Запад Беларуси: исторический пазл

Фрагмент 5. Из истории Беловежской пущи: от сломанной ноги короля до особого самогона

Беловежская пуща расположена на территории двух стран: Польши и Беларуси, и внесена в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Ну а её белорусская часть как раз поделена между двумя областями, Гродненской и Брестской.

Когда-то, ещё до создания ВКЛ, на территории пущи жило воинственное племя ятвягов.

Название пущи образованно, очевидно, от некоей «белой башни», которой нередко объявляют именно старинную волынскую башню в Каменце, хотя точных сведений о происхождении названия именно от каменецкого «столпа» у исследователей нет.

На территории Польши находится условная столица пущи, деревня Беловежа.

Издавна пуща была охотничьими угодьями коронованных особ. Об охоте здесь короля польского и наивысшего князя (supremus dux) литовского Владислава Ягайло сообщается в работах знаменитого польского хрониста Яна Длугоша. Известно, что во время охоты в пуще Ягайло поломал ногу, которую позднее долго лечил. Видимо, именно правитель Польши и Литвы был одним из монархов-рекордсменов по количеству времени, проведённого в лесах Беловежи.

Пример благородного (по рождению, но не по характеру) предка переняли его потомки – Ягеллоны. К примеру, в пуще часто бывал Казимир Ягеллончик.

После Ягеллонов в пущу наведывались выборные монархи Польши и Литвы, например, король-охотник Стефан Баторий. Не сторонились от охоты в пуще и короли из династии Ваза, а позднее саксонские правители страны.

С Августом III Саксонцем как раз была связана масштабнейшая монаршая охота во время которой было убито, как можно прочесть на специальность обелиске, установленном в честь этого события в Беловеже, 42 зубра, а всего 57 особей из отряда копытных. К слову, уже во времена короля эта «резня» была осуждена современниками, и к подобному мнению может, спустя годы, присоединиться и автор, в целом негативно относящийся к убийству животных ради забавы.

Обелиск в честь охоты Августа III в пуще.

Во времена Станислава Августа Поянтовского, в пуще распоряжался его всемогущий в ВКЛ сторонник, граф Антоний Тизенгауз. Полулегендарные сведенья польских историков XIX века, свидетельствуют о том, что неугомонный королевский фаворит чуть не зазвал на постоянное место жительства в пущу великого философа Жан-Жака Руссо.

Жан-Жак Руссо – несостоявшийся полешук. Игральная карта XVIII – XIX веков.

После присоединения к Российской империи земель уничтоженной Речи Посполитой, русские правители довольно быстро приметили потенциал Беловежской пущи. Царь Александр III приказал возвести, примерно на месте двора польско-литовских правителей, своеобразный охотничий замок, вполне монаршего размаха. Размещался объект на окраине современной деревни Беловежа, и ныне от него сохранилось немногое, хотя туристы всё ещё могут увидеть эффектную «замковую браму» уничтоженной царской резиденции.

После того как дворец сгорел в огне Второй мировой поляки не стали восстанавливать объект, ассоциирующийся с периодом владычества России.

Ну а в белорусской части пущи после войны была построена знаменитая резиденции «Вискули» которая сначала играла роль охотничьего домика (если так можно назвать вполне солидный дом, в стиле сталинской неоклассики) для руководителей СССР, ну а затем именно в этом лесном уголке были подписаны знаменитые Беловежские соглашения, формально обозначившие распад СССР.

Царский дворец в Беловеже.

Известно, что местные жители изготавливают свой особый самогон, носящий яркое название «пущанка». В 2000-х годах автор, находясь в составе группы творческих работников, имел возможность навестить районный центр Свислочь, после чего принимающая сторона вывезла коллектив в пущу, ради организации своеобразного банкета, но просьбы угостить гостей именно «пущанкой» не были удовлетворены, так как хозяева, по их словам, не ожидали внимания работников культурного профиля к их самодельному продукту и поэтому не запаслись им, а сделали ставку на простую водку из магазина. Милые, личные воспоминания…

Вот такая вот краткая история знаменитой Беловежской пущи.

Фрагмент 6. Храм Волковыска и загадка коложской лопатки

Древнерусский храм в городе Волковыске отличается от имеющего сходную судьбу минского храма тем, что облик волковыской святыни исследователи могут реконструировать довольно точно. Возведение храмов Минска и Волковыска, по мнению историков, не было завершено и, во всяком случае, церкви известны только в раскопках. Однако храм Волковыска относится к Гродненской архитектурной школе, и более того, его план почти точно повторяет план так называемой Нижней церкви – древней святыни гродненского детинца, известного как Старый замок. Это даёт веские основания полагать, что церковь в Волковыске должна была быть похожа на гродненские церкви, представление о которых даёт, прежде всего, сравнительно неплохо сохранившейся Борисоглебскиий храм на Коложе.

