Двойная экспозиция

© Анастасия Астафьева, 2015

© творческая группа FUNdbÜRO, дизайн обложки, 2015

Редактор Ната Сучкова

Корректор Нина Писарчик

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Четвёртое измерение

Часы пробили восемь раз. Я взяла ключи и вышла на крыльцо. Солнце, громадное и огненное, ещё пылало за лесом. Брёвна дома окрасились в удивительный красно-коричневый цвет. Засыпающее светило оседало за горизонтом, и он менялся на глазах, превращаясь в привычный, древесно-серый.

Велосипед приветливо звякнул и послушно выкатился рядом со мной из сарая. Мы выехали за скрипнувшую калитку, и я оглянулась: край солнца потух за кромкой леса.

Взгляд мой будто прощался с домом. Вернуться ещё не поздно. Приготовила бы стол, а потом ввалилась к кому-нибудь и пригласила погулять на дне рождения… Но, нет! Я всё решила, и мой велосипед уже уверенно катился по шоссе дальше и дальше от деревенских домов. Вниз-вверх. Вниз – стремительно, вверх – с натугой. Дорога холмистая, но это доставляло особое удовольствие.

Мы поднялись на очередную вершину, и далеко внизу появились тусклые огоньки машины. Велосипед сорвался с высоты и стремительно понёсся вниз, навстречу разгорающимся фарам.

На миг перед глазами мелькнул зелёный бок легковушки. Меня накрыла волна пыли и горький запах отработанного бензина. Пыль скрипела на зубах, в горле першило. Наконец велосипед свернул на уютную узкую дорожку, и из удушливого бензинового облака я нырнула в терпкий дух прелой листвы, шишек, грибов и, почему-то, дыма. Сумрак ночи осторожно выползал из-под низких еловых ветвей. Тропинка всё труднее различалась среди деревьев. Упругие колеса то и дело натыкались на корни, меня подбрасывало на седле. Ночь подбиралась к кронам. Пятна темноты стекались вместе, в сплошную пелену, скрывая стволы деревьев, ветви, заросли кустарника.

Я почувствовала лёгкий страх. Тот извечный страх перед природой, который достался нам от пращуров. Песчаная тропинка сделалась шире и даже в такой темноте спасительно белела впереди. Только поэтому я не заехала в канаву, не налетела на поваленное дерево. Но от страха никак не могла избавиться. Он пробивал мелкой дрожью всё тело, зубы отстукивали чечётку. Какая глупость! Детский ужас, смешной, но непреодолимый. Что же дальше-то будет?! Осталось совсем немного. Вот и поворот…

Велосипед сильно подбросило, и я словно стряхнула с себя пустой страх. Лес внезапно кончился. Передо мной раскинулось бескрайнее поле, над которым витал аромат ночных цветов, а из низины, где, я знала, неспешно текла мелкая заболоченная речка, тянуло сырой прохладой. Но главным здесь был одинокий холм, поросший ровной полосой молодых высоких сосен. Он был моей целью. Даже больше – это была моя мечта…

* * *

Лишь когда я совсем устроилась, постелив на землю специально прихваченную старую куртку, и отдышалась, взгляд мой устремился вверх. Я интуитивно выбрала именно этот склон холма и не ошиблась: между двумя соснами, похожими на замерших стражей, виднелось чёрное, в звёздном горохе, небо и молодой худенький месяц.

Затаив дыхание, я вглядывалась в бесконечность раскинувшегося над головой Космоса, и сознание мутилось от попытки мысленно охватить всю его глубину. Но я никак не могла полностью уйти в звёздную медитацию. Бояться, конечно, было нечего. Кто забредёт сюда ночью?! Но сжавшейся в первобытном страхе душе казалось, будто из-за каждого ствола выглядывала нечистая сила.

«Трусиха! – сказала я себе. – Ну и сидела бы дома, как добрые люди. Нет, взбрело в голову отметить день рождения в лесу, ночью. Надоела обыденность? Кому рассказать – только у виска покрутят. А ведь непременно проговоришься!

Не скули! Пусть становится прохладно, и зубы уже стучат не от страха, а от холода. Пусть нудный ночной комар повис около уха. Зато между этими двумя соснами есть твоя звезда!»

Я обмерла от счастливой догадки: если сегодня мой день рождения, то звезда моя, наверное, где-то близко-близко к Земле. Пробежавшись глазами по всем звёздам, которые были на крохотном клочке между двух крон, я выбрала одну. Не очень яркую, возможно, не самую красивую, но мою. И не важно, что эту звезду уже сто раз открыли до меня. Я открыла её заново и занесла на звёздную карту моего неба. Пусть её как угодно называли до меня – она носит моё имя!

