- -
- 100%
- +
Лев Владимирович вёл машину аккуратно, но уверенно, на Аврору даже не обращал внимания, а ещё не спросил адрес общежития, видимо, зная, куда ехать. Эта мысль встревожила девушку, вполне возможно, что таких "личных студенток", как она, у него пол-общаги, а это уже совсем другой разговор. Будь у него хоть весь универ на воспитании, то Аврора всё равно была бы худшей, сравнивала бы себя с другими, а конкуренция никогда не была для неё двигателем прогресса, скорее поводом лишний раз опустить руки.
– Скольким ещё вы так помогаете?– спросила она с интересом, а Рогов удивлённо вскинул брови и посмотрел на Аврору странным взглядом.
– Больше никому,– ответил он задумчиво, а потом, как бы невзначай, добавил:– Пока что.
Аврора удивилась, но промолчала, обдумывая его ответ. Никаких отношений между ними нет и быть не может, так что вполне возможно, что у него появятся ещё такие воспитанницы. Воспитанницы, с которыми он сможет позволить себе секс, без страха быть уволенным или заразиться чем-то.
Вдруг Аврора испуганно сглотнула, вспомнив, что задница всё ещё несчадно саднит и, скорее всего, там не только синяки, но и раны. Вполне возможно, что Рогов пустил ей кровь, когда хлестал ремнём, который, кстати, обратно вдел в брюки.
– Снимите, пожалуйста, ремень,– попросила она дрожащим голосом, стыдливо пряча глаза. Рогов в очередной раз вскинул брови, многозначительно взглянув на девушку, а она вдруг дёрнулась и потянулась сама, чтобы стянуть его с препода.
– Что ты делаешь?– шокировано спросил он, машина вильнула, чуть не вырулив на встречную полосу.– Аврора, твою ма…
Девушка даже остановилась, удивлённая тем, что препод чуть не выругался, но потом продолжила так же усердно вытаскивать ремень из пряжки, а потом вытягивать его из петелек брюк.
– На нём, возможно, моя кровь,– объяснила Аврора, устало откинувшись на спинку сиденья со злосчастным ремнём в руках. Рогов напряжённо молчал, видимо, обдумывая случившееся, а она добавила:– Лев Владимирович, я наркоманка, если вы не забыли.
– Неужели вы используете иглы повторно?– нахмурился он.– Они ведь ничего сейчас не стоят, я думал, такое уже кануло в прошлое.
– Кто-то использует, но я нет,– сказала Аврора и поджала губы. Она многозначительно молчала, стыдясь объяснять, как именно могла бы заразиться чем-то, и надеясь, что Рогов сам всё поймёт и эта тема будет для них навсегда закрыта.
Он понял, это было видно по ещё более хмурому взгляду и нарастающему напряжению в салоне машины. Рогов хотел что-то спросить, скорее всего, у него сейчас множество вопросов, на которые Аврора ни за что не ответит. Она не скажет, не признается в этом позоре, он не должен знать про те ужасы, которые ей пришлось пережить, чтобы опять погрузиться в состояние беспамятства, чтобы продолжить убивать себя. Она так думала, но почему-то ему говорить было не так стыдно, перед ним было не так страшно это вспоминать.
– На этих каникулах ты сходишь в больницу и сдашь необходимые анализы. Отправишь мне чеки, я возмещу траты,– шокировал Рогов девушку, а потом жёстко добавил:– С этого дня ты прекратишь половые связи с наркоманами, а с другими мужчинами будешь пользоваться презервативом.
– Я бы рада прекратить,– ответила Аврора, пряча взгляд, и Рогов резко повернул к ней голову с таким выражением лица, будто она с пятнадцатого раза не смогла пересдать административное право, а отчислить её невозможно.
Он вдруг резко свернул на обочину, даже, кажется, нарушил несколько правил, но его это явно не беспокоило.
– Сколько раз, как давно и кто именно?– спросил он хрипло, взгляд у него судорожно бегал и будто смотрел в пустоту.
– Один раз, давно, может, года два назад. Это уже не важно, правда,– забеспокоилась Аврора, натянуто улыбаясь, но препод повернулся к ней серьёзно, и она вдруг обмякла под его взглядом. Девушка почувствовала, как несколько лет боли и унижений свалились на неё в одно мгновение, будто все эти ужасы произошли час назад и одновременно. Она никогда не говорила об этом с кем-то, никогда не произносила это ужасное слово вслух, будто это происходило не с ней, да и вовсе было пустяком, обыденностью, как кофе на завтрак или зонтик в дождь.
