- -
- 100%
- +
— Что-нибудь необычное заметила?
Животное медленно моргает, переводит взгляд на девушку.
— Сильная? — уточняю.
Она чуть склоняет голову и два раза моргает.
— Она гладила тебя, — говорю я.
Кошка замирает, смотрит на меня с любопытством.
— И ничего? — спрашиваю.
Она медленно качает головой.
Интересно.
Кошка — усилитель. Её прикосновение не опасно само по себе, опасно то, что идёт следом. Последние кошмары я посылал через неё, животное впитывает их, делает гуще, плотнее, почти осязаемыми. Когда человек гладит, он получает не просто кошмар, а всё, что накопилось в ней за это время: страх, боль, отчаяние.
Девушка гладила её. И ничего. Кошмары по-прежнему приходили к ней, но стена не пропускала их в душу.
— Ясно, — говорю.
Киара спрыгивает с камня, в полёте тело начинает меняться. Шерсть сгущается, становится тяжелее, тело растягивается, наливается мощью, лапы утолщаются, когти выходят из подушечек — длинные, как кинжалы.
Приземляется уже не кошкой.
Белая львица с чёрными полосами, которые текут по шкуре, как смола. Глаза те же янтарные, но в них больше нет ничего кошачьего, только холод и расчёт. Животное медленно уходит в сторону замка.
Я перемещаю взгляд на девушку. Глаза закрыты. Грудь равномерно вздымается.
Дышит?
Она не должна дышать...
Здесь другой воздух, не такой, как на Земле. Ад не для живых. Тела здесь задыхаются в первые минуты, души выходят наружу, и только тогда мы можем их забрать. Но это против правил.
Я наклоняюсь к её лицу ближе.
Вдох.
Выдох.
Вдох.
Это неправильно. Прислушиваюсь к себе, пытаюсь понять, что именно меня настораживает и слышу.
Не лёгкие.
Не воздух.
Её душа.
Она пульсирует в такт дыханию, расширяется и сжимается, заставляя тело подчиняться.
Так не бывает.
Касаюсь её шеи, проверяю пульс. Сильный. Слишком сильный для человека без кислорода. И в этот момент меня окутывает запах сандала, запах чистоты. Настолько чистый, что даже голова немного гудит. Чужой для этого места.
— Ты решил нарушить все законы Ада и принёс сюда человека? — сзади раздаётся голос, — так это ещё и девушка.
Я поворачиваюсь, держа девушку на руках. Брат. Всё та же липкая улыбка. Он переводит взгляд на неё, задерживается дольше, чем нужно.
— Никогда их не видел, Азазель? — парирую, — не удивлён.
— А она хорошенькая, жаль только скоро подохнет, — он пропускает мою реплику мимо ушей. — Или если не подохнет, может поделишься?
В груди зло кольнуло от его слов и мерзкого взгляда. Животное. Я не отвечаю, молча разворачиваюсь и улетаю в свои владения.
Дверь в комнату открывается с протяжным жалобным скрипом. Аккуратно кладу девушку на кровать. У входа уже стоят трое низших. Бесформенные, серые, с тупым взглядом.
— Следить, не трогать, — отдаю чёткий приказ. Они синхронно склоняются.
Снова перевожу взгляд на девушку. Её тело напрягается, веки подрагивают, слышу стук сердца, чувствую душу. Она светится изнутри, зовёт. Дотрагиваюсь до виска, хочу попасть внутрь ещё раз.
Стена.
Я давлю сильнее.
Не получается. Душа будто запечатана. Раздражение вспыхивает мгновенно.
— Что же ты такое...
В голове появляется картинка, как она металась по комнате в поисках своего спасения.
От меня.
Она не боялась меня, как другие. Да, тряслась, но в глазах горело что-то ещё. Упрямство. Жизнь.
А потом дотронулась до меня, я этого не ожидал. Никто не дотрагивается до меня добровольно. Меня всегда молили о пощаде, тыкали в лицо крестиком и поливали святой водой. Не работает, это всё сказки.
