Клиффхэнгер

Наверное, это происходило постепенно.

Сначала Насинька говорила целыми философскими трактатами. Поэмами. Диссертациями. Потом из ее рта стали выходить новеллы. Статьи. Стихотворения. Потом – отдельные предложения. Вначале распространенные, после – лаконичные. Вынеси мусор. Купи хлеба. Поехали домой. Дальше остались только отдельные слова.

Лева иногда улавливал что-то такое: устала, выгорание, домой, призвание, плохо, искать, деньги, отпуск…

В последнее время огромная вселенная Насиной речи, кажется, сжалась до вздохов и междометий.

В какой же момент Нася перестала с ним говорить по-настоящему?

А может, все дело в том, что он перестал слушать по-настоящему?

Да и что можно было расслышать в том хаосе, который творился в его голове.

И вот как забавно получалось: пока писать было для Льва чем-то естественным, шум мысленного потока не мешал общаться с другими людьми, даже наоборот, Басин был весьма чутким. А когда он потерял вдохновение и решил спустя время взяться за этот чертов сценарий, чтобы начать новую главу своей профессиональной истории, механизмы в его мозгу невыносимо скрежетали, сопротивляясь этому. И все остальное не могло перекричать жуткие звуки. Люди немо открывали рты, а Лева очень смутно догадывался о том, что же они хотят до него донести.

Строил вавилонскую башню или башню из слоновой кости – и вдруг оказался заперт в башне из черного дерева.

Так или иначе, время шло, Басин верил в успех предприятия, сидел часами перед ноубтуком, иногда за день сочиняя не больше строчки, которая потом оказывалась отвратительной и удалялась с позором.

Еще и Паша все время напоминал о том, что нужно закончить в срок. Хотя – какой тут срок? У них не было команды, вот что.

Странная, конечно, выходила ситуация: деньги есть, сценарист есть, только вот сценария нет, да и режиссера тоже. Отличное кино, блестящее.

И Паша, и Лева знали, кого они могут попросить сесть в кресло с гордой надписью "director".

– Ну, мы можем, конечно… – неуверенно начал Рогожкин.

– Конечно, можем позвать… – так же неуверенно подхватил Басин.

И оба замолчали, не решаясь произнести имя.

Было, было одно имя, священное заклинание, пароль, и был его носитель, тот-кого-нельзя-называть, тот, кого не поминают всуе.

Великий Гутсби.

Существовало ещё его альтер-эго – Сережа Гутин.

С Серёгой можно было дурачиться, выпивать, ездить на поиски приключений и просто болтать о жизни. Он знал десять тысяч смешных историй и охотно давал деньги в долг.

С Великим Гутсби лучше было не связываться.

Вообще-то, он имел – да и до сих пор имеет – все шансы стать великим режиссером. Весьма чудаковат и весьма работоспособен.

И, конечно, когда Лева увидел первую короткометражку Гутина, возникло жгучее желание сделать что-нибудь совместное. Разумеется, гениальное.

Когда же Лева в первый раз застал Сережу за работой, энтузиазма у него поубавилось.

Басин вошел в павильон как раз в тот момент, когда Великий Гутсби разозлился на кусок декорации, изображавший кирпичную стену.

– Ну что это за хрень бездарная! – отчаянно завопил Сережа и, в два прыжка подскочив к декорации, пнул ее и повалил на пол.

Судя по тому, что никто на это не отреагировал, происходило это не впервые.

– Это уже четвертая, – подтвердила Левину догадку ассистентка Машуля. – Не в настроении сегодня.

Лева кивнул. Ему стало все понятно.

Он мгновенно сопоставил все известные ему факты и сделал подходящие выводы. Из этих выводов следовало вот что: дружить с Сережей – хорошо. Работать с Сережей – нет, спасибо, можно не надо?

Потом это подтверждали многие их общие знакомые. Да, Серега – остроумный, отзывчивый, легкий на подъем – это один человек. Великий Гутсби на площадке – совсем другой. Настоящий тиран и деспот. Требовательный, жесткий, вспыльчивый. И талантливый. Поэтому у него всегда все получается хорошо.

Так что это был вопрос выбора, как и, пожалуй, любой в жизни вопрос. Вариант раз – делать кино с Гутсби и сделать что-то стоящее. Вариант два – остаться живым и психически здоровым.

Лева как-то раз рискнул одной ногой шагнуть на жуткую неизведанную территорию работы с Сережей. Принес кусочек сценария для одной серии какого-то не очень внятного сериала, попросил дать мнение профессионала – ну, так, если вдруг, если не затруднит…

Сережу не затруднило. Он услышал слова «мнение профессионала», режим «друг» был выключен мгновенно, включился режим «режиссер». Леве показалось, Гутин даже в лице изменился и, возможно, стал немного выше ростом.

