Создатель

Глава 4. Законы и порядки

Когда ангелы и демоны разошлись по разным территориям и установили свои законы, перед каждым из миров встал вопрос, который раньше не имел смысла: как наказывать тех, кто эти законы нарушает. В эпоху, когда они жили вместе, достаточно было устного порицания или временного изгнания на нейтральные земли. Теперь же, когда границы стали жёстче, а соседи превратились во врагов, требовались более серьёзные меры.

Сатана, став правителем Ада, первым делом занялся вопросом наказаний. Он понимал, что без них хаос неизбежен — демоны слишком сильны, слишком своевольны, слишком опасны, чтобы полагаться только на их совесть. Ему нужен был инструмент, который действовал бы безотказно, который не требовал бы постоянного контроля, который был бы страшнее любого наказания, которое могли бы придумать сами демоны.

Он долго советовался со старшими, перебирал варианты, отбрасывал одни, возвращался к другим. Казнь не подходила — демона трудно убить, а если и убить, то его тьма вернётся в мир в другом обличье, и это могло быть даже опаснее, чем исходное преступление. Изгнание в нейтральные земли тоже не работало — демоны, оказавшись без присмотра, начинали охотиться на людей или проникать обратно в Ад через щели, которые никто не мог заделать навсегда.

И тогда Малхиор, который редко вмешивался в дела правления, предложил то, что позже назовут Ямой.

Яма не была местом в том смысле, в котором люди привыкли понимать это слово. У неё не было стен, не было пола, не было потолка, не было входа и выхода в привычном понимании. Она была пространством — бесконечным, пустым, лишённым каких-либо ориентиров. Если в обычном мире можно было определить, где верх, а где низ, где лево, а где право, то в Яме эти понятия теряли смысл. Падаешь ли ты, летишь ли, стоишь ли на месте — невозможно было понять, потому что не было точки отсчёта.

Сатана создал Яму из частицы своей собственной тьмы — той, которая была самой древней, самой глубокой, самой забытой. Он не любил вспоминать о тех временах, когда он сам был почти таким же, как те, кого потом отправляли в наказание, но понимал, что без этого знания его наказание не будет эффективным.

В Яме не было воздуха. Не потому, что его оттуда убрали, а потому, что там вообще не было ничего, что можно было бы назвать веществом. Демон, попавший туда, не задыхался — ему нечем было дышать, но он и не нуждался в дыхании, потому что его тело, лишённое контакта с реальностью, переставало функционировать как тело. Оно становилось просто формой, оболочкой, внутри которой медленно, очень медленно умирала душа.

В Яме не было времени. Никто не мог сказать, сколько он там пробыл — минуту, год, тысячелетие. Время переставало течь, потому что нечему было течь. Не было движения, не было изменения, не было даже самой мысли об изменении, потому что мысль требовала хотя бы малейшего импульса извне.

Там не было звука. Даже если демон кричал — а они кричали, особенно в первые дни, пока ещё помнили, кто они и зачем здесь, — звук не распространялся. Он умирал в том самом месте, где рождался, не успев коснуться даже собственного слуха. Демон не слышал себя, не слышал ничего, и эта тишина была хуже любой боли, потому что она не давала надежды.

В Яме не было света. Тьма там была не той, к которой привыкли демоны, — не уютной, не защищающей, не тёплой. Это была тьма абсолютная, тьма, которая не скрывала, потому что скрывать было нечего. В ней не было ни теней, ни отражений, ни даже самой возможности увидеть что-то, потому что видеть было нечем.

Первое время, когда Сатана только создал Яму и ещё не знал, насколько она страшна, он отправил туда демона, который убил другого демона из ревности. Убийство было запрещено одним из первых законов — слишком ценны были жизни.

Демона заточили в Яму на срок, который тогда казался небольшим — всего сто лет. Сатана думал, что этого достаточно, чтобы преступник осознал свою вину и больше никогда не повторял ошибку.

Он ошибался.

Когда через сто лет Яму открыли, демон был жив. Тело его сохранилось, тьма не рассеялась, но внутри не осталось ничего. Он не помнил, за что его наказали. Он не помнил, как его зовут. Он не помнил, что такое убийство, ревность, гнев. Он не помнил даже, что он демон.

Он смотрел перед собой пустыми глазами и не реагировал на голоса.

Сатана приказал оставить его в покое. Через несколько десятилетий демон начал понемногу возвращаться к жизни. Сначала он начал различать свет и тьму, потом — голоса, потом — имена. Но прошло ещё несколько сотен лет, прежде чем он смог говорить связно, и почти тысяча — прежде чем он вспомнил, кем был.