Детство в аду — это выживание. Мать не нянчится с ребёнком, она его бросает сразу же, как только тот научится ходить.
Я видел свою мать один раз. Она посмотрела на меня безжизненными глазами, склонила голову и ушла. Мне было три года. Я ничего не чувствовал: ни жалости, ни горя, ни радости.
Один раз за непослушание скинули в Яму. Это бездна, похожая на тюрьму, только там неограниченное пространство, почти бесконечное. Там нет стен, пола, потолка, света. Даже тьма — это слишком много для Ямы. Только пустота, которая давит на глаза, даже когда они закрыты. Там нет звука: ни шагов, ни дыхания, ни твоего собственного голоса. Горло работает, лёгкие сжимаются, но звук гаснет, едва родившись. Там нет себя. Я помню, как кричал и ничего не слышал, как смотрел на свои руки и не понимал, чьи они. Тишина была самым худшим испытанием.
Я плутал там месяцы или годы, не знаю. Когда меня помиловали и вызволили — я почти забыл своё имя.
Из обрывков воспоминаний вытаскивает тихий шелест движения.
Она прижимает колени к груди и съёживается. Инстинкт, даже без сознания. Наверное, холодно. Я тянусь за одеялом и накрываю её до головы. Если окоченеет и умрёт — душа уйдёт к ангелам, а мне этого не надо.
— Серьёзно? — голос у двери.
Морт.
— Она замёрзнет.
— В Аду? — он тихо смеётся.
Молчу.
— За тысячу лет ты никого не укрывал. — Произносит друг.
Пауза.
— Никого, — отвечаю ему.
Я сжимаю челюсть:
— Она не должна умереть.
Тишина.
— Что ты будешь с ней делать? — спрашивает демон. — Если она будет долго в таком состоянии, то умрёт.
— Без тебя знаю, — огрызаюсь.
Меня напрягает, что уже сразу два демона знают о присутствии человека в Аду. Это может плохо кончиться. Для меня.
— Свали.
— Как прикажете, благословенный Хранитель, — с усмешкой произносит Морт перед тем, как закрыть дверь.
Мы остаёмся одни. В комнате тихо, чересчур тихо. Я щёлкаю пальцами, и в углу вспыхивает огонь, треск дров наполняет тишину. Легче.
Что мне с ней делать?
Убить? Жалко.
Отпустить? Глупо.
Сломать? Возможно.
Да.
Девушка начинает приходить в себя. Дыхание меняется, пульс ускоряется. Я беру её на руки и лечу вниз. Глубже. Туда, где даже низшие стараются не задерживаться.
Тюрьма.
Коридоры становятся уже. Факелов всё меньше, света почти нет, только густая, плотная, почти осязаемая тьма. Воздух здесь холодный, сырой, пахнет ржавчиной и чем-то гнилым. Стены грубые, необработанные, камень торчит острыми краями.
Тюремный уровень.
Я лечу к самому дальнему блоку. Тому, что граничит с подземельями, куда не доходит даже эхо Ада. Здесь никто не ходит, никто не услышит криков. Дверь тяжёлая, кованая, с ржавыми петлями, открывается с трудом. Внутри камера. Три шага в длину, два в ширину, пол каменный, холодный, стены в трещинах.
Разжимаю руки, и девушка падает, тело глухо ударяется о камень. Оборачиваюсь. Решётка из толстых чугунных прутьев, грубые, с заклёпками. Провожу по ним рукой. Тьма течёт из пальцев, обволакивает металл. Замок щёлкает — не обычный, а магический, снять его могу только я.
Задерживаюсь у решётки дольше, чем нужно. Смотрю на неё. На бледное лицо, на растрёпанные волосы, на руки — они всё ещё сжаты в кулаки, даже без сознания.
— Прости, — произношу тихо. Это слово выходит само, я не планировал его произносить. — Но твоя душа моя.
Кривая жестокая улыбка сама появляется на моём лице.
Решетка закрыта. Света нет. Только тьма.
