Ведьмины хроники, или отчислению не бывать

Глава 7

Если кабинет Костроминой напоминал скучную кухню прагматика, а зал Шелест гробницу усыплённых знаний, то Зал Боевой и Прикладной Магии был похож на тренировочный сарай для цирковых медведей, внезапно получивших устав и армейские амбиции. Помещение располагалось в полуподвале, с голыми, холодными кирпичными стенами, заляпанными следами от давних всплесков энергии: зелёными подтёками, чёрными опалинами, ржавыми разводами, похожими на брызги крови. Вместо парт были жесткие соломенные маты на полу. Вместо доски мишени, нарисованные мелом прямо на штукатурке, причём некоторые были пробиты насквозь. Пахло едким потом, пылью, озоном и мужским упрямством, хотя мужчин, кроме преподавателей, здесь отродясь не водилось. В центре этого аскетичного рая, заложив руки за спину, стоял Ерофей Данилыч Мезенцев. Он был невысок, но казался выкованным из куска морёного дуба, а затем обтёсанным суровой действительностью. Скуластое лицо с перламутрового бледным шрамом, пересекающим правую бровь и щеку. Среди учениц ходили слухи что это след от «рассечённого молнией некротического приворота» во время Вятской Магической Кампании. Глубоко посаженные глаза цвета мокрого асфальта смотрели на мир с таким утомлением, будто он видел уже все возможные глупости, которые только могут совершить ученики, и просто ждал новых, чтобы мысленно поставить галочку в гигантской ведомости. – Стройся, – произнёс он, фраза прозвучала как щелчок затвора. Голос у преподавателя был низкий, хрипловатый. Двадцать девиц в нелепых для этого места корсетах и длинных юбках беспомощно зашуршали, как мыши, пытаясь встать ровно. Пелагея чувствовала себя особенно нелепо. Её внутренняя «птица», такая отзывчивая на хаос рынка и тайны библиотеки, здесь съёжилась и затаилась, почуяв дисциплину, холодную угрозу и абсолютное отсутствие сантиментов. – Меня зовут Ерофей Данилыч Мезенцев. Я буду учить вас не красоте, не изяществу и не тому, как при помощи магии вышивать крестиком. Я буду учить вас одной вещи: выживанию, – он прошелся перед строем, его сапоги гулко стучали по голому полу. – Потому что мир за стенами этой… этой богодельни, – он кивком указал на потолок, за которым располагалась вся помпезная мишура академии, – он не любит конфеток. Он их давит и закапывает в снег до лучших времён. Если повезёт – просто съедает и забывает. Понятно? – Так точно, Ерофей Данилыч, – неуверенно, разрозненно пролепетал хор голосов. – Не «так точно»! – рявкнул он, заставив всех вздрогнуть и податься назад, как от порыва ледяного ветра. – Здесь нет «точно». Здесь есть «да», «нет» и «поняла». «Сделала» или «не сделала». «Жива» или «мертва». Всё остальное – словоблудие для парадов и отчётов перед начальством. Первый и главный принцип, который вы обязаны выжечь у себя на внутренней стороне черепа раскалённой кочергой: «Если враг сильнее – бей ниже пояса. Магически. Морально. Физически. Неважно. Цель – остановить. А уже потом – разбираться, кто прав, а кто нет». Лукерья ахнула, прикрыв рот ладонью. Для неё, воспитанной на идеалах «благородной ведьмы», это было нравственным землетрясением. Пелагея же, помнящая жёлтые, голодные глаза Тихона на рынке, инстинктивно кивнула. Этот принцип ей был куда ближе и роднее, чем все высокопарные заклинания о добродетели. – Сегодня основы магической обороны, – объявил Мезенцев, и слова его повисли в воздухе. – А именно – щиты. Самый скучный, самый важный, недооценённый и спасающий больше жизней, чем любое нападение, навык. Щит – это не стена. Это вторая кожа. Её чувствуешь, меняешь, жертвуешь, если надо. Показать нечем, поэтому будете ловить. Ртом, рёбрами, чем получится. Сначала научитесь не бояться удара. Потом отражать его. Он сухо щёлкнул пальцами. С полок у стены сорвалось с десяток небольших, тускло светящихся синим холодным светом шаров из сжатой магической энергии. Шары были учебные, но всё равно не менее болезненные и унизительные, судя по многочисленным следам, которые расположились по стенам как шрамы. – Звонцова! Вперёд!