С тех пор Яму использовали редко. Слишком страшным было это наказание, слишком необратимым. Но когда случалось преступление, которое не могло быть прощено, когда демон переступал черту, за которой не было возврата, Сатана отправлял его в Яму, и никто — даже самые близкие друзья — не просили за него помилования.

***

Тех, кто побывал в Яме и вернулся, было немного, и они редко говорили о том, что там пережили. Но те крупицы информации, которые удалось собрать, рисовали картину, от которой даже у самых стойких демонов кровь стыла в жилах.

Первое, что исчезало в Яме, — это ощущение себя. Демон, только что попавший туда, ещё помнил, кто он, откуда пришёл и за что наказан. Он мог мысленно произносить своё имя, вспоминать лицо, прокручивать в голове события, которые привели его сюда. Это помогало держаться, не сходить с ума, верить, что наказание когда-нибудь закончится.

Но Яма не терпела иллюзий.

Постепенно, незаметно, как вода точит камень, она начинала стирать эти воспоминания. Сначала исчезали мелкие детали — цвет глаз того, кого ты убил, форма облаков в тот день, когда ты впервые солгал. Потом — более крупные: лица друзей, имена врагов, голоса тех, кого ты любил. Затем — целые годы, десятилетия, целые эпохи выпадали из памяти, как выпадают зубы у старого зверя, оставляя кровоточащие дёсны.

Вторым исчезало желание. Демон переставал хотеть есть, пить, спать, убивать, любить, ненавидеть. Даже самое простое желание — желание выбраться — угасало со временем, потому что для того, чтобы чего-то хотеть, нужно было помнить, что это «что-то» существует.

Третьим исчезала мысль. Демон переставал думать, потому что для мысли нужен был импульс, а импульсов в Яме не было. Нечему было удивляться, не о чем было спорить, нечего было бояться. Мысли замирали на полуслове, как замерзает река зимой, и больше никогда не начинали течь.

И последним исчезал сам демон. Не тело — оно оставалось, нетленное, как и всё в Аду, — а суть. Та искра, которая делала его живым, уникальным, способным чувствовать и выбирать. Она гасла, и на её месте не оставалось ничего.

Те, кто возвращался, говорили, что самое страшное в Яме — не отсутствие света, звука, времени. Самое страшное — это отсутствие надежды. Потому что пока есть надежда, можно терпеть любую боль. Но когда надежда умирает, остаётся только пустота.

***

Процесс отправки в Яму был сложным и многоступенчатым. Сатана не доверял эту процедуру никому, потому что знал: слишком велик соблазн использовать Яму для личных счётов, для устранения конкурентов, для наказания тех, кто просто не угодил.

Каждое дело рассматривалось советом старейших демонов. Обвиняемый имел право говорить, приводить свидетелей, доказывать свою невиновность. Если совет не мог прийти к единому мнению, дело передавалось Сатане, и его слово было окончательным.

Смертные приговоры в Аду не выносили принципиально. Демона можно было убить, но это требовало огромных усилий и редко окупалось — слишком много сил уходило на то, чтобы уничтожить тьму, которая не хотела умирать.

Были и более мягкие наказания: временное лишение дара, запрет на контакты с другими демонами, принудительные работы на нижних уровнях. Сатана считал, что наказание должно соответствовать преступлению, и редко ошибался в выборе меры.

***

В Раю наказания были устроены иначе. Бог, в отличие от Сатаны, не верил, что страх перед карой может исправить душу. Он считал, что только искреннее раскаяние способно очистить от греха, и поэтому его наказания были направлены не на то, чтобы причинить боль, а на то, чтобы помочь осознать ошибку.

В Раю не было мест, похожих на Яму. Бог не создавал бездн, в которых исчезает личность, потому что для него каждая личность была ценна, даже если она ошиблась. Вместо этого существовало Чистилище — не физическое пространство, а состояние, в которое погружался ангел, нарушивший закон.

Чистилище было похоже на сон — очень долгий, очень глубокий сон, в котором ангел переживал свои грехи снова и снова, каждый раз видя их с новой стороны, каждый раз понимая что-то новое о себе и о том, что он сделал. Ему не было больно в физическом смысле — Чистилище не причиняло боли. Но было кое-что другое, более страшное, чем любая боль.