Глава 7. Кора
Холодно. Очень холодно и больно.
Я делаю вдох, и кости внутри будто ломаются. Не могу дышать.
Вдох.
Лёгкие обжигает.
Вдох.
На щеках появляются мокрые дорожки от слёз.
Вдох.
Горло раздирает. Будто воздух слишком плотный, тяжёлый, и моему телу приходится прилагать усилие, чтобы его пропустить. Как будто тащу в груди что-то увесистое. Это не удушье. Это сопротивление. Мир не хочет, чтобы я здесь дышала.
Вдох.
Выдох.
Мышцы сводит от перенапряжения. Веки стали будто свинцовыми. Я прищуриваюсь. Темнота, гладкий ледяной пол, стена, вонь. Тошнотворный запах бьёт в нос, меня почти выворачивает наизнанку.
Что это за место?
В памяти вспышками появляются фрагменты. Крылья. Колкие глаза. Дом. Полет.
Демон.
Это сон?
Я закусываю губу, она трескается, чувствую солоноватый вкус во рту.
Не сон.
Пытаюсь подняться, но падаю на колени. Пол обдирает кожу, холод от камней доходит до костей, спина покрывается ледяными мурашками, зубы скрипят. Я обхватываю себя руками, пытаюсь согреться — получается плохо. В помещении очень темно, вижу лишь очертания ближайшей стены.
— Сладкая, — доносится шепот откуда-то сбоку.
Волосы встают дыбом. Я резко оборачиваюсь, в глазах темнеет, но никого не вижу.
— Красивая, — тот же самый голос. — Вкууусная.
Я не хочу знать ответ, но рот открывается сам:
— Кто здесь? — слова даются с трудом.
Не могу нормально вздохнуть. Голос хриплый, дрожит. Воздух другой, как будто нет кислорода.
— Протяни руку, — его фраза звучит с мольбой.
Ползу подальше от голоса.
— Дрянь, — шепот уже не похож на мольбу.
Я молчу, нет сил ответить или что-то ещё спросить.
Глаза медленно привыкают к темноте, проглядываются очертания решётки. Три стены. Поворачиваю голову и вижу маленькую щель. Оттуда прямо на меня смотрят красные глаза.
Они не моргают.
Существо не просто смотрит, оно облизывается. Мерзкий, раздвоенный язык проходит по кривым острым зубам. Слышу, как слюна капает на камень. Желудок прилипает к позвоночнику. Холодный пот проходит по спине. Я сгибаюсь пополам и меня вырывает прямо на пол, во рту появляется тошнотворный привкус желчи.
Вытираю губы дрожащей рукой и ползу на четвереньках вдоль стены, подальше от щели, подальше от этих глаз. Ложусь на пол. Наступает абсолютная тишина. Слышу только своё сердцебиение. Раз. Два. Три. Четыре...
Помещение начинает кружиться. Перед глазами бегают мушки, я на секунду их прикрываю. Настойчивый металлический стук заставляет их распахнуть.
— Ты очень много спишь, — человек напротив стоит за решёткой.
Чувствую, как что-то появляется за спиной, поворачиваю голову — верёвки. Они медленно окутывают мои руки, плавно, потом резко сжимаются.
Дёргаюсь, но от этого они затягиваются туже. Такая же верёвка завязывается на шее.
— Где? — сдавленно произношу.
— В Аду. В тюрьме, — спокойно отвечает человек.
Я разглядываю его. Высокий. Крепкого телосложения. Поднимаю взгляд выше и замираю.
Это он.
В нос бьёт запах дождя.
— Давай договоримся. Я задам тебе пару вопросов, — произносит демон. — Ты на них ответишь. Я тебя отпущу.
Я молча сжимаю зубы.
— Приму это как за «да».
— Имя. — Произносит демон.
— Кора.
Верёвки ослабевают.
— Где ты родилась?
— Лондон.
— Кто твои родители?
Это личное. Это только моё.
Верёвки стягиваются сильнее.