Я улыбнулась. Где-то глубоко в груди зародился странный звук, и я не сразу поняла, что он похож на собачий вой. Мне непреодолимо захотелось завыть на свою звезду! Возможно, собаки таким способом разговаривают с небесами. Мои голосовые связки напряглись, и губы уже вытянулись в трубочку, но тут сзади раздался шорох, и я захлебнулась подступившей волной звука. Господи, как стыдно! Я осторожно оглянулась. Конечно, никого за спиной не было, просто налетел ветер, прошелестел травой и исчез. Только сейчас я заметила, какая кругом тишина и глухая темнота. Кузнечики, так неистово стрекочущие каждую ночь под окном, здесь молчали. Тишина, порой, пугает, но мне, наоборот, стало спокойней.

Ещё в детстве мне хотелось прийти в лес, забрести далеко-далеко, сесть на большой пень и просидеть так всю ночь. Передумать всё-всё-всё. О прошлом, о будущем, о настоящем. И вот пришла. Сидела и думала – о настоящем, будущем и прошлом. Жаль, что четвёртого не дано. Для равновесия, хотя бы. Впрочем, есть, я изобрела! Четвёртое – это то, чего не может быть. А об этом особенно приятно думать. Никогда не будет, значит, никогда и не разочарует. В детстве я думала только об этом, четвёртом и, мечтая о такой ночи в лесу, заранее жалела, что её никогда не случится. И – ошиблась.

Мне захотелось плакать. Я сжимала ресницы, резко открывала их и сквозь пелену слёз различала свою звезду. Вот она! Сегодня она была рядом. Она волновала мою душу. Я могла говорить с ней. Просить у неё счастливой судьбы для себя. Делиться грустью и надеждами.

Этой ночью случилось то, чего не могло быть. Сбылась несбыточная мечта. Моя мечта…

* * *

Велосипед, весело побрякивая, катился по тропинке. Всё тот же дух листвы и грибов в прохладном утреннем воздухе чувствовался особенно резко. Рассыпанные в траве капли влаги посверкивали, когда их осторожно касался луч восходящего солнца. Деревня мокрыми от обильной росы крышами выглянула из-за поворота. Я вернулась! Не съел меня волк, не поломал медведь. Вроде бы, ничего не случилось. И всё-таки эта ночь не забудется. И в минуты душевного томления не раз буду я искать на блёклом городском небе мою звезду. Но тщетно…

Беглец

Пашка Груздев в очередной раз сбежал из тюрьмы. Весь посёлок был взбудоражен этим известием. К родственникам Пашки приезжал участковый, сухо и равнодушно расспрашивал о нём, затем обошёл дворы и, осмотрев все подозрительные места, уехал обратно в райцентр.

Вечером в клубе ребята только и обсуждали эту тему:

– Третий раз уже сбегает, – говорил Алёшка, сын председательши, сидя на перилах клубного крылечка. – По-первости его за кражу посадили. Пашка тогда почти весь срок отсидел, месяца два каких-то осталось, а он взял и сбежал. Дня три в лесу поскрывался и сдался милиции, ему срок добавили. Через полгода снова сбежал, та же история. Теперь, интересно, сколько промотается?

– Что же там за тюрьма такая, если из неё без конца сбегать можно?! – возмутилась я.

– А, шарашкина контора, – отмахнулся Вовка, сын доярки-алкоголички. – Лет пять назад оттуда сразу четырнадцать человек сигануло. Двоих до сих пор найти не могут, где-то в лесах живут.

– Врёшь! – воскликнула Таня-почтальонка. – Чтоб четырнадцать человек сбежало, это же скандал целый! И пять лет скрываться в лесу никому не под силу, с голоду перемрут.

– Честное слово, – настаивал Вовка, – папка с мужиками говорил, я слышал.

– Твой папка за бутылкой и не такого наплетёт!

– Да пошла ты! – обиделся парень. – Спроси у него, если не веришь!

– Берегись, Танька, – подмигнул почтальонке Сашка, по кличке «Райкин», сын продавщицы Раи. – Одна в лес ходишь не боишься? Хватанут тебя беглецы за фигуристую заднюю часть, все грибы растрясёшь!

В подтверждение своих слов Сашка сам шлёпнул девушку по заду.

– Дурак! – хлестнула она его по руке веточкой, которой отмахивалась от комаров.