Лукерья, побледнела, но всё же вышла в центр. Мезенцев швырнул в неё один шар. Лукерья взвизгнула, зажмурилась и выбросила перед собой руки, из которых выплеснулось нечто рыхлое, розовое и похожее на зефирное облачко. Шар пробил эту субстанцию, как пуля масло, и угодил Лукерье прямо в плечо. Она громко вскрикнула и отшатнулась, потирая ушиб. – Мертва, – констатировал Мезенцев без тени сожаления. – Враг не будет бросать в вас зефир и леденцы на палочке. Следующая. Так прошло ещё несколько попыток. У кого-то щит получался хрупким, как оконное стекло, и разлетался с пронзительным звоном. У кого-то тягучим, как смола, и шар застрял, но продавил его и дотронулся до платья. Мезенцев комментировал скупо, словно ставя диагнозы: «Слабо. Мысль вялая», «Криво. Центр тяжести не там», «Думай быстрее. В бою секунда – это вечность». – Ветрова. Твоя очередь. Пелагея вышла на мат. Её ладони вспотели, «птица» внутри забилась, почуяв не учебную, а настоящую опасность. Она не знала формул щитов. Она только знала животное чувство самосохранения: не хочу, чтобы в меня попали. Не позволю. – Готовься, – предупредил Мезенцев и, не дав и секунды на раздумье, запустил в неё шар. Мысли смешались. Вспомнился Тихон. Липкая, сладкая патока. Желание остановить, связать, задержать, обездвижить. Она не стала выставлять барьер перед собой. Она обернула себя… кожурой. Плотной, эластичной, многослойной, как лук или капуста. Но сотканной из упрямого желания ВЫСТОЯТЬ. Шар врезался. Раздался глухой, упругий БУХ. Шар увяз, он застрял в слоях невидимой, но плотной, как резина, энергии, в сантиметре от груди Пелагеи, и замер, беспомощно вибрируя, как мушка в янтаре. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием девушек и тихим гудением застрявшего шара. Мезенцев прищурился, изучая феномен с профессиональным интересом. – Интересно, – произнёс он наконец, растягивая слово. – Не щит. Кокон. Оборона не отражением, а поглощением. Затратно, неэффективно против серии, но… нестандартно. Держишь? – Д-да, – выдохнула Пелагея, чувствуя, как её сила напряжена, как струна, готовая лопнуть. – А теперь – два. Он швырнул ещё один шар, не дожидаясь ответа, даже не сменив позы. Инстинктивно, не думая, Пелагея растянула ту же «кожуру», чтобы охватить и новую угрозу. Это было невероятно тяжело, как удерживать двумя руками два рвущихся наружу шара. Она чувствовала, как «птица» внутри кричит от напряжения, раскалывается на части. – Три. Третий шар полетел к её ногам, это было слишком. Её контроль и концентрация, и без того висящие на волоске, лопнули. Она резко вытолкнула от себя всю накопленную энергию трёх учебных снарядов и своего собственного кокона. Раздался мощный, утробный ТОЛЧОК. Волна грубой, неотёсанной силы рванула от неё во все стороны, сминая воздух. Хлипкие и неумелые щиты остальных девушек разлетелись, как карточные домики. Лукерья шлёпнулась на задницу с негромким визгом. Соломенные маты осыпаясь, взметнулись в воздух. Мишени на стенах посыпались меловой пылью, оставив на штукатурке бледные призраки кругов. А потом послышался зловещий треск, идущий сверху. Все, как одна, подняли головы. По старому сводчатому потолку зала, прямо над местом, где стояла Пелагея, побежала тонкая трещина. Из неё посыпалась пыль, затем мелкие осколки штукатурки. – ВСЕМ ОТОЙТИ ОТ ЦЕНТРА! – рявкнул Мезенцев, но было поздно. С громким, звуком шлёпка от потолка откололся и рухнул вниз целый кусок штукатурки и старой дранки размером с подушку. Он грохнулся на маты в метре от ошеломлённой Пелагеи, подняв густое облако белой едкой пыли, которая тут же осела на её волосы, ресницы, плечи и широко раскрытые, не верящие происходящему глаза. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Все, включая Мезенцева, замершего с ещё неразжатой ладонью, смотрели то на зияющую дыру в потолке, из которой торчали рейки и виднелась чёрная пустота междуэтажного перекрытия, то на Пелагею, стоящую в эпицентре этого микро-апокалипсиса, как богиня, только что зародившая хаос по недосмотру. Первым заговорил Мезенцев. Он медленно, будто через силу, подошёл к упавшему куску, пнул его носком сапога. – Ну что, Ветрова, – сказал он своим хриплым, теперь уже почти обыденным голосом, и в нём впервые за весь урок прозвучало понимание. – Похоже, ты усвоила урок. Только слишком буквально. «Остановить врага» это понятно. Но обычно враг – это не архитектурные конструкции, а существа из плоти и крови, и им, как правило, потолок на голову не свалишь. Хотя идея, надо признать, житейская. – Я… я не хотела… – начала Пелагея, но учитель перебил её, махнув рукой. – Кто ж хотел? – Он взглянул на неё хмурым взглядом из под бровей. – Страх – это хорошо. Он говорит о том, что ты ещё жива. Глупость – вот что убивает. А у вас, Ветрова, с этим перебор. Природный, врождённый перебор. Но… – он сделал паузу, обводя медленным взглядом зал: уничтоженные маты, испуганных и притихших учениц, дыру в потолке, – …но и сила, которую не впихнёшь в устав и не загонишь в параграф, тоже налицо. Все на выход. Урок окончен досрочно. Ветрова, останься. Поможешь убрать последствия своего… усердия. Или отсутствия оного. Как посмотреть. Когда зал опустел, и они остались вдвоём среди руин и витающей в воздухе белой пыли, Мезенцев, не глядя на неё, склонился над осколками и сказал, поднимая увесистый кусок штукатурки: – Кокон… это не щит. Это последний рубеж. Тот, на котором уже не отступают, потому что отступать некуда. Ты инстинктивно это поняла. Это ценно. Редко и ценно. Но если будешь каждый раз на последнем рубеже взрываться, как граната в руках у и. д. и.о.т.а, – долго не проживёшь. Учись контролировать не силу. Её не контролируют, её направляют. Учись контролировать момент, когда её выпускаешь. Разницу между «надо» и «уже поздно». Поняла? – Поняла, – кивнула Пелагея, чувствуя, как пыль щекочет в носу и горле, смешиваясь со вкусом поражения и странной гордости. – И ещё… – он бросил осколок в угол. – Если уж и дальше будешь ломать потолки, делай это там, где их давно пора менять. Например, в кабинете у Звягинцевой. Там лепнина уже на волоске висит и мысли директорские давит. Так, хоть польза будет. Общественная. Тащи вон ту метлу. И осторожнее, под дранкой гвозди старые торчат, поранишься. И пока они молча подметали пыль и осколки, Пелагея ловила на себе его тяжёлые, оценивающие взгляды Мезенцева. В них не было осуждения Костроминой или страха-предостережения Шелест. В них было нечто иное, более простое и более сложное одновременно: признание солдата, увидевшего в салаге-новобранце тот же опасный, несгибаемый и безумно неудобный дух, что когда-то горел и в нём самом. Дух, который чаще всего ломает шею своему владельцу. Но без которого иногда просто не выжить.