Но ведь это не так. Никогда это не было таковым, всегда это страшно, всегда больно, неприятно, стыдно. Невозможно не придавать значения, забыть об этом. Она прятала обиду и страх глубоко в себе, делала вид, что всё хорошо, но когда воспоминания всплывали, показывали свою уродливую голову в сознании Авроры, то уже ничего кроме наркотиков не помогало засунуть их обратно.
Это не норма, это ужасно, и это страшное, ненавистное слово – изнасилование. Даже произносить его вслух больно, невозможно.
– Я же вижу, что ты лжёшь,– уже спокойнее произнёс Рогов, разглядев что-то в глазах Авроры. Наверняка увидел отразившийся на лице ужас от потревоженных воспоминаний. Она отвернулась к окну, до боли прикусив внутреннюю сторону щеки. Рогов выглядел так, будто жалел её, будто сочувствовал, а такое Аврора вынести не могла – это уничтожит её, вывернет душу наизнанку, размажет по холодному серому асфальту дороги.
В салоне повисло молчание, тяжёлое, тягучее, давящее. Девушка собирала в кучу все свои силы, хваталась за каждую крупицу самообладания, чтобы не разбиться на тысячи осколков прямо перед Роговым, как это было в его кабинете часом ранее.
Две истерики за один день – это уже перебор, тем более она не позволяла себе жалеть себя из-за перенесённого насилия, внушала себе, что это так, ерунда. Потому что это было самое страшное, самое тяжёлое из пережитого, единственное, чего она не может осмыслить и принять. Эти воспоминания никогда не уходят, преследуют по пятам, сидят в голове, гнусно прячутся и дёргают за ниточки её сознания.
Аврора чувствовала, как Рогов сверлит её затылок взглядом, как он недоволен её молчанием, но он будто всё понял без слов, снова завёл машину и выехал на дорогу.
Через несколько минут девушка повернулась, чувствуя, что препод не станет её пытать, чтобы выяснить всё, чего ей не хотелось вспоминать.
Мужчина был напряжён, руки сильно сжимали руль так, что кожаный материал иногда поскрипывал, но Рогов благоразумно молчал, как будто понимая, что пока не время для подобного разговора.
– На самом деле,– начала Аврора тихо, разглядывая сухую, иногда до крови потрескавшуюся кожу на своих руках,– я могу вытерпеть любую боль, не стоит меня жалеть. Я заслужила.
Лев Владимирович молчал, не отрывая пустого взгляда от дороги, и Авроре даже показалось, что она слышит, как движутся шестерёнки в его голове и как звенят нервы, натягиваясь до предела.
– Я просто очень вас прошу, используйте перчатки в будущем,– Рогов заглянул ей в глаза, и, предчувствуя, что он хочет возразить, Аврора добавила:– Даже если по анализам я буду здорова. Я вас очень прошу.
Она посмотрела на него умоляюще, а он, сжав губы, кивнул. Рогов ненавидел этот разговор так же сильно, как и Аврора, было видно, как тяжело ему даётся молчание и на сколько сильно он на взводе.
Он, как и все преподаватели на её специальности, отличался обострённым чувством справедливости и, как ответственный юрист, не мог закрыть глаза на такое беззаконие. Аврора была ему очень благодарна, что он понял, почему она не хочет об этом говорить, и даже не спросил, почему она не обратилась в полицию, ведь всё и так было предельно ясно.
Когда общежитие уже было в пяти минутах езды, Рогов вдруг спросил:
– Сколько дней максимум у тебя получалось не употреблять?
– Около десяти дней, наверное,– ответила Аврора задумчиво.
– С сегодняшнего дня ты не будешь употреблять, продержись столько, сколько сможешь. Когда ломка станет невыносимой, напишешь мне, сама ничего не принимай.– Аврора кивала на каждое его слово, уверенная, что подчинится, но от воспоминания о тех ужасных десяти днях по её спине скатывался холодный пот. Тогда она впервые добровольно отдала себя за дозу и ни за что на свете не хотела бы переживать ту ужасную ломку вновь.
Подъехав к дверям общежития, Рогов достал из бардачка блокнот и ручку, написал там свой номер и отдал вырванную бумажку Авроре, а потом вытащил из кармана тюбик с мазью.