– Чего ещё Пашке делать? – вернул Алешка разговор в прежнее русло. – Он, в общей сложности, полжизни просидел, работать не умеет, на зоне человек свой, а здесь пропадёт.

– Может, он специально и сбегает, чтобы вообще на свободу не выходить? – предположила я.

– Конечно. На зоне его хоть кормят, на воле теперь работы не найдёшь. А матери на шею – зачем он?

Все замолчали. Ребята дымили папиросками. Две маленькие девчонки гоняли на велосипедах вокруг клуба, поглядывая на взрослых ребят и глупо хихикая.

– Пашка хоть не нападёт? – продолжала я выпытывать.

Ребята засмеялись.

– Обязательно нападёт, на куски разрежет, в мешок сложит и домой подбросит, – хохмил Сашка-Райкин.

– Тебе всё шуточки, а мне два километра одной в темноте топать.

– Ничего он не сделает, хлеба только попросит да, может, телогрейку для тепла.

– А помните, пацаны, – весело хихикнул Вовка, – как в прошлый побег он бабку Симу напугал? Ха-ха! Спрятался на сеновале, а бабка ночью на двор захотела, и ему тоже как раз приспичило. Сима, как в теми мужика-то разглядела, так от страха, ха-ха, в штаны напрудила.

Вовка заливался, и все ребята подхватили его веселье.

Откуда-то издалека стал приближаться треск мотоцикла, он становился всё громче и громче, а через несколько минут к крыльцу на большой скорости подрулил Ромка Соловьёв. Он так резко затормозил, что заднее колесо мотоцикла повело в сторону. Ромка быстро сдёрнул с головы шлем и выпалил:

– Пашка Груздев с братом Колькой в Суршине Ваньку Чёрного избили и поросёнка у него зарезали! Пока менты из города ехали, их и след простыл!

– Вот тебе и тихоня, – проговорил кто-то.

– Пьяные, что ли, были? – спросил Алешка.

– Ясно, что не трезвые.

Маленькие девчонки, услышав криминальную новость, испуганно зашушукались и, тревожно побрякивая велосипедами, в мгновенье ока разъехались по домам.

– Чего на крыльце торчать, комаров кормить, – сказал Сашка-Райкин, – по телеку фильм интересный, пойду, посмотрю лучше.

Сашка сбежал с крыльца.

– И правда, – подхватил Алёшка, спрыгнув с перил. – Я тоже пойду. Комары чёртовы зажрали, – шлёпнул он себя по щеке.

Потихонечку все засобирались к своим телевизорам.

– А меня кто же домой проводит? – расстроено спросила я.

– Сама дойдёшь. Вон, какая здоровая, – усмехнулся Ромка и, обдав меня вонючим облаком от мотоцикла, умчался.

Я осталась на крыльце клуба совсем одна.

Давно уже село солнце, и темнота густой пеленой медленно наступала на посёлок. Я невольно поёжилась, почувствовав, как мятный холодок страха пополз по спине.

Посёлок будто вымер, только кое-где в окнах светились экраны телевизоров. Не сидели перед сном на лавочках старики, не прогуливались парочки, не слышалось музыки и смеха. Далеко-далеко перелаивались собаки, а одинокий фонарь посреди улицы подозрительно помигивал лампочкой. Я почти бегом заспешила к своей деревне. До неё не больше двух километров, но полтора из них составляла глухая лесная дорожка. Днём по ней ходили за хлебом старухи из нашей деревни – она была просторная и светлая, но сейчас показалась мне бездонной дырой среди замерших деревьев.

Фонарь за спиной мигнул ещё пару раз и… потух. Я чуть не заплакала от досады и стала ворчливо ругать мальчишек, не пожелавших проводить меня, погасшую лампочку и отсутствие луны в небе… Злой не так страшно было идти. Мои кроссовки моментально намокли от ночной росы. Кусты жуткими фигурами переплетались в темноте, а стволы елей превратились в гигантских чудовищ. Было совсем тихо, даже собаки умолкли, только где-то вверху, над головой, тревожно шелестела листочками осина, такая же перепуганная, как и я.

Я шагала и шагала, иногда спотыкаясь о корни, выползшие на тропинку, боясь оглянуться, уверенная, что меня преследуют и сейчас набросятся, изуродуют!.. Я резко обернулась. За моей спиной была такая же плотная темень, как и впереди, она словно давила на меня, не давала дышать…

Я шагала и шагала. На фоне чернильно-чёрного неба высветлилась одинокая худенькая берёзка, нависшая над дорожкой. Это была половина пути, за ней поворот, а там, среди сплошной стены стволов и кустарников, появится просвет и жёлтый фонарь над нашей деревней. Я обнадёженно встрепенулась и ещё быстрее устремилась к дому.