Он читал очень вдумчиво, вид у него был суровый. Басин начал расстраиваться.

– Смотри, – сказал хмурый Гутсби, – вот тут хорошо. Здесь хорошо. Здесь тоже. А здесь – не хорошо. Вообще не хорошо.

– Почему? – только и смог спросить Лева.

– Потому что, – вздохнул Гутин. – Слушай:

« – Ты, получается, у меня жену увел?

– Что значит увел? Она же не лошадь…»

Сережа выдержал паузу, потом пояснил:

– Мне смешно, да, я смеюсь, просто в себя, не обращай внимания. Но в контексте этой истории нормальные люди вот так не разговаривают.

– Нормальные люди и жен у друзей под шумок не уводят обычно, – усмехнулся Лева.

– Ну да, – как-то печально согласился Гутин.

На этом их диалог не завершился, так – был поставлен на паузу и иногда продолжался, вклиниваясь между репликами совершенно иных бытовых разговоров.

Совсем недавно, например, Серега проглядел наброски легендарного сценария, и произошла следующая беседа.

– Да ты пойми, ты же историю рассказываешь, – объяснял Сережа, изо всех сил стараясь держать себя в руках. – Вот так же, как бы ты про друзей своих рассказывал, про соседей, я не знаю. Вот моя задача – взять то, что ты мне рассказал, и показать это другим людям так, чтоб им интересно было и все понятно. А ты сам с собой в эту игру играешь, сам пошутил – сам посмеялся!

– Это да, – вставил Лева, – я самодостаточный.

– Ну, шибко самодостаточные не искусством занимаются, – хмыкнул Гутсби, – а чем-то другим…

– Протестую, – засмеялся Лева, – может, это тоже своего рода искусство.

– Ну, в целом, да, вполне себе жанр кинематографа. Только ты, вроде как, в другом жанре хочешь реализоваться. И я все понимаю, мне тоже нравятся отсылки, но не может текст полностью состоять из бессмысленных и беспощадных отсылок, как Франкенштейнов монстр из кусков!

– Мне иногда кажется, что у меня жизнь состоит из бессмысленных и беспощадных отсылок, – мрачно отозвался Басин. – И тоже довольно бессвязных. Травмы – из орального периода развития, брови – папины, тело – собачье, гипофиз и семенники – человеческие… Получается полный абырвалг.

– Это многое объясняет, – грустно подытожил Сережа.

– Многое объясняет! – сказал себе Лева, глядя в окно поезда, и рассмеялся.

Полный абырвалг, да тут и винить некого, кроме себя. Вот эти рельсы, по которым он движется сейчас – результат всех его выборов. Как в игре.

И выборы эти, надо сказать, не всегда ему самому нравились. Хотя – бывало по-разному…

Басин снова вспомнил один день из своей жизни, к которому частенько мысленно возвращался.

В моменты хандры он задавал себе вопрос: ну и что же хорошее я сделал в жизни? Получил образование? Работал где угодно – а чаще где неугодно? Писал и продавал всякую ерунду? Женился? Почти все варианты не подходили, кроме одного. И Лева понимал это, становилось одновременно смешно и тепло в груди, и он говорил себе полушепотом:

– В конце концов, я ведь… спас котенка.

Котенок случился со Львом Басиным, разумеется, в неподходящий момент. Маленький пуховый комок, белые и полосатые пятна, покрасневший нос, глаза, превратившиеся в две огромные пропасти черных зрачков…

Впрочем, это, конечно, не начало истории.

Начало истории – это Нася, которая уехала к маме на несколько дней.

Или конфликт Паши и Иры Рогожкиных.

Или та самая студентка, которая когда-то сказала Паше вместо «здравствуйте» – «я в вас влюбилась».

Хотя нет, вряд ли. Это же была тайна.

Такая тайна, которую все знали. Неловкая такая, гаденькая. Ее вслух не называли, но подразумевали – под кивком головы, или движением бровей, или странным жестом.

Тайна была молода и черноволоса, и у нее было все необходимое, чтобы вляпаться в эту историю: тонкая талия, грудь третьего размера, наивность юности и очень мало чувства собственного достоинства.

Еще у нее было имя, но им в разговорах не пользовались. Паша говорил «дурочка», Лева – «ну, та», Ира- «девица». Нася пару раз назвала болотной русалкой и рыбиной, а так обычно протягивала «эта»:

– …зачем ты опять про то, как он с эээтооой…

Иногда Насе даже было жаль эту. О той девушке вспоминали с ненавистью, горечью или досадой, а ведь, наверное, она и что-нибудь хорошее в своей жизни сделала.