– Сегодня намажешь перед сном, завтра ссадины уже болеть не должны, а вот синяки будут. Это тебе как напоминание,– сказал он, а для Авроры это было сродни признанию в вечной любви. Для неё такой жест заботы был непривычным, удивительным, странным. Она недоверчиво повертела зелёный тюбик в руках, а он будто грел её холодные руки, нежно передавал тепло души человека, который его подарил. Аврора воспринимала это как подарок, не иначе, ведь отплатить за проявленную заботу было нечем, да и Рогов ничего не требовал в ответ, что было в искажённой, жёсткой реальности девушки практически невозможно.
Она растерянно поблагодарила преподавателя, спрятав драгоценный тюбик в карман, и собиралась выйти из машины, но Рогов остановил её за руку:– Из общаги ни ногой, тем более в притоны. Это понятно?
– Да,– Аврора и не собиралась туда идти, под подкладкой рюкзака уже ждали своего часа два полных шприца, а больше поводов наведываться к Диме не было и никогда не будет. Она собиралась растянуть эти дозы на столько, на сколько вообще возможно, и в глубине души надеялась, что в следующий её приход "друга" уже не будет в живых, ведь увядал он буквально на глазах.
Рогов внимательно вглядывался в лицо Авроры, будто доставая оттуда все потаённые мысли своими пронзительно голубыми, холодными глазами. Возможно, он пытался понять, лукавит ли она, не собирается ли побежать в притон, как только его машина свернёт за угол, но, видимо, ничего не нашёл и расслабился, отпустив её руку.
– Умница,– протянул он нежно и улыбнулся, а из Авроры будто дух вышибло. Она удивлённо на него уставилась, а рука, которая до этого лежала на ручке двери, безвольно упала.
Это простое слово из шести букв тёплой волной собралось где-то внутри, в области желудка, и распространилось по телу, как наркотик по венам, оставляя восторженное покалывание на кончиках пальцев. Никакой наркотик не давал такого эффекта, и Аврора будто застыла, глядя в глаза Рогову, который явно знал о ней больше, чем она сама, и удовлетворённо наблюдал за реакцией.
– Приятно?– спросил он с улыбкой, а Аврора заметила, какой у него стал тягучий, бархатный голос, будто успокаивающий, убаюкивающий, и действовал он на неё неожиданно, она почувствовала, как растекается на сиденье, как млеет под его взглядом, и даже ответить на вопрос не может.
– Давай тогда так,– он заглянул Авроре в глаза и произнёс хрипло:– Хорошая девочка.
Вот тут её отрезвило как от пощёчины, она подскочила на сиденье, шокированно уставившись на преподавателя, который, кажется, забавлялся, и, быстро протороторив что-то типа: – До свидания, спасибо за всё,– выскочила из машины.
Аврора забежала в общежитие и остановилась на лестничной клетке, облакотившись на стену и прижимая ледяные руки к груди, в которой безудержно колотилось сердце. С улицы донёсся удаляющийся звук заведённого двигателя и шин, трущихся о гравийную дорогу.
Девушка была удивлена, как обычные слова могут действовать на неё, при чём совершенно по-разному. Нет, фраза «хорошая девочка» тоже приятно прокатилась по её телу, но возвела удовольствие от похвалы в какой-то незримый абсолют, задела такие струны души, о которых Аврора даже не подозревала.
Она поднялась в свою комнату, опираясь дрожащими пальцами на стену с потрескавшейся краской, и рухнула в постель, даже не раздевшись. Ники в комнате не было, она уехала на каникулы домой, как и большинство студентов, поэтому приближающиеся мучения Авроры никто не увидит, и это её радовало.
Последней мыслью, перед тем как провалиться в сон, стали продукты, которые нужно закупить впрок, чтобы не пришлось идти в магазин, страдая от ломки.
Впервые за много лет Аврора спала спокойно, не вздрагивая от каждого шороха, и наслаждалась уютной кроватью, а не грязным матрасом в бараке. Ей наконец-то не снилась игла, введённая в тонкую, болезненно синюю вену, или расширенные зрачки наркомана, бесцеремонно срывающего с неё одежду.
Ей снился дом, поседевшая, но улыбающаяся мама, что зовёт её к столу, затем приют с детьми, разбитыми и сломленными, но добрыми. А потом голос, бархатный, тёплый, рассказывающий что-то, нежно шептавший на ухо приятные слова и мягко называющий её «милая Аврора».