Ангел видел последствия своих поступков. Не так, как он их представлял, а так, как они происходили на самом деле. Он видел лица тех, кому причинил зло, слышал их голоса, чувствовал их страхи, их боль, их отчаяние. Он не мог отвернуться, не мог закрыть глаза, не мог перестать чувствовать, потому что Чистилище лишало его защиты, которой каждый из нас окружён в обычной жизни.

Иногда эти видения длились минуты. Иногда — столетия. Всё зависело от тяжести греха и от того, насколько ангел был готов раскаяться.

Но было в Чистилище и то, чего не было в Яме. Выход. Ангел, который по-настоящему осознал свою вину, который прочувствовал её до конца, который больше не хотел повторять ошибку, мог выйти из Чистилища в любой момент. Не потому, что его выпускали, а потому, что само Чистилище отпускало его.

Бог говорил, что Чистилище — это не наказание, а исцеление. И многие ангелы, прошедшие через него, соглашались с этим. Они не боялись Чистилища, не ненавидели его, не проклинали. Они благодарили его за то, что оно помогло им увидеть себя настоящими — такими, какими они были на самом деле.

Были, конечно, и исключения. Некоторые ангелы не выдерживали Чистилища. Они сходили с ума от того, что видели, от того, что чувствовали, от того, что не могли изменить прошлое. Начинали ненавидеть себя, а потом переносили эту ненависть на других — на Бога, который не защитил их от этого испытания, на ангелов, которые не заступились за них, на демонов, которые (как им казалось) были причиной всех их бед.

Таких ангелов Бог отправлял в специально созданное место, которое называлось Зазеркальем — своеобразная буферная зона, где падшие ангелы жили, постепенно превращаясь в нечто иное, не поддающееся определению.

Зазеркалье было не наказанием в привычном смысле. Скорее, это была изоляция от самого себя, от того зла, которое ангел не мог принять и не мог преодолеть. Бог надеялся, что со временем, когда боль утихнет, они смогут вернуться. Но за всё время существования Зазеркалья оттуда не вернулся никто.

***

Со временем у ангелов и демонов сформировалось разное отношение к наказаниям. Демоны считали, что страх перед карой — лучший способ удержать от преступления. Ангелы полагали, что страх порождает только ложь и лицемерие, а истинное исправление приходит только через любовь и понимание.

Кто был прав — никто не знал. Сатана и Бог редко спорили об этом, потому что каждый был уверен в своей правоте, и каждый имел достаточно доказательств, чтобы подкрепить свою уверенность.

Но было в их подходах и кое-что общее. И демоны, и ангелы соглашались, что наказание не должно быть местью. Оно должно быть уроком. И если урок не усвоен, то наказание было бессмысленным.

Глава 5. Мудрецы

До того, как появились первые записи, ангелы и демоны полагались на устную традицию. Старшие передавали младшим знания о том, как был создан мир, как Эон разделил себя на свет и тьму, как появились первые ангелы и первые демоны, как они жили вместе, а потом разошлись по разным территориям. Эти рассказы были живыми, изменчивыми — каждый добавлял что-то от себя, что-то упускал, что-то наоборот добавлял, и со временем истина перемешивалась с вымыслом так сильно, что никто уже не мог сказать, где заканчивается одно и начинается другое.

Первые свитки появились случайно. Один ангел, которого звали Сариил, обладал даром запоминать всё, что слышал, с точностью до слова. Он не мог забыть, не мог исказить, не мог добавить ничего от себя — его память была идеальной, как зеркало, которое отражает только то, что перед ним, и ничего больше. Сариил слушал рассказы старших, запоминал их, а потом начал записывать. Не потому, что ему было нужно, и не потому, что кто-то просил, а потому, что он не мог иначе — слишком много знаний теснилось в его голове, требуя выхода.

Первые свитки были грубыми, несовершенными. Сариил писал на шкурах животных, которых находил на нейтральных территориях, чернилами из сока растений. Слова получались неровными, иногда расплывчатыми, иногда почти нечитаемыми, но смысл оставался неизменным — таким, каким Сариил услышал его впервые.

Другие ангелы сначала не придавали значения этим свиткам. Ну пишет и пишет, какое кому дело? Но со временем, когда Сариил накопил целую библиотеку, когда его записи начали расходиться по Раю и Аду, отношение изменилось. Оказалось, что свитки сохраняют знания не хуже, а иногда и лучше, чем устная традиция. Они не зависели от памяти рассказчика, от его настроения, от его желания приукрасить или скрыть правду. Они были просто записью — и в этой простоте была их сила.