Но им всем, впрочем, не очень интересны были добрые дела девицы. И уж точно никто не хотел разбираться в том, что сподвигло ее дождаться Павла после работы и сообщить ему о своих чувствах.

На вопрос, почему эти чувства нельзя было проигнорировать, Паша неизменно отвечал:

– Не знаю, так получилось!

С этих слов он буквально начал рассказ о ситуации Леве.

– Не знаю, так получилось… там… выхожу я вечером, все разошлись уже, и она буквально под ноги мне кинулась, прикинь!

– Ага, и говорит: Паша, я ваша навеки! – рассмеялся Басин.

– Типа того, – вздохнул Рогожкин. – Начала мне рассказывать, какой я удивительный-замечательный. Только моргнул – мы уже в кровати лежим…

– Понял, буду осторожнее тебе комплименты делать, – кивнул Лева.

А сам подумал: вот интересно, почему это мне за мои таланты ничего никто не предлагает? Недостаточно, видимо, талантов. И известности. Тьфу ты.

А потом еще: ну если бы предложили, я бы отказался, конечно.

А потом еще: но вот бы предложили хоть разочек!

Басин периодически вспоминал об этом после, прислушивался к своим чувствам. Три года прошло, все было по-прежнему: хотелось бы, чтобы юная девушка признала его заслуги перед искусством и миром. Он уже даже сформулировал мягкий отказ.

Паша Ире все рассказал. Не сразу, конечно, где-то через полгода. И она простила. Тоже не сразу, конечно, где-то через пару недель.

И вот прошло еще примерно два года, пять месяцев и две недели, и так встали звезды на небе, или боги договорились, или случайные события так встали в случайный ряд, или, или, или…

Так или иначе, когда Ирина объявила Паше, что собирается с ним развестись, Рогожкин сделал все, что причиталось ему по закону жанра.

Сначала он сказал « мы поговори об этом завтра», потом выпил, потом позвонил другу с тем, чтоб выпить еще.

Было два часа ночи. Лева, вообще-то, еще не спал, хотя рано утром ему надо было ехать на вокзал встречать Насю.

Когда позвонил Паша, Басин не брал трубку, смотрел, морща лицо, в экран, и думал: и вот что теперь? Вряд ли же он звонит, чтобы пожелать спокойной ночи.

Лева начал переговоры, не отвечая на вызов, что было довольно удобно.

– Ну, что случилось? Все ведь живы? Да живы, точно. Хотя нет, не все – постоянно же в мире кто-то умирает. Чего ж теперь… Праздник какой-то случился? Дети родились, там, или день независимости небольшой африканской страны? Так я все равно без подарка, давайте все утром, всее уутрооом…

Паша позвонил пять раз и сдался. Леве было стыдно, поэтому он лег спать.

Лева засыпал и думал: да, как хорошо уезжать – и как хорошо возвращаться… Но только если тебя встречают. Куда бы ты ни отправился, сколько бы часов ни потратил на глядение в окно – если встречают, это здорово.

Выйдешь на перрон, потягиваясь в попытке размять мышцы, пройдешь пару шагов – а тут уже тебе навстречу кто-то бежит, и остается только миг до счастливых объятий.

Или подойдешь к выходу – а тут уже кто-то стоит, готовый принять твой чемодан, и остается только миг до счастливых объятий.

Или подъезжаешь, смотришь в окно, видишь уже беспокойную любимую голову, и остается только миг… только миг…

Только миг пролетел будто бы от момента, как Лева закрыл глаза, до момента, когда он осознал, что отключает уже восьмой будильник.

Предчувствуя нехорошее, Лев вдохнул, выдохнул и решился посмотреть в лицо телефону.

Катастрофа предстала пред ним во всей своей катастрофической красе.

– Басин, скотина, – душевно выговорил Лев, – ненавижу я тебя, вот что!

Эта фраза отняла у него еще несколько драгоценных секунд, поэтому искать джинсы, чистить зубы и пытаться зарядить телефон пришлось одновременно.

Вызвал такси, захлопнул дверь, побежал вниз по лестнице – а водитель передумал и отменил поездку.

Тьфу ты!

Лева выскочил из дома, мысленно обращая против себя и таксиста весь запас изощренных ругательств, и вдруг услышал тоненький писк, который, как тайный сигнал, приказал ему остановиться.

Миу! Миииу…

«Нужно бежать, – сказал себе Басин. – Тьфу ты…»

И не побежал, конечно, а пошел на звук.

Там, в подвале. Кричит.