Ветки берёзы шёлковыми листьями погладили меня по лицу. Я немного расслабилась и чуть посмеялась над своим глупым страхом: половина пути позади!

Оглушительный треск сучьев раздался вдруг совсем близко, и из кустов, всполошено хлопая тяжёлыми крыльями, взлетела птица. Я застыла, как вкопанная, и совершенно реально почувствовала, что волосы на голове встали дыбом. Чьё-то частое сбитое дыхание раздалось у самого моего уха, и в ладонь ткнулось что-то мокрое и холодное.

Ошалев от кошмара, не понимая ничего вокруг, я бросилась бежать. Недосягаемо далеко прыгал жёлтый фонарь, жёсткая трава хлестала меня по ногам, кто-то неизвестный всё так же дышал около.

На крыльцо я влетела, не чувствуя под собой тверди. С грохотом захлопнув дверь, долго не могла трясущейся рукой вставить в скобу крючок.

На крыльцо кто-то зашёл. Я затаилась за спасительной преградой. Кто-то шевелился и дышал за дверью и, наконец, в щель у косяка просунулся чёрный кожаный нос, мокрый, с рыжей шерстью вокруг. Он шумно посопел и нетерпеливо скульнул.

Тут мой взгляд упал на белую кроссовку, измазанную жирной грязью. А я даже не заметила, что где-то вступила в лужу! Расхохотавшись, я откинула крючок, и громадный, но глупый и добродушный пёс Портос радостно набросился на меня. Я сидела на ступеньках и бесконечно вздрагивала от разбиравшего меня смеха. Портос рьяно бил хвостом по брякающей двери и лизал меня липким слюнявым языком.

Когда я успокоилась и выпихала лохматого провожатого из сеней, он утробно побрехал в темноту, а затем, шумно зевнув, разлёгся на крыльце.

* * *

Вечером следующего дня я опять засобиралась в клуб. Мать, смеясь, напомнила мне ночное приключение и посоветовала взять фонарик. Но он так оттянул карман, что я всё-таки оставила его дома.

Ребята притащили в клуб магнитофон, который громыхал на весь посёлок, но никто не танцевал, все толпились на улице.

– Живая? – поприветствовал меня Сашка.

– Не съели! – откликнулась я. – Только напугали.

– Не поседела? – хохмил Сашка.

Я подумала, что ребята не поймут моего приключения, а только обсмеют, и рассказывать не стала.

Недалеко от клуба остановилась машина, и скоро к крыльцу подошли два милиционера.

– Гуляем, ребята? – спросил один.

– Гуляем, – вразнобой ответили все.

– Водочкой балуемся?

– Что вы! – воскликнул Вовка, заметно в этот вечер подогретый. – Даже не нюхаем!

– Тебе-то и посмотреть хватит, – усмехался второй милиционер. – Ничего подозрительного не видели?

– Если встретим, сразу доложим, – отдал честь Вовка.

– Ладно, – пошли милиционеры от клуба. – Долго не шатайтесь.

Они скрылись за деревьями.

– Ваньку Чёрного в больницу увезли, – сообщил Алешка, – говорят, они ему башку проломили.

– Мать сказала, они и в Залыве покутить успели, – подхватила Танька, – магазин взломали, ящик водки взяли. Дорвался Пашка.

– Теперь ему на полную катушку срок отмотают, – подвёл итог Ромка.

Ребята выключили магнитофон, и заведующая, закрыв клуб, ушла. В посёлке снова стало тихо, только занудно пищали комары, толпящиеся над клубным крыльцом.

– Сегодня даже кино никакого по телеку нет, – тоскливо сказал Сашка.

Неожиданно все мы услышали топот нескольких человек, бегущих по асфальтовым дорожкам возле клуба, раздались крики, кто-то грубо заматерился.

– У нас тут свое кино! – воскликнул Алешка, и ребята сыпанули с крыльца – смотреть, что происходит за деревьями.

Мы успели увидеть, как пять милиционеров повели к «газику» двоих мужиков. Это были Пашка и Колька Груздевы. Их подтащили к машине, распахнули дверцы, затолкали туда старшего брата, а Пашка вдруг завырывался. Его ударили несколько раз дубинкой, сбили с головы шапку, а когда стали запихивать в машину, он на весь посёлок пьяно заорал:

– Не забуду мать радную-у-у!..

Хлопнули дверцы, и «газик» увёз нарушителей общественного порядка на заслуженный отдых.

– Наша передача подошла к концу. До новых встреч, – паясничая, помахал им вслед Сашка-Райкин.

Ребята направились обратно к клубу, а я, выйдя на дорогу, увидела в луже что-то тёмное, отпихнула ногой – это была Пашкина шапка. Мне стало не по себе, и я грустно побрела к дому.

Фонарь посреди улицы горел ярко и уверенно, громко лаяли собаки, две старухи сидели на лавочке около одного из домов. Мы кивнули друг другу. Ко мне подбежал Портос, ткнулся в ладонь мокрым носом.

Я медленно шагала по лесной дорожке, а пёс верно провожал меня. Шёлковые листья берёзы погладили меня по лицу, впереди зажелтел фонарь. Я обошла лужу рядом с калиткой и поднялась на крыльцо. Портос остановился в неуверенности около, покачал хвостом.

– Спасибо, что проводил, – поблагодарила я его. – Теперь иди домой.

Собака стояла.

– Печенюшку хочешь? Сейчас принесу…

И тут у сарая промелькнула чья-то тень. Я заскочила за дверь и трясущейся рукой накинула крючок. На крыльцо зашёл Портос, сунул нос в щель между косяком и дверью. Я затаилась.

Пёс глухо полаял в темноту и, громко зевнув, развалился на крыльце.

Тревога

Пока реклама с экрана телевизора навязывала зрителям разные товары, Ольга успела расправить сыну постель и проследить, чтобы он сделал все необходимые на ночь дела. Уложив, она ласково погладила его по вихрастым волосёнкам:

– Смотри «Спокойной ночи», а потом – спать.

Сын крепко закутался в одеяло и уставился полусонным взором в телевизор. Ольга подошла к окну, чтобы задёрнуть штору. Весь день капал мелкий нудный дождь, но к вечеру небо прояснилось, закатное солнце подрумянило городской пейзаж, и следующий день обещал быть тёплым и уютным.

Под окном остановились две милицейские машины, постояли мгновение и быстро уехали.

Сквозь шум льющейся воды и бряканье моющихся тарелок Ольга слышала, как Хрюша со Степашкой рассказывали сыну приторно-глупую историю. Завтра вернётся из командировки муж, и они всей семьёй поедут в деревню к её матери. Там, в деревне, она по-настоящему могла расслабиться и отдохнуть, а грядки и сенокос – это не работа, это праздник.

На душе стало легко и чисто, будто вымыто дождём. Она уж и не припомнит, когда последний раз пребывала в таком счастливом состоянии. Всё заботы, беготня, какие-то выяснения отношений, постоянная нехватка денег, сил, любви…

В прихожей запиликал звонок. Ольга удивлённо взглянула на часы – поздновато для гостей.

На площадке стоял молодой, почти мальчишечка, милиционер:

– Срочно, в течение получаса, прибыть с тревожным пакетом на Советский проспект, семьдесят пять, – он говорил очень чётко и серьёзно.

– Простите, не поняла… – смутилась хозяйка.

– Тревога, – также чётко сказал милиционер, – сборный пункт на Советском проспекте, в здании РОВД. Прибыть нужно не позднее двадцати двух часов.

Что-то вдруг больно дёрнулось внутри у Ольги, по спине и ногам побежали мурашки.

– Да, конечно… но, что случилось? Что потом? Повезут куда-то?

– Все распоряжения на месте, – милиционер уже начал спускаться по лестнице.

– Постойте, что нужно положить в этот… тревожный?..

– Тревожный пакет? У вас же памятка должна быть. Что… Еды на сутки, документы, лекарства, полотенце… сами подумайте!

Милиционер сбежал по лестнице.

Ольга в оцепенении осталась стоять у открытой двери. Мысли в голове суетились, пульсировали, мешались. Сразу вспомнились милицейские машины под окнами. Закат необычный, ядовито-яркий. Подумалось, что какая-то авария на химкомбинате. А точного ответа не было. Что? Что…

Она стряхнула с себя столбняк и быстро стала собирать необходимые вещи. Сын уже спал, раскинувшись, из-под одеяла торчала розовая пяточка. Увидев это, Ольга едва не расплакалась, но тут же взяла себя в руки и решила разбудить его в самый последний момент.