— Мертвы, — еле выдавливаю.
— Я знаю. Имена.
— Анна и Джеймс.
Он делает паузу, будто проверяет данные в своей голове, сопоставляет.
— Ты веришь в Бога?
Вопрос сбивает меня с толку.
— Что?
— Ты веришь в Бога? — повторяет демон.
Я не знаю, что ответить.
Правда.
В Бога? В того самого, который позволяет демонам забирать людей? Который забрал моих родителей в грозу, оставив меня одну в доме, полном их вещей?
Я не злюсь на него. Просто...не знаю, есть ли он вообще. А если есть — то зачем?
— ...не знаю, — говорю честно.
Верёвки стягиваются мгновенно, не успеваю вдохнуть, рот открывается в поисках воздуха.
— Неправильный ответ.
— Я верю, что есть вещи хуже, чем Ад! — хриплю. — И ты этому прямое доказательство.
Демон замирает. Пространство вокруг будто накаливается, становится жарко. Я поднимаю взгляд и натыкаюсь на ледяные глаза, охваченные злостью.
— Что внутри тебя?
— Ничего.
Верёвки всё так же стянуты, ещё чуть-чуть — и упаду в обморок.
— Ты врёшь.
— Я...не...знаю... — слова выходят с трудом.
Тишина.
Верёвки падают.
Хватаю ртом воздух и тут же оглядываюсь. Я одна. Пытаюсь дышать ровно — не получается. По щеке скатывается слеза. Только не сейчас. Зажимаю уши и забиваюсь в угол.
Когда шаги затихают, холод возвращается. Он не просто окружает — он проникает под кожу, заползает в разрезы на запястьях, где ещё минуту назад были верёвки. Кожа горит, будто её облили кислотой. Прижимаю руки к груди, пытаюсь согреть — пальцы немеют.
Тишина становится тяжёлой. Она давит на барабанные перепонки сильнее, чем воздух. Мне кажется, что темнота вокруг сгущается, становится вязкой, как смола.
Я боюсь пошевелиться. Вдруг она заметит? Вдруг темнота услышит стук моего сердца?
Лежу, не дыша.
Жду.
Но никто не приходит. Только время. Оно тянется, как резина. Секунда растягивается в час, минута — в вечность. Страх притупляется, остаётся только онемение.
Я закрываю глаза.
***
Открываю их рывком.
Сколько времени прошло?
Красные глаза в щели. Совсем близко. Тварь смотрит прямо на меня, не шевелится, не дышит. Я не кричу, просто замираю, глядя в эти красные точки, которые не моргают, не отступают, не исчезают. Не знаю, сколько мы так смотрим друг на друга. Может, минуту, может, час. Потом она отстраняется. Слышу, как её тело скребёт по камню, как язык облизывает губы. Шорох затихает.
Снова закрываю глаза.
***
Что-то падает на пол. Глухой удар.
Я не открываю глаза сразу, боюсь увидеть снова эти красные точки. Но запах...запах хлеба. Тёплого, свежего. На полу, в метре от меня, лежит кусок хлеба. Обычный, серый, с коркой, рядом — штаны и кофта. Простые, тёмные, с длинным рукавом. Тонкие, но чистые. Желудок сжимается так сильно, что я опять сгибаюсь пополам, во рту собирается слюна.
Не выдерживаю.
Хватаю хлеб, впиваюсь зубами. Жую, почти не прожёвывая, глотаю большими кусками, давлюсь, кашляю, но не могу остановиться. Слёзы текут по щекам, смешиваясь с крошками.
Снимаю с себя рваные, грязные тряпки, что были на мне. Натягиваю штаны, кофта падает на плечи свободно, скрывая синяки и ссадины. Ткань холодная. Я обхватываю себя руками, сжимаю пальцы на предплечьях, голова гудит, веки сами закрываются.
Когда открываю — ничего не меняется. Та же стена, та же темнота, тот же запах. Смотрю на хлебные крошки на полу, на свои руки, на новый рукав кофты. Всё на своих местах.