Любопытная деталь связывает волковыский храм с гродненской Коложей. Западный фасад гродненского храма, как и аналогичный фасад волковыского, несимметричны. В правой части фасада Коложи находилась широкая лопатка, непохожая на соседние, а в волковыском храме в этом месте к фундаменту фасада примыкает фундамент отдельного прямоугольного объёма, позволяющего предположить, что древний зодчий собирался возвести там некую башню.

Церковь XII века в Волковыске. Авторская, гипотетическая реконструкция архитектурной идеи.

Странной коложской лопаткой, утраченной в результате обрушения стен храма, заинтересовался гродненский историк Андрей Вашкевич, предположивший, в своей публикации «Ці мела Каложская царква вежу-званніцу?», что здесь некогда размещалась звонница храма. При этом специалист предполагал, что сама звонница не сохранилась, а широкая лопатка представляла собой её внутреннюю стенку, то есть когда-то была закрыта внешними стенами. В доказательство этого предположения Вашкевич указывал на крайне скромный декор широкой коложской лопатки по сравнению с соседними, изукрашенными, согласно канону гродненской школы, полированными камнями и майоликовой плиткой.

Однако анализ высокоточных зарисовок Борисоглебского храма, созданных в середине XIX века, показывает, что, судя по деталям лопаток и порожка, широкая лопатка задумывалась зодчим именно как наружный, несимметричный элемент композиции. Да и малочисленные, но всё же использованные в декоре лопатки, камни, применялись в гродненской школе именно для внешней отделки фасадов. Кроме того, находившаяся со стороны Немана апсида Коложи, также декорирована беднее, чем противоположная ей северная апсида, а фасад со стороны Немана явно уступает северному фасаду в пышности отделки. Всё это наводит на мысль, что архитектор XII века выделил для себя своеобразную «мёртвую зону», в южной половине церкви, и при её отделке экономил камни и майолику.

Коложская церковь, середина XIX века. Справа видна широкая лопатка.

Можно осторожно говорить о том, что широкая лопатка Коложи задумывалась видимой частью фасада, а не являлась внутренней стенкой, как предположил Андрей Вашкевич.

Обращает на себя внимание и небольшое окошко широкой лопатке Коложи. Подобные проёмы находились в тех местах, где внутри зданий помещалась некая витая лестница на верхние ярусы. Таким образом, широкая лопатка может быть внешним обозначением внутреннего объёма лестничной клетки, ведущей в верхний ярус церкви, например, в некий, накрытый куполком, барабан с арочными проёмами, где, теоретически, мог помещаться колокол.

Возвращаясь к храму Волковыска стоит заметить, что его строительство нередко относят к историческому отрезку после строительства гродненских Нижней и Коложской церквей. Подобный подход выглядит логичным. Некий член гродненского княжеского рода Всеволодковичей получил в удел Волковыск и решил построить главный храм на его детинце, по образцу главного храма гродненского детинца. При этом учитывался и опыт строительства Коложской церкви, имевшей внутреннюю лестничную клетку, спрятанную за той самой широкой лопаткой. Зодчий решил улучшить проект, сэкономив место внутри храма, и вынес лестницу наружу: с этой целью в проект и был внесён башнеобразный объём, фундамент которого открыт археологами в Волковыске.

Две башни с лестницами вписаны в композицию церкви Св. Васислия в Овруче, которая считается ближайшим аналогом гродненских храмов.

Говорить тут, разумеется, стоит лишь о гипотезах, но, как думается автору, довольно занимательных.

Фрагмент 7. Пинчуки и создание Великого княжества Литовского

Формирование Великого княжества Литовского в качестве своеобразного симбиоза балтских и славянских земель шло в XIII веке на территории княжеств Понеманья и собственно самой Литвы Миндовга. Зачастую именно государствообразующим процессам, идущим на территории современной Гродненской области, уделяют особое внимание исследователи. Между тем, весьма любопытную роль играли в этой истории князья Пинска.

Обратимся к Галицко-волынскому летопису (ГВЛ), который считается важнейшим источником информации о раннем ВКЛ. В этом историческом документе читатели могут заметить описание странноватого поведения пинских правителей, которые как будто проявляют некоторую симпатию к литовцам.

«В год 6755 (1247). Литовцы с Лугвеном воевали около Мельницы и взяли много пленных. Даниил и Василько гнались за ними до Пинска. Михаил Пинский предупредил литовцев. Они сидели в лесу за оградой, а Михаил послал им весть из Пинска. А Даниил и Василько преследовали их, и дворский Яков со своими воинами. Литовцы же не поверили Михаилу и вышли из станов своих».