Телевизор потихоньку бубнил новости, но тревоги на лицах дикторов не читалось. Ольга пощёлкала кнопкой: по всем программам шли предвыборные дебаты, только по местному телевидению какой-то пустой развлекательный фильм. Пресса молчала. Не знала? Хотя, смешно… Скрывала? Но что? Авария? Война?!.. Всё-таки, наверное, авария, и они с сыном уже несколько часов дышат не свежим последождевым воздухом, а – смертью…

Ольга бестолково бегала по квартире с целлофановым мешком, в котором болталось одно полотенце, и никак не могла сосредоточиться и сообразить, что входит в этот «тревожный пакет».

Пресса молчала, но вокруг, словно густой туман, стояла тревога, которая ясно ощущалась теперь всем телом, каждой его дрожащей клеточкой…

Ольга в бессилии опустилась на диван. Она не знала, что делать дальше. Пожалуй, впервые она всерьёз осознала отсутствие мужа. Он бы всё взял в свои руки и не дал бы ей распуститься. Ольга собрала остатки сил и…

Через пару минут «тревожный пакет» был собран, она бросила его в коридоре, и только тут заметила, что так и не закрыла дверь. На площадке было тихо. Соседи, наверное, в такой же растерянности пытались собраться, понять происходящее. Ольга закрыла дверь и стала будить сына. Он сопел во сне, вздыхал, но не просыпался. Она взяла его, сонного, стала одевать, путаясь в одежде, и сын захныкал.

Вновь запиликал звонок.

Ольга бросилась в коридор с сыном на руках. Резко раскрыла дверь.

На пороге снова стоял тот же мальчишка в милицейской форме:

– Вы извините, ради Бога, – быстро, сбивчиво говорил он. – Оставайтесь дома. Тревога учебная, с этими выборами все запутались, чуть не каждый день поднимают. А я недавно работаю. Адрес перепутал. У нас сотрудница в соседнем доме живет. Простите, пожалуйста! Простите… – он побежал по лестнице вниз.

Ольга осталась в полной растерянности. Потом очнулась, быстро уложила сына в кровать и распахнула окно:

– Молодой человек!

Милиционер торопливо шагал от дома.

– Товарищ милиционер! Так тревога точно учебная?

– Конечно! – крикнул он, обернувшись на ходу. – Извините ещё раз. Спокойной ночи!

Гуляющая во дворе молодая пара с любопытством смотрела на участников непонятного диалога.

Ольга стянула с сына колготки. Потом стала разбирать «тревожный пакет» и вдруг рассмеялась. Смеялась она долго, никак не могла успокоиться, и смех постепенно перешёл в слезы. Молодая хрупкая женщина плакала, уткнувшись лицом в ладони, всхлипывая, как напуганная девочка. Рядом к суточному запасу еды, брошенному в пакетике на пол, пристроился кот, медленно и деловито жевал колбасу. Сын крепко и мирно спал. Из распахнутого окна тянуло вечерней свежестью.

Ольга плакала и плакала. Ей вдруг близка и понятна стала любая трагедия, о которой она слышала за смутное время из прессы: всякая авария или стихийное бедствие в далёких неизвестных городах, и война в кавказской республике, такая непонятная и ненужная, что не верилось в её реальность… И перед всем этим она была бессильна. Не могла защитить ни себя, ни укрыть и спрятать своих близких, своих любимых и единственных.

В телевизоре продолжали плести свою политическую паутину люди, обещающие счастье и процветание всем без исключения. Она вспоминала их лица, слова. И боялась каждого, и ждала чего-то от каждого. Ещё было время и неизвестность.

А в душе? В душе осталась учебная тревога. Учебная – перед большой, настоящей, страшной – и, увы! – вполне возможной…

Ботинки, которые ты носишь…

Я сваляла дурака. Я попробовала выйти «взамуж». Я попыталась от тебя сбежать. От тебя – читай – от себя, а, стало быть, бесполезно, бессмысленно. Никогда не думавшая прежде, что могу быть такой стервой, стала ею – сварливой, толстой, не стриженой, не накрашенной, в затрапезном халате, не всегда тихо ненавидевшей своего сожителя. Я сделалась точной копией типичных анекдотичных жен. Только анекдот этот оказался из серии чёрного юмора.

Днём я, изо всех сил, выдерживала, переживая своё «замужество»: ходила в магазин, чистила картошку, варила суп, стирала, гладила рубашки, которые мой «муж» предпочитал менять через день. Если бы это были твои рубашки, осоловевшая от счастья, я бы стирала и гладила их круглыми сутками. Но это были его рубашки, и я их презирала.