Я снова закрываю глаза.
Открываю.
Пробую встать — ноги дрожат, но держат. Делаю несколько шагов вдоль стены, считаю.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Упираюсь в угол. Разворачиваюсь. Снова считаю. Снова пять. Сажусь, вглядываюсь в темноту. Хлебных крошек уже нет. Кто-то убрал. Или я съела их? Не помню. Пытаюсь вспомнить, сколько раз я уже открывала глаза. Десять? Сто? Тысячу?
Разницы нет.
Всегда одно и то же.
Стена. Тишина.
Ничего не меняется.
Я засыпаю, просыпаюсь, засыпаю, просыпаюсь. И между этими моментами — пустота. Ни снов, ни мыслей, ни себя. Только стены. Только темнота.
Здесь нет времени, поэтому я считаю удары сердца. Сбиваюсь на тысяче, потом сбиваюсь на том, что сбилась.
Желудок сворачивается от боли. Меня тошнит, но рвать больше нечем. Справа за стенкой — нечто с красными глазами и жуткой улыбкой. Слева — тоже кто-то есть. Кто-то маленький, тихий и слабый. Почти как я. Иногда слышу, как заходят в эту камеру, звенят цепи, и жалобный голос просит остановиться. Пытаюсь заговорить с ним — в ответ всегда тишина.
Мне одиноко.
***
Я так больше не могу. Я готова пройти ещё один допрос, лишь бы не оставаться одной. Скатываюсь спиной по холодной стене, её обдирают острые камни. Мне всё равно.
Тук. Тук. Тук. Тук. Слушаю сердце. Считаю.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть...
Не помогает.
— Чёрт! — внутри всё взрывается от отчаяния. Бью кулаком в стену. Ничего не меняется. Бью второй, третий раз, пока с костяшек не начинает капать кровь.
Поворачиваюсь к загадочному соседу слева.
— Скажи хоть что-нибудь! — дрянная клетка, дрянная дверь.
Раздаётся шорох из щели справа:
— Не ори, — голос низкий, скрежещущий, будто камни трутся друг об друга. — Ты мне спать мешаешь.
— Спать? — я чуть не смеюсь. — Здесь?
— Мы тут живём.
Замолкаю. Живут. Я тоже теперь здесь живу?
— Кто ты? — спрашиваю.
— Раньше был демоном, — голос скрипит, как ржавое железо. — Потом провинился.
— В чём?
— Слишком много захотел, слишком много взял. — Он облизывает губы длинным языком.
— Почему ты не сбежишь?
— Куда? — он смеётся. Смех переходит в кашель. — Меня сковали тьмой. Без нормальной еды я не могу использовать свои силы. Могу только жрать то, что кинут, и ждать, пока не сдохну.
В тюрьме одиночество другое. Раньше я думала, что это про пустой дом, про разговоры с могилами, потому что больше не с кем. Здесь же оно другое. Не снаружи, а внутри. Оно заползает в лёгкие с каждым вдохом, пульсирует в висках. Я не чувствую себя живой.
Может, меня уже нет? Может, я умерла в полёте, и это просто воображение, которое не знает, как остановиться?
Щипаю себя. Больно. Значит, живая. И от этой правды хочется выть, но не произношу ни звука. Обхватываю колени руками и смотрю в пол. Только сердце стучит.
Считаю. Тук-тук-тук.
В голову бьёт воспоминание.
Мне лет пять. Я лежу в кровати ночью, за окном гроза. Мама сидит рядом, гладит по голове, напевает песню. Она придумала её специально для меня. Я очень боялась темноты.
«Нечего бояться темноты, — говорила она. — В ней просто нет света. Но чтобы свет появился — обязательно нужна тьма».
И вдруг — голос.
Изнутри.
Тот, что я не слышала больше года.
Мамин.
Она поёт ту самую песню. Негромко, будто сквозь сон. Я замираю. Дыхание останавливается, боюсь спугнуть. Закрываю глаза и зачем-то открываю рот. Сначала тихо, почти беззвучно, губы шевелятся, а звук застревает где-то в горле, не решаясь выйти наружу.
— За высокими небесами, — шепчу, — где не тают облака...
Слова приходят сами, не помню, когда выучила это. Мама всегда пела её, когда я просыпалась среди ночи в поту.
— Кто-то светит нам ночами,
Кто-то ждёт у огонька...
Губы дрожат. В горле ком. Но я продолжаю.
— А под нами, глубже, ниже,
Где не видно даже снов,
Кто-то дышит, кто слышит
Тихий звук твоих шагов.
Замолкаю на секунду, внутри разливается тепло. Крошечное, слабое, почти незаметное, но оно есть.
— Не бойся ни дня, ни тьмы, — продолжаю шептать. — Обе внутри — это мы...
Встанешь, когда упадешь,
Равновесие в себе найдешь.
Последние слова тонут в тишине.
Я держу глаза закрытыми. И передо мной появляется мама. Она вновь поёт эту песню. Её голос успокаивает, убаюкивает. Веки тяжелеют. Кажется, вся тюрьма замерла, и только один демон, стоящий в тени, задумчиво смотрит на спящую девушку.
Сквозь сон пробивается тихий плач из клетки слева.
Глава 8. Хранитель
Ненавижу тишину.
Всегда ненавидел.
В ней нет ничего, кроме пустоты, а пустота напоминает Яму. Там было так же — ни звука, ни света, ни времени, только стены, которые сжимаются, и я, который постепенно забывает про собственное существование.
Сначала исчезают мысли, потом желания, а за ними и ты сам.
Шум — это жизнь. Шум — это я.
Но здесь...
Я стоял в тени и слушал.
Она пела. Тихий, сломанный голос, который дрожал, но не срывался. И в этой тишине не было пустоты, наоборот, она была живая. Я ненавижу тишину, но эта не пугала.
Перевожу взгляд на лицо девушки.
Она спит. Или нет?
Здесь трудно понять, может, без сознания, может, притворяется. Или просто не хочет открывать глаза. Я бы на её месте тоже не открывал. Делаю шаг ближе, камень под ногами скрипит едва слышно, но звук режет пространство. Девушка даже не дёргается.
Грязная, худая, синяки на руках и шее. Дышит тяжело — каждый раз словно воздух режет изнутри. Должна была давно сдохнуть, тела здесь не живут. А она дышит. Каждый вдох звучит как усилие, как будто его нужно проталкивать внутрь силой.
У меня есть души. Тысячи. Я мог бы сидеть в своей башне, перебирать их, слушать, как они кричали и ломались, как пытались договориться.
Например, душа алчного отца, который продал единственную дочь за деньги. Она пахнет жадностью и страхом быть бедным. Или душа женщины, которая не вытерпела измену мужа и отравила его. Она горькая, с привкусом мёда и яда.
Все они интересны по-своему, все они — мои. Но после неё мне скучно с другими. Слишком простые, слишком понятные. Загадки нужно ломать, или они начинают ломать тебя. Кошмары, побеги, страх. Интересно смотреть, как человек мечется, когда выхода нет.
А ещё — стена.
Я чую её душу. Она есть, светится, зовёт, но когда я тянусь — стена. Холодная, чужая. Я бью — она держится.
Не понимаю.
Заходил в её сны — вышвырнуло. Я давил страхом, голодом, одиночеством — она гнётся, но не ломается.
Это бесит.
Я хочу узнать, что там, хочу добраться до того, что внутри, увидеть, как она сломается. Или что будет, если не сломается. Мне не нужно, чтобы она жила, не нужно, чтобы она страдала. Мне нужно понять. Она — задача, головоломка, редкий экземпляр, который не поддаётся.
Я наклоняюсь ближе.
— Что ты такое? — тихо говорю.
Девушка не отвечает. И не должна.
Я вернусь. Завтра. Послезавтра. Через неделю. Потому что она не сломалась, а я не люблю проигрывать.
— Ты... — спокойный шёпот разрывает тишину.
Я поднимаю взгляд. Тёмные, как ночь, глаза смотрят на меня, в них плещется ненависть, злоба, обида, но только одно чувство цепляет — презрение. Она смотрит так, будто я не демон, а насекомое, которое случайно село на её руку. Это бесит больше, чем страх.
Подхожу ближе, наклоняюсь, вглядываясь в её лицо.
И тут...
Что-то касается моей щеки.
Тёплое.
Медленно сползает вниз.
Я поднимаю руку, провожу пальцами.
Вода?
Нет.
Слюна.
Гнев поднимается мгновенно, одним горячим, душным ударом. Чувствую, как кровь тяжелеет, приливает к лицу, как пальцы сами собой сжимаются. Выбрасываю руку вперёд и хватаю её за горло. Не резко, а так, чтобы она почувствовала момент, когда ещё могла дышать.
— Поиграть решила? — шиплю сквозь зубы. — Запомни, я тебе здесь царь и Бог.
— Иди к чёрту, — выплёвывает она.
Хватка становится сильнее. Она пытается отбиться, царапает ногтями, но я даже не чувствую боли, только её пульс под пальцами — быстрый, но ровный.
Она не боится.
Я жду.
Сейчас.
Сейчас должно появиться.
Но страха нет.
В ней нет того липкого, панического ужаса, который я привык смаковать. Есть что-то другое. В комнате становится тише. Я сам не заметил, как пространство сжалось, подчиняясь моему настроению, так бывает, когда я раздражён.
А я раздражён.
Она закрывает глаза, вижу, как шевелятся её губы.
Раз. Два. Три.
Воздух с трудом проходит в лёгкие, но она всё ещё держится. Девушка резко открывает глаза, и в них — чистая ярость, непривычная для той, кто должна быть жертвой.
— Отпусти, — хрипит она.
Я прищуриваюсь. В её глазах нет мольбы, только требование.
— Иначе? — спрашиваю девушку.
Она не отвечает, просто смотрит прямо, не отводя взгляд.
Секунда.
Вторая.
И вдруг я чувствую это. Что-то внутри неё щёлкает. Как будто где-то глубоко, там, где прячется её душа, трескается лёд. Мои пальцы сжимаются сильнее, но в этот раз неуверенно.
Первый раз за тысячу лет я не уверен.
— Что... — начинаю.
Она не даёт договорить. Свободной рукой слабо толкает меня в грудь, но я чувствую это. Не силу. Не удар. Что-то проходит сквозь меня, как лезвие через туман.
Отшатываюсь.
На шаг.
Не потому, что она сильнее, а потому что внутри меня что-то дёрнулось, то, что я не контролирую. Смотрю на неё, она сама замерла, в глазах — удивление, непонимание.
— Повтори, — говорю тихо.
Делаю шаг к ней, девушка подаётся назад. Я тянусь к её руке, хочу понять, что это было.
Касаюсь.
И отдёргиваю пальцы, как от огня.
Жжёт.
Слабо, но жжёт.
Не кожу — глубже. Там, где нет плоти, нет костей. Смотрю на свою ладонь, на ней ни следа, ни ожога, но память о прикосновении осталась, она пульсирует где-то внутри.
— Интересно... — шепчу.
Впервые в этом слове нет легкости, только напряжение. Девушка сжимает кулаки, её сердце ускоряется, но это не страх.
— Я не твоя игрушка, — шипит она.
Голос дрожит.
Я молчу.
Смотрю на неё, на её лицо, веснушки, на руки, сжатые в кулаки, готовые ударить. Она готова драться со мной? С демоном, который старше на тысячу лет? Делаю шаг ближе, мы стоим почти вплотную. Её дыхание прерывистое, горячее. Вижу, как расширены зрачки, как вздрагивают ресницы. Наклоняюсь, заглядываю прямо в глаза.
— Я ещё не начинал играться, — произношу тихо с полуулыбкой.