***

Мудрецы появились позже, уже после того, как ангелы и демоны разошлись по разным территориям и установили свои законы. Это были существа, чей дар пробуждался в двадцать пять лет не так, как у других. Они не получали способности влиять на людей, не становились блудом или демоном предательства, не исцеляли души и не просветляли разум. Их дар был иным — они видели то, что не видели другие, и слышали то, что не слышали другие.

Сначала никто не заметил их появления. Мудрецов было немного, они держались в тени, не высовывались, не спорили, не пытались доказать свою правоту. Они просто наблюдали. И записывали. И в этих записях было то, что ангелы и демоны предпочли бы скрыть.

Первого мудреца звали Элифас. Он был ангелом, но его дар не имел ничего общего со светом — он видел тени, которые отбрасывают души, и по этим теням мог определить, что скрывает человек, даже если сам человек не знал об этом. Элифас не хотел пугать, не хотел разоблачать, не хотел вмешиваться в чужие жизни. Он просто видел — и иногда не мог удержаться, чтобы не сказать о том, что узрел.

Однажды, когда ангелы собрались на совете, чтобы обсудить очередное нарушение границ со стороны демонов, Элифас вдруг произнёс, обращаясь к одному из старейшин: «Ты боишься не демонов. Ты боишься, что твои подопечные узнают, что ты сам нарушал и нарушаешь границы. И что тебя не наказали только потому, что ты хорошо умеешь прятать концы».

В зале повисла тишина. Старейшина побледнел — настолько, насколько может побледнеть ангел, — и не нашёл что ответить. Потому что Элифас сказал правду. Ту правду, которую старейшина похоронил в себе много лет назад и надеялся никогда не вспоминать.

После этого случая ангелы начали бояться Элифаса. Не потому, что он был сильным или опасным, а потому, что он видел их насквозь. Каждый, кто приближался к нему, чувствовал, как мудрец заглядывает в его душу, считывает его страхи, его сомнения, его самые потаённые желания. Даже если Элифас молчал, даже если не произносил ни слова, само его присутствие заставляло ангелов чувствовать себя обнажёнными, беззащитными, уязвимыми.

То же самое происходило и среди демонов. У них тоже появились свои мудрецы — те, кто мог слышать мысли на расстоянии, кто видел не только поступки, но и их причины, кто понимал демонов лучше, чем они сами себя понимали. Самым известным из них был Либера — демоница, чей дар позволял ей не просто слышать, а чувствовать желания других. Она говорила редко, но каждое её слово было точно в цель.

Демоны, как и ангелы, боялись её. Они не хотели, чтобы кто-то знал об их тайнах, об их слабостях, о тех моментах, когда они сомневались и колебались. В Аду, где сила ценилась выше всего, признание в слабости могло стоить жизни.

***

Через несколько десятилетий после появления первых мудрецов ангелы и демоны собрались на совместный совет — редкое событие, которое происходило только в случае крайней необходимости. Вопрос стоял один: что делать с мудрецами?

Ангелы говорили первыми. Их представитель, тот самый старейшина, которого Элифас разоблачил на совете, требовал изолировать мудрецов от остальных. «Они сеют страх, — говорил он. — Они заставляют нас сомневаться в себе. Они видят то, что не должны видеть, и слышат то, что не должны. Это опасно. Это подрывает нашу веру».

Демоны поддержали ангелов — впервые за долгое время. Их представитель, один из высших демонов, чьё имя не сохранилось в свитках, говорил жёстко и прямо: «Мудрецы — это угроза. Они знают наши слабости, а знание слабостей — это оружие. Если они передадут это знание врагам, мы все погибнем».

Элифас и Либера стояли в центре зала, окружённые сотнями существ, которые требовали их изгнания. Они не защищались, не оправдывались, не просили о пощаде. Они просто слушали.

Бог, правитель Рая, говорил последним. Он поднялся с трона, обвёл взглядом зал, задержался на мгновение на лицах мудрецов, а потом обратился к собравшимся.

— Вы боитесь их, — сказал Он. — Не потому, что они опасны. А потому, что они показывают вам то, что вы не хотите видеть в себе. Вы боитесь не их правды — вы боитесь своей собственной правды. Той, которую вы прячете глубоко внутри, от которой отворачиваетесь, которую отрицаете.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Но правда не становится ложью от того, что вы её не признаёте. Она остаётся правдой. И те, кто способен её видеть, не враги вам. Они — зеркала. И если зеркало вам не нравится, то проблема не в нём.