Маленький пуховый комок, белые и полосатые пятна, покрасневший нос, глаза, превратившиеся в две огромные пропасти черных зрачков… Лева сказал «кис-кис», прекрасно понимая, что это ему мало чем поможет.

Бросать этого хвостатого теперь казалось Басину нечестным, да и время он все равно потерял.

Котенок пищал, не выходил, прятался в черной сырости подвала. Забивался куда-то в угол – но продолжал отчаянно кричать.

Лева выругался и полез в подвал. Спрыгнул на усыпанный осколками пол, включил фонарик. Котенок сжался в комок и от ужаса даже перестал издавать звуки.

Совсем маленький, совсем дикий, один. Потерялся, наверное.

– Не бойся, не бойся, – уговаривал его Лева, аккуратно подходя ближе в надежде, что пушистый дурачок не сбежит от него в узкое окошко.

Котенок мяукнул, осознав, видимо, что приближение большого существа неизбежно, и надо сдаваться. Лева осторожно взял маленькое тельце, пульсирующее бешеным сердцем, прижал к себе, будто пытаясь успокоить ребенка.

Кое-как Басин выбрался из подвала.

Нася не звонила еще, но точно уже была не в настроении.

Лева вздохнул и вызвал такси.

«Три минуты!» – написал он Насе.

Котенок обеспокоенно запищал, оказавшись в машине.

Басин понял, что тревожится. Ну, черт знает что. Да, он часто опаздывал. Его это не красило, в общем – но и не умаляло других достоинств. Но теперь как-то стыдно стало. Нася ждет, а он даже такую мелочь, как приехать вовремя, не осилил. Да еще и Пашка звонил вчера, может, случилось что…

Спохватился, вытащил телефон, написал «Все хорошо? Я спал, когда ты звонил».

В голове прозвучало – дзиннь! – так, еще в копилочку гадостей, вранье.

В расстроенных чувствах выскочил из такси, пряча котенка за пазухой.

Нася сидела в зале ожидания.

– Привет, – сказал Лева. – Извини, у меня… вон чего.

Нася улыбнулась, погладила маленький носик, выглянувший из-под куртки.

И они с Левой осторожно обнялись.

Полдня разбирались, как быть с котенком. Отвезли к ветеринару, отыскали людей, которые возьмут на передержку и найдут ему хозяев.

Потом грустили, что не могут оставить себе. Съемная квартира, принципиальный хозяин…

Лева обнимал Насю за плечи и утешал:

– Ну, ничего, купим себе квартиру, заведем сколько хотим котов и собак… Сейчас все наладится, честное слово.

И даже сам верил в это, надо же.

– Конечно, наладится, – улыбнулась Нася. – Ну и потом, у меня есть уже один Котуся.

– Из тех, что точно никогда не промахнутся мимо лотка, – рассмеялся Лева.

– И хотелось бы верить, что не уйдут в мартовский загул, – усмехнулась Нася. – У нас был кот. Очень классный. Умничка.

– Понимаю, – ответил Басин.

Это была одна из тех вещей, которые лучше было бы не понимать, но – из песни никак не получалось выкинуть слова. Страшная история, которую можно описать парой фраз: у меня был друг. Потом его не стало.

Неважно, что этот друг не был человеком, для души, в которой утрата проделала здоровенную дырку, это все равно. Ужасно разойтись с кем-то, кого любишь, в разные стороны – но знание, что он где-то живет свою прекрасную жизнь, всегда радует. А если он эгоистично бросил тебя – да и всех остальных, кто шел с ним – навсегда… Хотя, не навсегда. Мы же все не живем вечно.

Нася говорила про это так:

– Это такая штука, которая всегда с тобой. Когда ты переживаешь чью-то смерть, боль не проходит. Вообще. Никогда. И каждый раз, когда ты будешь вспоминать об этом, тебе будет плохо. Это как болезнь, которую нельзя вылечить, и все, что ты можешь – принимать обезболивающие. И у тебя будет много обезболивающего. У тебя будут рассветы и закаты. У тебя будут моменты. У тебя будут люди. А потом ты узнаешь, что эта боль – просто часть жизни, просто то, на чем можно не фокусироваться. Вот так вот, простая и бессмысленная жестокость. Бьют тебя палкой и говорят: ну, подумаешь, побили палкой. Всех палками бьют. Ты не переживай, сколько еще в жизни такого говна будет…

И она плакала, потому что снова переживала боль, а Лева обнимал ее – и тоже переживал свою боль, и оба были друг другу лучшим обезболивающим.

У них была прекрасная жизнь, и они шли по дороге вместе. Какая удача.

Вечером объявился Рогожкин. Позвонил, сообщил, как всегда, в своем стиле: