, но знал, что вы придёте. Роза сказала мне.

Себастьян остановился перед ним.

— Вы — хранитель Долины?

— Меня зовут Гуго де Ла-Боль, — ответил старик. — И да, я — хранитель. Последний из тех, кто ещё жив из семи, кроме Жерома.

— Последний? — переспросила Элиана.

— Жером уничтожил пятерых, — сказал Гуго. — У него, по моим подсчётам, уже четыре розы. Красная, белая, зелёная и жемчужная... нет, жемчужную он ещё не достал. Она здесь, у меня. Но остальных — красную, белую, зелёную — он забрал. Осталось только четыре: моя жемчужная и три, что у вас с собой.

— У нас только две, — сказал Себастьян. — Золотая моей матери и синяя Адама.

— Значит, чёрную ты тоже носишь? — Гуго посмотрел ему прямо в глаза. — Хранитель с чёрной розой, сын хранителя, вставший на путь войны. У тебя на поясе лежит медальон твоего отца.

Себастьян кивнул.

— Тогда у нас четыре, — сказал Гуго. — Золотая, синяя, чёрная и жемчужная. Против четырёх у Жерома. Игра почти ровная.

Он повернулся и направился к часовне, жестом приглашая их следовать за ним.

Внутри часовни было сумрачно, но тепло — в каменном углублении горел небольшой огонь, а на полу был разостлан плотный половик. Гуго предложил им сесть, сам уселся напротив и долго смотрел на них, словно изучая.

— Я знаю, кто вы, — сказал он наконец. — Ты — Себастьян де Монфор. Ты был инквизитором. Ты судил еретиков. Ты пришёл в Монсегюр, чтобы судить ту, что едет с тобой, — и вместо этого влюбился в неё.

Себастьян почувствовал, как краска заливает лицо. Но старик продолжал:

— Это не упрёк, сын мой. Хранители судят не по одежде, а по крови и поступкам. Ты прошёл путь от палача до защитника — за это тебе честь. А та, что едет с тобой, — дочь Изабеллы. Она видит прошлое. Она помнит. Она — живой архив нашего братства.

— Вы много знаете, — сказала Элиана.

— Долгая жизнь и семейные архивы, — усмехнулся Гуго. — К тому же роза — она поёт мне о том, кто приближается. Вот ты, — он обратился к Себастьяну, — ты не знаешь, зачем носишь две розы. Золотую — помнишь, от матери. Чёрную — только сегодня получил от отца. Но ты не знаешь, что они значат. Хочешь узнать?

— Да, — сказал Себастьян.

— Золотая роза — та, что хранит память о жизни. О том, как растёт хлеб, как текут реки, как шепчутся травы. Она — роза жизни. Чёрная — та, что помнит смерть. Как гаснут огни, как умирают надежды, как входит тьма. Она — роза смерти. Хранитель, владеющий обеими, видит обе стороны мира: и свет, и тьму. Это делает его либо мудрецом, либо безумцем. Ты сам выберешь, кем будешь.

Он помолчал и добавил тише:

— А то, что две розы оказались у одного человека в один день, — это не случайность. Это примета. Значит, время пришло.

— Время чего? — спросил Себастьян.

— Время собрать все семь, — ответил Гуго. — Или уничтожить их. Потому что, если они останутся разбросанными, Жером соберёт их по одной, и мир будет гореть. А если их собрать в руках тех, кто клялся хранить, — мир может спастись. Выбор за тобой, сын мой. Ты — хранитель двух роз. Ты — тот, кто решит.

Он поднялся, подошёл к алтарю, открыл маленькую нишу и достал оттуда медальон — простой, старый, с жемчужной розой, переливающейся в полумраке мягким светом.

— Возьми, — сказал он, протягивая его Себастьяну. — Моя роза, жемчужная, — роза верности. Она была со мной шестьдесят лет. Теперь она твоя. Возьми её и исполни свой долг.

Себастьян взял медальон. Холод металла, а затем — тепло, живое, как дыхание. Три розы теперь лежали на его груди: золотая, синяя, жемчужная. И четвёртая, чёрная, — у пояса.

— Спасибо, Гуго, — сказал он.

— Не благодари, — ответил старик. — Теперь ступай. Жером не должен узнать, что ты здесь. Он охотится за тобой, ты для него — главная цель. Через неделю будет казнь твоего отца в Париже — если верить его планам. Он будет ждать тебя там.

— Я буду там, — сказал Себастьян. — И я выиграю.

— Надеюсь, — Гуго посмотрел на него с той смесью надежды и сомнения, которую Себастьян уже научился узнавать у старых хранителей. — Но помни: роза не прощает медлительности. И она не прощает ошибок.

Они покинули Ла-Боль на рассвете. Гуго стоял у часовни, глядя им вслед, и в его руке, на прощание, мелькнул маленький предмет — зеркальце, в котором, говорят, старые хранители видели тех, кто приближается к их границам.

— Он не сказал нам всего, — сказал Себастьян, когда башня скрылась за поворотом.

— Хранители никогда не говорят всего, — ответила Элиана. — Это их способ защищать и себя, и нас.

Они ехали молча. Впереди был Париж. Впереди был Жером. Впереди была битва, которую они должны были выиграть — или погибнуть.

Но рядом с ним ехала она, и от этого знания у Себастьяна было лёгче на душе, чем от любых роз, любых пророчеств и любых карт.

— Элиана, — сказал он, когда они выехали на дорогу.

— Да?

Он хотел сказать что-то важное — то, что давно просилось наружу. Но слова не шли. Вместо них он сказал то, что было проще и честнее:

— Спасибо, что ты рядом.

Она улыбнулась — той улыбкой, от которой у него тёплело сердце.

— Всегда пожалуйста, — ответила она. — До конца.

И они поскакали на север, к Парижу, где их ждал бой, который должен был определить судьбу семи роз — и их самих.

Дорога на север была длинной, и осенние дожди сделали её тяжёлой. Но теперь, когда в седельной сумке лежали не две, а три розы, а четвёртая висела на поясе, Себастьян чувствовал, как его груз растёт с каждым днём. Не весом — смыслом.

Он начал вспоминать слова отца: «Роза не выбирает зло. Она выбирает того, кто готов пожертвовать всем ради того, во что верит». Он всё спрашивал себя: готов ли он? Готов ли пожертвовать всем — своей свободой, своей жизнью, а может быть, и ею, — ради того, чтобы розы не достались Жерому?

— Ты опять ушёл в себя, — сказала Элиана, когда они остановились на ночлег у тёплого ручья. — Я вижу это по твоей спине.

— Я думаю, — ответил он, расседлывая Грома. — Думаю, что всё это значит.

— И что ты надумал?

— Что я, наверное, зря ввязался во всё это. Зря увёл тебя. Зря взял розы. Я не хранитель, Элиана. Я был инквизитором. Я не создан для того, чтобы хранить тайны. Я создан, чтобы судить.

Она подошла к нему и остановилась в шаге.

— А кто сказал, что хранитель должен быть особенным? — спросила она. — Хранитель — это тот, кто взял на себя ношу и не уронил. Ты взял розы — потому что должен был. Потому что они сами легли в твои руки. Это не случайность, Себастьян. Это судьба. И бежать от судьбы — глупо.

Он посмотрел на неё — и увидел в её глазах тот самый огонь, который он видел впервые в зале допроса, когда она сказала: «Я вижу ваши сны».

— А ты? — спросил он. — Ты тоже считаешь, что судьба свела нас?

— Я знаю, что судьба свела нас, — ответила она просто. — Ты — хранитель. Я — память братства. Вместе мы — сила. Порознь — две уставшие души, которые ищут выхода.

Она провела рукой по его щеке — невесомо, как ветерок.

— Идём есть, — сказала она. — Завтра нам предстоит долгий день. И я не хочу, чтобы ты на пустой желудок размышлял о своей непригодности быть хранителем.

Он невольно улыбнулся.

— Это что, приказ?

— Приказ, — ответила она. — И не спорь с женщиной, которая видит твоё прошлое. Я знаю все твои слабости.

— И ты их используешь?

— Только во благо, — она улыбнулась. — И только когда ты того заслуживаешь.

К утру дождь прекратился, но дорога была разворочена повозками, и кони шли тяжело. К полудню они добрались до маленького селения, сжавшегося между холмами, где у дороги стояла церковь с покосившимся крестом.

— Переночуем здесь, — сказала Элиана. — Есть хлеб и копчёная рыба в припасах. А утром повернём на запад — туда, где дорога идёт вдоль Луары к Парижу.

Она устроилась на скамье, положила голову на седельную сумку и через минуту уже спала. Себастьян остался сидеть у входа, глядя на закат.