Таким образом пинский Рюрикович Михаил почему-то помогает литовцам против других Рюриковичей, галицко-волынских правителей Даниила и Васильки. При этом и сами литовцы как будто не ожидают такой помощи и не верят Михаилу. Тут бы и предположить, что пинчане готовы активно поддержать литовские отряды, но далее летописец добавляет:

«По милости Божьей побежали литовцы и были перебиты, и пленные были отбиты, а сам Лугвен бежал, раненный. Пришла эта весть Даниилу и Васильку, и была великая радость в Пинске».

Несмотря на желание Михаила помочь литовцам, в Пинске почему-то радуются их разгрому, хотя текст как будто показывает, что радовались в Пинске именно Василько и Даниил.

Этот фрагмент наводит на мысль о «гибкой позиции» властителей Пинскогого княжества, которые формально оставаясь союзниками волынских правителей, склонялись к союзу с литовцами и не желали с ними воевать. Листая ГВЛ дальше можно найти ещё аргументы в пользу подобной догадки.

«В год 6761 (1253). Товтивил прислал к Даниилу Ревбу сказать: „Пойди к Новогородку“. И Даниил пошел с братом Васильком, и с сыном Львом, и с половцами, и со сватом своим Тегаком, и пришел к Пинску. Князья Пинские таили обман, их взяли с собою на войну неволею».

Вот оно! Даже скупые сведенья волынского летописца подтверждают нежелание пинчан воевать с литовцами. Разумеется, подобное поведение можно объяснять по-разному, в том числе и страхом перед литовцами, но можно предполагать тут и грамотный расчёт на обретение нового союзника в лице явно набирающей силу Литвы.

Несмотря на «затаённый обман» пинские Рюриковичи вне всякого сомнения стараются сохранять союзнические отношения и с правителями Галицко-Волынского княжества.

В 1262 году литовцы в очередной раз воюют с волынцами, в результате чего люди Миндовга терпят поражение. Летописец отметил и реакцию пинских князей:

«Услышав об этом, пинские князья Федор, Демид и Юрий приехали к Васильку с питьём и стали веселиться, ибо видели своих врагов разбитых, а свою дружину целой. Только один был убит из полка Василька – Перибор, сын Степана Родивича. Потом князья пинские поехали к себе, а Василько поехал во Владимир с победой и честью великой, славя и хваля Бога, сотворившего чудеса, бросившего врагов к ногам князя Василька».

Атмосфера постоянного заключения новых союзов и борьбы «всех против всех», когда вчерашний союзник уже был врагом, очень хорошо читается на страницах летописа, поэтому вихляния пинчан выглядят вполне логичными в данных, крайне напряжённых, политических и военных обстоятельствах.

Далее волынский летописец описывает убийство первого и последнего короля Литвы Миндовга, а затем упоминает и его сына-наследника Войшелка.

«После убийства Миндовга Войшелк побоялся того же, и убежал в Пинск, и там жил».

Накладка на Лавришевское Евангелие. Предполагается, что это портрет Войшелка. XIV век.

Важнейшее сообщение, которое показывает роль Пинска в ранней истории ВКЛ! Но дальше следует ещё более значимый эпизод! После убийства великого князя Треняты, происходит следующее:

«Услышав об этом, Войшелк пошел с пинянами к Новогородку, а оттуда, взяв с собой новогородцев, пошел в Литву княжить. Литовцы приняли с радостью сына своего господина».

Это важнейшее сообщение достоверного источника, которое показывает, что предки белорусов выступали политическими акторами в создании ВКЛ, а не некими безмолвными объектами завоевания могучих литовских племён, которые, к слову, в столкновениях с галицко-волынскими князьями представлены летописцем не слишком успешными воинами. Пинчане и новогородцы поддерживают литовского князя в установлении его власти на территориях Литвы Миндовга, показывая, таким образом, политическую субъектность предков белорусов во время формирования ВКЛ, внося один из важных камней в фундамент белорусских прав на наследие Княжества.

Вот такой эпизод, связанный с историей одного из красивейших белорусских городов – Пинска, причём важный в контексте истории всего белорусского народа.

Фрагмент 8. К вопросу столичности Новогородка: анализ статьи Т. Банараускаса

В этой заметке автор попробует рассмотреть статью известного литовского историка Томаса Баранаускаса под названием «Новогрудок в XIII веке: история и миф». Писалась эта статья давно, более 20 лет назад, и её автор, вне всякого сомнения, прогрессировал с тех пор в плане своей профессиональной деятельности, но и теперь ещё эта работа Баранаускаса нередко фигурирует в качестве источника информации в различных публикациях, поэтому стоит рассмотреть данное произведение поближе. В рамках научно-популярного издания автор не ставит себе задачу соблюдать формальные правила написания критических работ – ниже точно не представлена классически оформленная рецензия. Вместо этого использован, скажем так, свободный подход, позволяющий донести суть критических замечаний в желаемой для автора форме.