Глава 8

После истории с потолком в боевом зале за Пелагеей и Лукерьей установили негласный, но бдительный надзор. Вырваться в город стало в разы сложнее. Однако там, где не проходит грубая сила и прямое нарушение, всегда найдётся лазейка, пробитая хитростью, лестью и связями. И если Пелагея была воплощением первой, необузданной стихии, то Лукерья безусловная королева второго и третьего. Через три дня после инцидента, во время «культурного выхода» в городскую библиотеку (под присмотром всё той же Марфуши), Лукерья совершила маленький, но блистательный подвиг социальной инженерии. Она так трогательно и подробно, с дрожью в голосе, описала Марфе Гавриловне свою мечту о настоящем веретьевском кружеве для будущего приданого (которого у неё, сироты, отроду не было), что та, вспомнив свою юность и упущенные возможности, прослезилась и махнула рукой: – Да сходите вы, родные, на рынок, к лавке Гаврилыча! У него сестра-кружевница! Только, ради бога, шибко не задерживайтесь, а то мне голову оторвут!

Так они снова очутились на «Колдовском», но на этот раз не как беглецы, а как узаконенные покупательницы с благословения надзорного. Лукерья вела себя как заправский разведчик в юбке с оборками: купила у грустной женщины два мотка кружева, искренне восхитилась узором, расспросила о здоровье сестры, а затем, будто невзначай, под конец, спросила: – А нет ли у вас чего… для настроения? Знаете, чтобы веселее было на душе. Духи, что ли, какие… особенные. Не такие, как у всех. Женщина посмотрела на них оценивающе, сверху вниз, задерживаясь на форменных платьях, потом кивнула вглубь рядов, туда, где сходились тени. – Вам не ко мне. Вам к Гаврилычу. У него лавка «Разное на диво». Спросите «того, что для сердечного тепла». Он поймёт. Скажете что от Матрёны, что я вас с кружевного ряда к нему послала. Лавка Гаврилыча была не лавкой, а скорее, большой, тёмной кладовкой, втиснутой между зловонным мясным лабазом и крикливой будкой с лотерейными билетами. В пыльной витрине были хаотично нагромождены забытые вещи: стеклянные шары с засушенными пауками внутри, пожелтевшие открытки с видами Кисловодска, ржавые ключи непонятного назначения, пучки засушенных трав, дешёвые броши в виде сов и кошек и какие-то мутные склянки без этикеток, навевающие мысли о ядах и приворотных зельях. Сам Гаврилыч, мужчина лет пятидесяти с лицом, напоминающим помятый, исписанный тайнописью пергамент, и вечно полуприкрытыми, заплывшими глазами, сидел на табуретке, курил самокрутку и, казалось, пребывал в состоянии глубокой медитации или легкого похмелья. – Здравствуйте, – звонко сказала Лукерья, переступая порог. Воздух тут пах тремя нотами: ладаном, нафталином и старыми газетами. – Нам бы… того, что для сердечного тепла.

Гаврилыч медленно, с некоторым усилием, открыл один глаз, потом второй. Взгляд его был мутным. – Для тепла, говоришь? – произнёс он сиплым, будто протёртым наждаком, голосом. – А откуда тепло-то брать будете? Из печки или из другого очага?

Лукерья не растерялась. Она вспомнила обрывки таинственных разговоров, подслушанные в столовой между старшекурсницами. – Из очага, где куют булат и учат побеждать, – сказала она заученно, но с лёгкой дрожью, будто произнося пароль перед казнью. Глаза Гаврилыча сузились до щелочек, в их глубине мелькнула искорка хитрого интереса. Он кивнул, почти незаметно, на грязную, когда-то синюю занавеску в глубине лавки. – Проходи. Только одна. Вторая пусть на шухере постоит. Кричи, если что. Пелагея осталась у входа, нервно поглядывая на улицу, где сновали подозрительные и не очень личности. Из-за занавески доносились приглушённые голоса, звук открываемой тяжёлой крышки сундука, шелест плотной бумаги. Через пять минут, показавшихся вечностью, Лукерья вышла, держа в руках небольшой, туго завёрнутый в коричневую, шершавую бумагу свёрток. На её щеках играл азартный румянец первооткрывателя. – Договорились, – таинственно, едва шевеля губами, прошептала она. – Это им. А это нам. Она сунула в потайной карман ридикюля свёрток, а Пелагее вручила маленький, тёплый на ощупь, почти живой камушек с дыркой – куриный бог. – На, носи. Говорит, от сглаза. Особенно от нашего, академического, который сковывает и сушит душу. Вернувшись в академию и укрывшись в самом дальнем углу сада, под раскидистой, заснеженной елью, хранившей молчание лучше любого сторожа, Лукерья развернула свёрток. Там лежали три предмета, каждый, ключ к иному измерению. Первый: аккуратно сложенная вчетверо записка на плотной бумаге, с казённым, грозным штампом в углу: «Императорское Мужское Магическое Училище им. Георгия Победоносца. Отдел переписки. Секретно». В записке было всего две строчки, выведенные размашистым, мужским почерком: «Привет из-за стены. Слышали про патоку. Геройски. Есть что обсудить. Готовы к обмену мнениями. При условии взаимной осторожности. Г. и В.»