Глава 7.
Только утром Аврора вспомнила про телефон и про то, что она должна была ответить Рогову, если он позвонит. Её будто холодной водой окатили, она судорожно начала искать телефон, перевернув комнату вверх дном, а когда нашла, сразу поставила на зарядку.
Потом сидела на полу, рядом с розеткой, в ожидании, когда телефон включится, а холодный пот бежал по её спине и лбу. Оставалось только молиться, что Рогов забыл вчера позвонить, так как был занят своими важными садомазо делами.
Никакой больше «молодец», «умницы» или «хорошей девочки», Аврора сразу же нарушила правило, которое Рогов установил, при чём самое простое из всех – отвечать на звонок минимум со второго раза. В голове бесконечно грохотал его голос – «получишь по первое число», когда телефон наконец ожил и отобразил на экране два пропущенных с незнакомого номера.
Сравнив его с номером, который Рогов вчера написал на бумажке, Аврора совсем расстроилась, ведь своё слово он сдержал – позвонил, и целых два раза. Ещё от него было одно сообщение с прикреплённым файлом, какой-то документ, в котором, видимо, была информация, которую девушке предстояло сегодня изучить.
Перезванивать ему она побоялась, слишком зловеще выглядело его молчание в сообщениях, он не отчитывал её, не злился, а просто отправил то, что обещал. Аврора подумала, что это даже страшнее его явной ярости, ведь сейчас вообще неизвестно чего ожидать, поэтому написала с опаской:
«Доброе утро, я в общежитии и ночевала тоже в общаге, просто сразу уснула как пришла, а телефон не был заряжен. Простите пожалуйста, такого больше не повторится».
И стала ждать ответа, переживая, как перед казнью. Аврора извинялась, как провинившийся ребёнок, глупо и жалко, но она действительно никогда больше такого не допустит, теперь телефон для неё будет как третья рука. Она перебрала множество вариантов ответа Рогова: где он злится, кричит на неё сообщением, состоящим только из заглавных букв, и где отказывается помогать Авроре, сразу разочаровавшись в ней, а она слёзно умоляет его дать ей ещё один шанс. Но в итоге он не ответил сообщением, а позвонил.
– И тебе доброе утро,– послышалось в трубке недовольное, а Аврора покосилась на часы, понимая, что уже половина первого и у нормальных людей сейчас не иначе как обед,– на первый раз прощаю, но впредь я не буду обращать внимания на твоё состояние, правила будут работать всегда.
– Да, конечно,– согласилась Аврора, слушая, как в трубке что-то гремит, будто открываются и закрываются шкафчики, а потом кто-то мешает ложкой чай или кофе в стакане. Она представила преподавателя в его естественной среде обитания – дома, в тапочках, возможно, в тёплой уютной пижаме или халате, с растрёпанными волосами и яичницей на завтрак. Конечно, это в голове не укладывалось, и, зная Рогова, он скорее даже спит в костюме, а ест только отборные овощи и зелень.
– Как ты себя чувствуешь? Не тошнило? Не было желания поплакать или сигануть с какой-нибудь многоэтажки?– спросил он будничным тоном, а Аврора удивлённо посмотрела на экран телефона и ответила:
– Нет, даже наоборот, а должно было?
– Не должно, но могло быть. Это называется откат – ответ психики на проведённую БДСМ сессию, и это не норма, значит, доминант где-то допустил ошибку. Ещё есть понятие «дроп», он случается почти сразу после сессии или в её процессе и проживается на много мягче, чем откат. Вчера я наблюдал за тобой, пока вёз домой, дропа у тебя не было.
– Звучит неприятно,– поёжилась Аврора и услышала в ответ усмешку.
– Я бы даже сказал, очень, но этого не избежать, начинающие сабы часто сталкиваются с дропами – это неотъемлемая часть. Главное, чтобы ты распознала это ощущение сразу и не поддалась ему, если вдруг почувствуешь что-то подобное – сразу звони мне.
– Хорошо.
– В любом случае, всё это расписано в документе, который я отправил вчера. Ответь сегодня на тесты и сделай то, что там написано, я позвоню вечером.