Приступим к сути и обратимся к цитатам из упомянутой выше статьи.

«1238 г. стал роковым для Руси и Литвы. На Русь навалилась волна монгольского нашествия, вскоре превратившая в руины многие цветущие города. В Литве же, наоборот, прекратились междоусобицы и утвердилась единоличная власть Миндаугаса».

Это вполне обоснованный вывод литовского специалиста, который пишет далее:

«Каким образом Новогрудок оказался под властью Литвы, можно судить по рассказу о сыне Миндаугаса Вайшалгасе: ″Воишелкъ же нача княжити в Новегородече, в поганстве буда, и нача проливати крови много, убивашеть бо на всякъ день по три, по четыри; которого же дни не убьяшеть кого печаловашеть тогда, коли же убьяшеть кого, тогда веселъ бяшеть. Посем же вниде страхъ Божии во сердце его, помысли в собе, хотя прияти святое крещение. И крестися ту, в Новегородце, и нача быти во крестьянстве″. Этот текст отражает насильственное вокняжение Вайшалгаса в Новогрудке, за которым следовали жесткие репрессии».

С данным выводом Баранаускаса о репрессиях тоже можно согласиться, хотя сам эпизод летописи напоминает каноничное для христианских легенд преображение язычника в христианина, с явным изменением его морального облика, однако принимая достоверность сведений Галицко-Волынской летописи стоит быть последовательными, соответственно, можно принять и вывод о репрессиях. Литовский специалист не уточняет на кого именно были направлены эти «репрессии», что выглядит логичным, ведь и летописец ничего не сказал о том, кого именно убивал Войшелк. Впрочем, дальнейшее рассмотрение работы Баранаускаса покажет, что жертвы Войшелка литовскому историку, как можно предполагать, хорошо известны.

Далее он пишет:

«В дальнейшей борьбе Новогрудок теряет свое значение. К нему внимание вновь обращается, лишь когда Таутвилас потерпел поражения у Ворутского замка (1251 г.) и в Жемайтии. Тогда он снова обращается к Даниилу: ″Тевтивилъ присла Ревбу река поиди к Новугороду. Данило же поиде с братомъ Василкомъ, и со сыномъ Лвом, и с Половци со сватомъ своимъ Тегакомъ, и приде к Пиньску. Князи же Пиньсцеи имеяху лесть, и поя е со собою неволею на воину″. Видно, вместе с Новогрудком в зависимость от Литвы попал и Пинск».

А вот здесь вывод Баранускаса о зависимости странный и по сути ничем не обоснованный. Нежелание пинских князей воевать с Литвой, о котором идёт речь, совсем не говорит о зависимости Пинска от Литвы. За несколько лет до описанных событий Михаил Пинский пытается предупредить литовцев о наступлении галицко-волынских войск.

«Михаил Пинский предупредил литовцев. Они сидели в лесу за оградой, а Михаил послал им весть из Пинска».

Это говорит о том, что пинский князь искал неких контактов с литовцами, но совершено не свидетельствует о зависимости пинчан от Литвы.

После описания малоуспешных для литовцев столкновений с волынянами, в результате которых Миндовг и Войшелк отдали князю Роману Даниловичу Новогрудок, а также информации о борьбе волынян с ятвягами, Баранаускас делает полностью необоснованный вывод о Новогрудке:

«Ятвяги входили в состав Литвы как периферийное, не совсем полноправное и неокончательно интегрированное в структуру государства племя, однако, тоже на более-менее добровольных основах. Они противились изменению их статуса, но ненастойчиво. Новогрудок же был включён в состав Литвы путём насилия, и поэтому не оказывал никакого сопротивления передаче города представителю традиционной для него династии Рюриковичей. Жители Новогрудка от такой реформы лишь выигрывали».

Из чего именно литовский специалист тут делает вывод о включении Новогородка в состав Литвы «путём насилия»? В предыдущих частях текста в качестве некоего обоснования для насилия присутствует только текст о «репрессиях» Войшелка, в котором, как читатель уже мог убедиться ранее, нет никаких указаний на этническую принадлежность якобы убитых людей. Были ли этими жертвами будущего христианского подвижника новогородцы, или пленники из числа волынцев, а может быть и неугодные слуги-литовцы? Об этом документ молчит. А значит никаких обоснований насильственного присоединения Новогрудка Баранаускас не привёл и его выводы полностью голословные.