Второй предмет: изящная с изысканным узором перьевая ручка с серебряным, отполированным до блеска пером. – Это для ответа, – пояснила Лукерья, вращая её в пальцах. – Магическая. Пишешь, складываешь, говоришь шепотом заклинание оно тут на клочке приложено, и оно исчезает, а появляется у них. Раз в день можно. Сила маленькая, но на письмо хватит. Третий предмет заставил Пелагею нервно и коротко рассмеяться. Это была маленькая глиняная свистулька в виде гордой, глуповатой птицы, вроде тетерева. – А это что? Игрушка для отвода глаз? – А это, – сказала Лукерья с важным видом, – система экстренной сигнализации. Если нужно встретиться или бежать – свистим в определённое время в окно, на рассвете или в полночь. Звук по магическим, тонким каналам дойдёт до такого же свистка у них. Гаврилыч, связной, роутер и буфер. Он передаёт посылки туда-сюда. За процент, конечно. И за нашу вечную признательность. Пелагея взяла в руки свистульку, чувствуя её шероховатую, ребристую поверхность. Грубая, детская игрушка, а стала инструментом настоящего, взрослого заговора. В её груди ёкнул щекочущий нервы азарт. – И что будем писать? – спросила она, уже представляя себе невидимых адресатов – «Г.» и «В.». – Что? – Лукерья уже строчила что-то на обороте счётной книжки, придумывая и тут же зачёркивая фразы. – Для начала установим дипломатические отношения. Представимся официально. Потом… потом можно и про дневник написать. И про ход. Если они, конечно, не такие же трусливые, зашоренные ослы, как наше начальство.

Она закончила писать в черновике и аккуратно переписала текст на красивый листок, сложила его вчетверо, в маленький тугой квадратик, приложила к нему ручку и что-то быстро, нараспев прошептала. Бумага вспыхнула синим, холодным светом и исчезла без дыма, запаха и звука, словно её и не было. – Всё, – театрально выдохнула Лукерья, пряча перо в потайной, зашитый карманчик юбки. – Послание ушло в неизвестность. Теперь ждём ответа. И, Пелашка, – она посмотрела на подругу серьёзно, почти строго, – молчок. Абсолютный. Ни Шелест, ни тем более Костроминой. Это наша тайна. Наш тайный клуб. Наше окно в другой мир. Пелагея кивнула, сжимая в кулаке тёплый камушек-оберег. Она смотрела через высокий, тёмный забор, в сторону, где, как она теперь точно знала, находились неприступные стены мужского училища. Оттуда не доносилось ни звука, ни шёпота. Но теперь между ними была не стена, а незримая, натянутая нить. Нить, сплетённая из любопытства, дерзости, страха и жгучего желания узнать, что же там, на другой стороне разделения. Ветер донёс с реки запах колкого льда и далёкого печного дыма. Было холодно, промозгло, а на щеках у обеих подруг горел румянец. Они стояли под ёлкой, две юные заговорщицы с детской свистулькой и волшебным пером, и весь абсурдный, строгий, напыщенный мир взрослых магов и их правил вдруг показался им хрупким карточным домиком, в фундамент которого они только что заложили первую мину.

Глава 9

Заброшенная часовня Святого Варфоломея стояла на самом краю цивилизации, там, где Веретьевск уже сходил на нет, упираясь в хмурый, заиндевевший лес. Когда-то сюда ходили молиться о хорошем урожае и здоровье скота, но теперь лишь вороны да колючий ветер навещали её покосившиеся стены с осыпавшимися фресками, на которых лики святых слились в безразличные, бледные пятна. Это было идеальное место для того, чего нельзя было делать в принципе. Девушки шли туда, закутавшись в свои тёмные, неакадемические платки, с сердцем, колотившимся от страха где-то в горле. Свистулька сработала безупречно: ответный, едва слышный, похожий на писк летучей мыши звук пришёл той же ночью. Время и место были назначены. Путь по задворкам, мимо спящих дровяных сараев и заледеневших огородов, казался полосой препятствий. – Пелашка, а если это ловушка? – шептала Лукерья, цепляясь за руку подруги, пока они пробирались по сугробам, похожим на огромные застывшие белёсые волны. – Если это вовсе не студенты, а эти… бандиты с рынка? Или, того хуже, инспекция в штатском? – Тогда мы свистнем и побежим в разные стороны, – с фальшивой, натянутой бодростью ответила Пелагея, хотя сама представляла себе жёлтые, голодные глаза Тихона, мерцающие в темноте часовни. Но когда они, затаив дыхание и пригнувшись, заглянули внутрь через выбитое, зияющее чёрным провалом окно, то увидели не бандитов. А двух парней, фигуры которых заливал синеватым свет луны, пробившейся сквозь дырявую крышу. Один, рыжеватый и вертлявый, в потёртой гимнастёрке и ушанке, прыгал на месте, пытаясь согреться, и что-то без умолку болтал. Другой парень высокий, худой, в очках и строгом, но явно поношенном училищном мундире, стоял неподвижно, как колонна, скрестив руки на груди, и смотрел на дверь с выражением человека, который вот-вот пожалеет о своём решении и мысленно уже проклинает себя за него. – Ну что, входим, пока не передумали, – выдохнула Лукерья и, отбросив сомнения, первой толкнула скрипучую, тяжёлую дверь, которая громко взвыла, как душа грешника. Внутри пахло сыростью, мышиным помётом, тленом и… чем-то резким, спиртным, с примесью хвои. Рыжий парень вздрогнул и вытянулся по струнке, изображая встречу высоких делегаций на официальном приёме. – Товарищи ведьмы! Добро пожаловать на нейтральную территорию! Я Василий, но можно по-простому, Васька. А это наш местный гений и зануда, Григорий. Не пугайтесь, он кусается только в полнолуние и когда неправильно склоняют латинские термины. Григорий едва заметно кивнул, но не издал звука. Его холодный и оценивающий взгляд скользнул по Лукерье, а потом надолго задержался на Пелагее. В нём читалось не столько любопытство, сколько аналитический интерес. Как к необычному, потенциально опасному, требующему изучения явлению. – Лукерья, – представилась та, с достоинством расправляя платок, будто это была мантия. – А это Пелагея. Та самая, с… патокой. – О, легенда! – воскликнул Васька. – У нас об этом уже баллады слагают! «Как на рынке у лихих оборотней, силу девичьей ярости вспомни, и в сироп превратила их по колени!» Правда, Гриша говорит, что с точки зрения энергозатрат это крайне нерационально, но зато эффектно! Грандиозно! Театрально!

Григорий слегка поморщился, будто услышал фальшивую ноту в симфонии. – Я говорил, что неконтролируемый выброс сырой энергии, даже с положительным намерением, ведёт к чудовищным потерям КПД и абсолютно непредсказуемым побочным эффектам. Но… да, эффектно. Как взрыв в лаборатории. – Спасибо, – сухо, но с едва заметнлой улыбкой сказала Пелагея, чувствуя, как её «птица» насторожилась и встрепенулась при слове «сырая». – А контролируемый выброс ваших учебных программ ведёт только к скуке, занудству и уверенности, что мир втиснут в учебник?

Васька фыркнул, подавив смех. Григорий не смутился: – К предсказуемости и безопасности. К чистоте эксперимента. Магия – это не фейерверк. Это инструмент. Точный, как хирургический скальпель. Холодный и безликий. – А по-моему, это как раз как фейерверк! – вставила, почти выкрикнула Лукерья, стараясь разрядить обстановку. – Красиво, весело и… опасно, если неправильно обращаться. Но кто сказал, что скальпелем нельзя делать что-то, кроме операций?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.