Они попрощались, и Аврора ещё долго сидела с телефоном в руках, обрабатывая услышанную информацию. Зная себя и свою психику, вполне возможно, ей стоит ждать нечто подобное в ближайшее время и Рогов, скорее всего, это предусмотрел, иначе он просто не мог. Поэтому девушка особо не напрягалась на этот счёт, а вот таинственный документ, который может содержать в себе вещи пострашнее дропов и откатов, открывать не спешила.
Аврора выпила чай, простирала бельё в прачечной, наблюдая за снующими остатками студентов, пока старая стиральная машинка пыталась отжать вещи. Все куда-то спешили, чем-то занимались в свободное время, а в её расписании на ближайшие две недели уютно устроились скука, безделье и ломка. После стирки она разберётся с документом Рогова, а вечером перед сном, может, сходит погулять, конечно, в одиночестве. Велика вероятность, что ноги сами понесут её в знакомый барак за общением, к людям, когда-то родным, но ставшим врагами.
Аврора гналась за этим ощущением родства, душевного единения и понимания, которое когда-то почувствовала и теперь никак не могла слезть с этой иглы. Одиночество преследовало её почти всю жизнь, ещё с восьми лет, когда мама тяжело заболела и вынужденно перестала заботиться о дочери.
Иногда Авроре нравилось сидеть одной на улице вечером, смотреть на пасмурное или звёздное небо, представлять себя в этот момент другим человеком. Фантазии у неё были до того банальные, что даже стыдно было кому-то признаться. Когда её сверстницы мечтали о парне-футболисте или безлимитной банковской карточке, она мечтала о жизни в нормальной, полноценной семье, где мама ждёт её домой после учёбы, и отец – человек серьёзный, но справедливый, который сможет защитить её от плохих людей. В этом несуществующем мире Аврора хорошо учится, имеет много друзей и лучшую подругу, с которой делится секретами, строит планы на будущее и общается с хорошими парнями, которые дарят цветы и водят в кино.
В детском доме эти мечты были яркими, почти осязаемыми, казалось, только руку протяни и вот её выберет какая-нибудь хорошая семья, которая не может иметь детей, и всё наладится. Но годы шли, дети уходили и приходили, а хмурую, редко улыбающуюся Аврору с неутешительной справкой от психиатра никто так и не забрал.
Депрессия, апатия, возможная склонность к суициду – кроваво-красной ручкой, размашистым медицинским почерком гласил её приговор. Аврора не чувствовала себя какой-то другой, отличающейся от остальных, по крайней мере в детском доме, где все дети были примерно похожи друг на друга.
Все решения в жизни, которые она принимала сама, оказались губительны, каждый поступок приводил или ещё приведёт к ужасным последствиям. Теперь страшно было даже подумать, что её ждёт от того, во что она ввязалась по предложению Рогова. Возможно, он вообще лишит её любой воли, сделает послушной куклой, готовой на всё ради редких слов похвалы, сказанных нежно-бархатным голосом. Думая об этом сейчас и оглядываясь назад на своё тёмное и наполненное страданиями прошлое, Аврора была готова на всё: доверить незнакомому человеку свою свободу действий и мыслей, лишь бы выбраться из этого ада.
Она вытащила насквозь мокрое бельё из стиральной машины, развесила его на верёвках общажной прачечной, между чьими-то дырявыми носками и полотенцем с зелёным подозрительным пятном.
Больше она своих вещей не увидит, кому-то они, видимо, были нужнее, но сейчас Аврора была очень довольна собой, что занялась наконец чем-то полезным.
Она прошла по обшарпанному пустынному коридору, заглянула в общую кухню, увидев её впервые за три года, а потом в актовый зал. Большое светлое помещение встретило её потёртым линолеумом и пыльным пианино, стоящим в углу. Раньше она не решалась зайти сюда – в период учёбы тут обычно многолюдно, студенты собирают какие-то собрания, кружки по интересам, кто-то играет в настольные игры, и Аврора не нашла бы себе места в этой идиллии из жизнерадостности и умиротворения. Лучше не нести свой хаос в порядочные жизни других людей – наркоманы убивают не только себя, но и тех, кто их окружает.
Она провела рукой по блестящей крышке пианино, наблюдая, как пальцы стирают пыль, и в образовавшихся дорожках виднеется красивое красное дерево. Сзади послышались тихие шаги, а потом кто-то открыл скрипучую, покосившуюся дверь актового зала.