Розы — золотая, синяя, жемчужная на груди, чёрная у пояса — лежали тихо, но он чувствовал их тепло. Каждая из них была чьей-то жизнью: материнской, пасечника Адама, старого Гуго — и его отца, чью чёрную розу он нёс с собой.

«Что ты хочешь от меня?» — спросил он мысленно, не зная, обращается ли он к розам, к Богу или к самому себе.

Ответа не было. Только тихий ветер, шевеливший листву, да дыхание спящей женщины рядом.

Он закрыл глаза и попытался представить, что будет, когда всё закончится. Когда Жером будет повержен, розы — собраны или развеяны, отец — спасён. Что будет с ними?

Он представил тихий дом у реки, золотую осень, тёплый хлеб на столе. И её — смеющуюся, с рыжими волосами, развевающимися на ветру.

Это было хорошее будущее. И за него стоило бороться.

На рассвете они снова были на дороге. Дождь прекратился, и небо — впервые за много дней — было чистым, пронзительно-синим.

— Хорошая примета, — сказал Себастьян.

— Или просто хорошая погода, — ответила Элиана. — Но когда ты рядом, я готова считать приметой что угодно.

Он посмотрел на неё — и вдруг, впервые за всё время их пути, он понял, что она ему не просто нужна. Она — его. Его женщина. Его союзник. Его судьба.

Он не сказал этого вслух. Вместо этого он просто взял её руку, лежащую на поводьях, и слегка сжал её. Она не отняла. Наоборот — повернула ладонь и сплела его пальцы со своими.

Так они и ехали — рука в руке — по дороге, ведущей на север, к Парижу, к бою, к ответам, к будущему, которое они должны были построить сами.

К вечеру они вышли к Луаре — широкой, спокойной реке, отражавшей закатное небо, как живое зеркало. На другом берегу, среди виноградников, виднелись крыши маленького городка, над которыми поднимались колокольни двух церквей.

— Завтра будем в Орлеане, — сказала Элиана, — а оттуда до Парижа — дней пять, если погода продержится.

Себастьян смотрел на реку, и вдруг — без всякой причины — в памяти всплыло лицо его матери. Не то, из видения, — живое, улыбающееся, с руками, испачканными мукой, пока она месила тесто на кухне. Он был совсем маленьким, ему было года три, и он помнил только этот миг — светлый, тёплый, как капля мёда.

— О чём ты думаешь? — спросила Элиана, останавливаясь рядом.

— О матери, — ответил он. — Она снилась мне сегодня. Первый раз за много лет.

— И что она говорила?

— Ничего. Просто стояла и смотрела. Но во сне я знал, что она гордится мной. Знаешь, это удивительное чувство — знать, что тобой гордятся. Даже если это только сон.

Элиана смотрела на него, и в её глазах было столько тепла, что он почти физически ощущал его.

— Она бы гордилась тобой, — сказала она. — Не только во сне. Я в этом уверена.

— Откуда?

— Потому что я видела её в твоих глазах. Она была хранительницей. И она воспитала сына, который встал на путь, который она выбрала для него, даже не зная об этом. Что может быть достойнее для матери?

Себастьян не нашёл что ответить. Он просто стоял, глядя на реку, и чувствовал, как теплеет в груди — от роз, от слов, от неё.

Когда совсем стемнело, они развели костёр на берегу, поужинали рыбой из реки и хлебом из припасов. Потом Элиана уснула, а Себастьян долго сидел у огня, глядя на угли.

Он думал о том, что скоро всё закончится. Что в Париже его ждёт Жером — человек, который убил его мать и держал его отца в темнице двадцать лет. Что ему предстоит бой, из которого он может не вернуться.

Но он знал, что должен идти. Ради матери. Ради отца. Ради роз. И ради неё.

Он посмотрел на спящую Элиану, укрытую его плащом, с рыжими волосами, разметавшимися по седельной сумке, — и почувствовал, как что-то тёплое и сильное разливается по груди.

«Я вернусь, — пообещал он ей мысленно. — Я вернусь. Обещаю».

И, накрывшись второй полой плаща, он лёг рядом с ней, чувствуя её тепло, и закрыл глаза.

Утро принесло не только свет.

Утро принесло надежду.

◆ Глава 9. О том, как любовь становится ядом, а правда — оружием

Когда ты любишь, ты веришь каждому слову, каждому взгляду, каждому прикосновению.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.