– Привет,– послышался нерешительный мужской голос, и девушке сразу же захотелось уйти, спрятаться от незнакомца, чтобы уберечь его от своего неприятного общества, а себя уберечь от знакомства. Люди бегут от неё, как от прокажённой, только узнав о зависимости, с наркоманами никто не общается, поэтому наркоманы сами не тянутся за общением.– Ты играешь?
Аврора обернулась на него и увидела парня примерно своего возраста. Высокий и худой, в очках с квадратной оправой, рыжеволосый, дружелюбно улыбающийся, застыв на месте, будто боится спугнуть её. Девушка улыбнулась в ответ и покачала головой, собираясь выйти, но парень опять подал голос:
– Тогда сыграю я, не уходи,– протараторил он, стараясь смотреть куда угодно, но не в глаза Авроре, и это её почему-то успокоило. Парень не казался злым, не похоже, что он будет насмехаться над ней потом, когда вскроется её настоящее лицо, ведь он сам зажат, скован и нерешителен.
Парень открыл крышку пианино и замер, с поднятыми над чёрно-белыми клавишами дрожащими руками. Аврора заметила, что пальцы у него длинные и угловатые, сильно израненные, будто он постоянно сдирал с них кожу, и невольно нашла сходство со своими, такими же избитыми.
Он всё не решался, застыл, как изваяние, а потом вовсе замотал рыжеволосой головой и собрался закрыть крышку, но Аврора положила под неё свою руку. Чего он боится? Какие мысли скрываются под его нерешительной улыбкой? Неужели призраки прошлого тоже пожирают его изнутри и загоняют в угол?
Девушка чуть наклонилась, чтобы заглянуть в его бегающие зелёные глаза, и нажала на белую клавишу пальцем. Расстроенное пианино издало какой-то не то вой, не то стон низким басом, а парень будто ожил, лучезарно улыбнулся и наконец заиграл.
Он медленно перебирал клавиши, и что-то лирическое, грустное проскальзывало между мучениями старого пианино, но Авроре нравился даже такой звук. Она наблюдала за длинными пальцами, ласково касающимися инструмента, и радовалась, как ребёнок, а парень улыбался вместе с ней, но грустно, с печальным блеском в глазах.
– Очень красиво,– восторженно похвалила его Аврора, когда мелодия закончилась, а парень растерянно посмотрел на неё и спросил:
– Правда?– Девушка удивлённо посмотрела на него, но он будто забылся, закрыл пианино и медленно зашагал в направлении двери. Аврора уже успела расстроиться, начала думать, что сделала что-то не так и не обидела ли его чем-то, но он резко обернулся и произнёс:– Ой! Я Толик, прости, пожалуйста,– а потом вытер, видимо, вспотевшие ладони о брюки и протянул руку в приветствии.
– Аврора,– ответила она с озадаченной улыбкой, пожимая его ледяную ладонь.
– Ты первая, кто услышал, как я играю,– смущённо сказал Толик.
– Мне правда понравилось, даже на расстроенном пианино вышло очень талантливо.
– Теперь я могу играть и для других, в этом действительно нет ничего страшного, главное – начать. Спасибо тебе, Аврора,– прошептал он с улыбкой и развернулся, чтобы уйти, но девушка, неудержавшись, спросила:
– Почему ты сыграл именно мне?
– Потому что мне показалось, что мы похожи. Ты ведь тоже чего-то боишься,– ответил Толик, не оборачиваясь, и вышел из актового зала.
Аврора подумала, что все чего-то боятся, ведь у всех людей есть свои страхи, но что-то в этом парне было такое, нереальное, он как будто сон – появился неожиданно и так же неожиданно исчез, оставив после себя странное ощущение, предвещающее что-то хорошее, такое же яркое, как его печальные зелёные глаза.
Потом Аврора поднялась обратно в комнату, а разговор с Толиком всё не выходил у неё из головы, будто он показал ей нечто важное, что-то такое, что она сама боялась признать и старалась избегать даже сейчас, когда жизнь, казалось, обрела новые краски, а кисточка вполне может оказаться в руках у самой девушки. Наконец-то, спустя десять лет.
Она смело открыла документ от Рогова, доверчиво полагая, что ничего сверхъестественного там не увидит, но очень скоро залилась краской и спрятала горящее лицо в ладонях. Аврора, конечно, знала, что БДСМ – это не детские игры по типу бутылочки, но такого от преподавателя она не ожидала.
В самом начале шли вполне безобидные вопросы по типу: