Сильнее ветра 2. Горизонт свободы

Люди вообще чересчур склонны к иллюзиям. 

К счастью, мне практически никто не встретился. Наступило послеобеденное время, и большинство пациентов отдыхало в своих комнатах, выполненных по всем параметрам безопасности. В этом пятиэтажном здании, окрашенном в закономерный белый цвет, распорядок был превыше всего. Поэтому разрешение доктора Кауфмана на встречу с чемпионом совершенно ясно продиктовывалось не особенным ко мне отношением, а желанием преуспеть в моём скорейшем выздоровлении. Наконец, уже сдвинуться с мёртвой точки.

На горизонте замаячила знакомая поляна. В тени раскидистого красного дуба стояло несколько деревянных скамей цветом под стать их величественному надзирателю. По понятным причинам все они пустовали. За исключением одной.

Стоило только моему взгляду осесть на знакомой мужской фигуре, как ноги моментально превратились в два бетонных столба. К каждой из конечностей словно привязали по увесистому мешку с мукой, и я вынужденно сбавила и без того медленный шаг, чтобы выбить себе время для поиска моральных сил.

Максвелл расслабленно сидел на лавке, широко расставив ноги. Одна рука лениво вытянулась вдоль спинки скамьи, другая придерживала что-то неопознанное на бедре. С этой дистанции я не могла понять, что именно.

Уайт был одет в простую белую футболку и шорты. Глаза закрывали непроницаемые солнечные очки. Но они не были мне нужны. Я чувствовала его взгляд даже на расстоянии нескольких десятков футов. И чем больше этих футов исчезало под моими ногами, тем жарче становилось вокруг. Воздух нагревался, становился плотнее. И в какое-то мгновение мне даже захотелось ткнуть в него пальцем, чтобы проверить невероятную гипотезу о возможных последствиях близости наших тел.

Мне понадобилось тридцать секунд, чтобы достичь объекта моих разъедающих мыслей и тихо присесть рядом, ощущая спиной эфемерное тепло его ладони. Я не торопилась поворачиваться и откидываться назад, трусливо опасаясь сделать надуманное реальным. Потому сидела так, будто проглотила железный прут: до противного ровно и недвижимо, смотря чётко перед собой.

– Тебе идёт, – прозвучал глубокий голос чемпиона без привычной насмешки.

Среди всего многообразия природных камней я выловила взглядом один. Тёмно-коричневый, окружённый мелкими зелёные травинками, по одной из которых ползла жёлтая божья коровка.

– Что идёт?

– Стрижка.

Точно. Я давно не смотрелась в зеркало и стала забывать про свой новый имидж. Не справившись с эмоциями, я в первые же дни своего «курортного» пребывания вырвала наращённые пряди. Таким, как я, ножницы были запрещены и поэтому с просьбой об услуге по укорачиванию длинного хвоста мне пришлось обратиться к медсестре. Конечно, она не являлась профессионалом в этой области и именно по этой весомой причине моя причёска даже отдалённо перестала напоминать роскошную шевелюру. Волосы не потеряли свою природную густоту, но потеряли красоту, свисая неровными концами вдоль линии челюсти.

– Спасибо. – Манеры превыше всего. За комплимент благодарят. Даже за такой непонятный и, скорее всего, фальшивый, как этот. – Зачем ты здесь?

– Мороженое принёс.

Я резко повернулась и уткнулась взглядом в стоящее на его ладони ведёрко с мороженым марки Ben & Jerry's. По пластиковым бортам стекали холодные капли. Сладкое таяло под июльским солнцем, пусть и скрытым сегодня унылыми облаками.

– Пришлось попросить подержать его в холодильнике, иначе к твоему приходу оно превратилось бы в молочный коктейль, – пояснил Уайт и достал из кармана пластиковую ложку, запечатанную в индивидуальную плёнку. – Хочешь?

Я перевела взгляд на его лицо. Спокойное, невозмутимое, как и вся его поза. Но только внешне. На скуле красовался синяк. На губе – кровоподтёк. Под нижней границей правого затемнённого стекла прослеживались контуры гематомы. И все эти следы не могли быть остатками событий месячной давности. Они были свежими.

– Сними очки.

Некоторое время он не шевелился, будто обдумывал мою просьбу, больше похожую на приказ. А затем послушно убрал руку из-за моей спины и, медленно стянув их, повесил дужкой на ворот футболки. Я тут же выцепила глазами костяшки с кровяными корками. Большими, грубыми, неровными. Но они были ерундой по сравнению с лицом, по которому расползлось огромное тёмно-фиолетовое пятно. Оно охватывало всю кожу вокруг правого глаза и в дуэте с опухшим веком смотрелось жутко.

– Что с лицом?

Максвелл постучал обратной стороной ложки по крышке ведёрка.

– В тюрьме меня встретили без салюта. Кое-какие ребята ставили на меня. Я не оправдал их надежд.

Вот оно что. Я обеспокоенно забегала глазами по всему его телу, пытаясь отыскать смертельные раны. И не найдя ничего критичного, облегчённо выдохнула, понимая, что будь всё печально, он не сидел бы сейчас здесь передо мной.

– Когда ты вышел?

– Два дня назад.

– Почему тебя отпустили? Фостер…

– Фостер в коме, – перебил Уайт. –  Судья долго ломался, но всё же выпустил под залог.

– Наверное, это очень большой залог, – задумчиво проговорила я, всматриваясь в тёмную радужку, напоминающую при дневном свете талый горький шоколад.

– Очень, – знакомая усмешка скривила губы. – Ты берёшь у меня интервью?

– Нет. Просто хочу знать, насколько ты в порядке.

– Я в порядке. А ты?

Молчаливая борьба взглядов.

«Расскажи, я выслушаю каждое слово».

«Я не уверена, что хочу поделиться с тобой».

«Хочешь».

«Нет… Ты прав. – Полное поражение. – Очень хочу».

Откинувшись на твёрдую спинку скамьи, я скрестила руки на животе, замечая на большом пальце с остатками красного лака неудобно вылезший заусениц.

– Доктор говорит, что у меня нет шизофрении… – начала я с самого главного, из стороны в сторону двигая ногтем мешающий кусочек кожи.

 А дальше слова принялись выпрыгивать изо рта сами собой, словно участвовали в соревнованиях и пытались опередить друг друга. Я говорила и говорила, иногда забывая потратиться на вдох. И после этого упущения неизменно со свистом выдыхала, ловя губами невидимый ингредиент для функционирования организма.

Я поведала ему всё, что сегодня узнала от Леона Кауфмана. Почему-то мне хотелось рассказать ему каждую деталь. Каждую мелочь. Я не упустила даже сравнение с воздушным шаром.

И он понял. Он всё понял.

А потом поняла я.

Эйден стал пропадать, когда появился Максвелл. И чем больше моего времени и внимания забирал чемпион, тем слабее становился мой воображаемый друг.

Я отчаянно хотела верить, что все ещё небезнадёжна. Отчаянно хотела убедить в своей вменяемости не только себя, но и его. И, разглядывая максимально сосредоточенное мужское лицо чемпиона, чувствовала невероятный прилив сил. Чувствовала, что поступаю верно. Он с запредельной внимательностью слушал мой рассказ и лишь изредка вставлял уточняющие вопросы.

– … я пока не знаю, как отнестись ко всей этой информации, но самого страшного диагноза нет.

– Я рад.

– Рад? – улыбнувшись краешком губ, я намеренно повторила вопрос. Как тогда у бассейна.

Максвелл уловил нужную волну и подыграл:

– Да, я рад, что у тебя нет шизофрении. Это отличная новость.

– Ты был рад, что я не шлюха, теперь ты рад, что не я шизофренична. Что дальше? Будешь радоваться, что я не убиваю по четвергам младенцев?

– Меня сложно напугать. Но шизофреничная шлюха звучит и впрямь опасно, – с нескрываемой иронией в голосе отметил Уайт, и я залипла на его лице, вглядываясь в короткие, разбегающиеся по отёчной синеве весёлые морщинки.

Повисли молчаливые секунды, за которые между нами словно натянули незримые нити. Тугие, беззвучно громкие. Их хотелось упрочнить и вместе с тем порвать. И я, не выдержав этой двойственности, первая увела взгляд.

Смотреть на безобидное насекомое – безопаснее.

– Ты когда-нибудь терял человека, которого безумно любил? – Вопрос вырвался непроизвольно. Я не планировала его задавать.

Щека стала теплеть от изучающего взгляда со стороны.

– Терял.

Жена Максвелл была жива. Значит, он любил кого-то другого? Кого? Может, маму? Почему-то не хотелось думать, что существовал ещё кто-то, способный вызвать в нём столь сильные эмоции.

– Она… она умерла?

Сильнее ковыряя ногтем заусенец, я ждала ответа. Очень ждала.

– Хуже.

Резко дёрнув головой, я впилась глазами в его серьёзное лицо.

– Что может быть хуже смерти?

– Измена.

Уайт настолько удивил меня этим ответом, что я, сама того не осознавая, выдернула к чертям этот бесящий кусок кожи. Образовалась кровоточащая ранка.

– В большинстве своём смерть – не зависящее от человека обстоятельство. Измена – его осознанный выбор.

Логика в словах определённо имелась, и я на автомате спроецировала ситуацию на себя. Что принесло бы мне больше боли: знать, что Эйден есть на этой земле, но он оставил меня из-за остывших чувств; или, что он ушёл от меня не потому, что разлюбил, а потому, что его жизнь прервалась? Я не могла прямо сейчас дать точный ответ на этот вопрос. В моей голове он всегда существовал живым и только моим. И вариант под названием «не мой» даже не рассматривался. Я не могла представить такой расклад и начала злиться от собственных метаний. Разве существовало что-то важнее его жизни?! Нет!

Но островок сомнений зародился, и это означало лишь одно…

Люди – безбожные эгоисты. 

– Максвелл, я…

Он обхватил мою кисть холодными от мороженого пальцами и поднёс ко рту. Чувственные губы нежно сомкнулись вокруг истерзанной подушечки, и неконтролируемая дрожь захлестнула тело, запустила процесс, который должен был притупиться из-за лечебных препаратов. Но нет…

Возбуждение… Вязкое, тягучее, скапливающееся внизу живота.

Горячий влажный язык нежно прошёлся вдоль ранки, и горький шоколад из-под густых бровей принял новый, просачивающийся сквозь поры и оседающий в костях оттенок.

– Я пережил. – С глухим чмоком он выпустил мой палец изо рта. – И ты переживёшь.

Вернув руку на живот, я смотрела на прекратившее кровоточить мизерное отверстие и находила странным отсутствие любых колебаний в его твёрдом голосе. В низком тембре слышалась совершенная убеждённость. Непоколебимая вера. В меня. И несмотря на то, что это безумно подкупало, мне хотелось остаться честной.

– Я не уверена в этом.

– Всезнайка Эм в чём-то не уверена? Я поражён. – Бровь чемпиона в беззлобной насмешке взлетела вверх и…

Чёрт… Запустился очередной адский круг болезненных воспоминаний, от которых невыносимо избавиться. Глаза моментально заволокло мутной пеленой.

– В чём дело?

Мужские очертания размылись. Голос изменился. Стал ниже, грубее. Тревожнее.

– Эйден не умел поднимать одну бровь и постоянно пытался научиться…

Повисла тишина. Казалось, даже природа прислушалась к такому оглушительно-чистосердечному признанию. Во всем были виноваты успокоительные. Они действовали, как сыворотка правды, и из меня вываливалось всё, о чём бы я не подумала. Словно все эти долгие месяцы мысли копились, группировались в огненный шар, который, достигнув максимального размера, эффектно взорвался, разлетелся на осколки. И теперь эти маленькие смертельные детали блуждали внутри меня и при первой же возможности с отчаянием рвались наружу.

Моргнула, пытаясь сбросить ненавистные слёзы. Ещё раз. Сконцентрировалась на побитом, но не потерявшем своей присущей жёсткости лице.

По мимике Уайта сложно было что-то сказать. Я вообще не могла предположить, как он отреагирует на это сравнение. Я не должна была их сравнивать. Но сравнивала.

– Научился?

Меня тряхнуло. Он действительно уточнял?

– Нет, – отрицательно мотнула головой и тихо добавила: – Так и не смог.

– Неудачник.

Я поражённо захлопала мокрыми ресницами, даже не зная, злиться мне или смеяться. Это прозвучало так просто, так безобидно, будто он говорил о давнем приятеле, в общении с которым подобное обращение считалось нормой.

На моей памяти никто и никогда не называл Эйдена неудачником. Это слово априори не могло стоять рядом с ним. Потому, прилично пометавшись между двумя вариантами эмоций, я рассмеялась. Сначала тихо, а потом всё громче и громче. Звук нарастал и в итоге перерос то ли в рыдание, то ли в хохот. Истеричный хохот. Ненормальный. Я смеялась и рыдала одновременно, не отрываясь от чёрных глаз, невозмутимо наблюдающих за каждой щедро выброшенной слезой.

Максвелл не делал ничего. Не успокаивал, не уговаривал. Просто смотрел. Просто ждал. И в этом был весь он. Его внешнее бездействие поразительно работало на мне самым действенным образом.

И как бы я не старалась, стыд не находился. Даже не прощупывался. Я ревела фонтаном, смотря в самый эпицентр темноты, и не пыталась заглушить себя, остановить. Я хотела выпустить всё. И только почувствовав знакомую, раздражающую белки сухость, вытерла лицо руками и, шмыгнув носом, раскаялась:

– Прости. Доктор говорит подобные перепады в моём состоянии – норма.

– Хочешь поговорить об Эйдене?

Существовал ли на этой планете человек, способный удивить меня больше, чем Максвелл Уайт? Он только что предложил мне поговорить об Эйдене! И я не знала, как на это стоит реагировать.

– Я… я не знаю… я удивлена, что хочешь ты.

Чемпион поставил ведёрко мороженого между нами и, снова закинув руку за мою спину, склонил голову набок.

– Мне интересна ты. А значит, и человек, ради которого ты готова была сойти с ума.

Готова. Не сошла, а готова. Несвершившееся действие.

Отвернулась, пытаясь отыскать в траве новый источник для концентрации взгляда. Не получилось. Но получилось найти старый. Всё та же божья коровка. Она достигла кончика травинки, а затем расправила крылья и улетела.

– Эйден любит… любил грифельные карандаши, песни Бибера и дождь. Рисовать и бросать вызов самому себе. Не умел обижаться, кричать и сплетничать. Терпеть не мог громкие звуки и гольф. И никогда… он никогда не видел подснежников.

– Бибер… хм, довольно неожиданный выбор, – лаконично прокомментировал Уайт, а я с трудом сдержала улыбку. Из всего списка он выделил именно этот пункт, наверное, сильно удивившись чужому вкусу. Неудивительно, я не могла представить боксера, идущего к рингу, под романтичный трек Джастина. Это было бы нелепо.

– Эйден верил в параллельные вселенные, – поделилась я сокровенным. – Допускал, что в другой реальности мы с ним тоже вместе.

Повисло молчание. Максвелл обдумывал услышанное и не торопился оспаривать не имеющую экспериментальных подтверждений теорию.

– То есть в это же самое время в другом мире живут Эмили Майерс и Эйден Райс?

Разве я говорила ему фамилию Эйдена? Было сложно вспомнить. Эти таблетки…

– Её могут звать не Эмили, а его не Эйден. Скорее всего, у них даже другая внешность, но души… души у них наши. Ты не веришь в такое, да? – я расстроенно покачала головой. Сейчас мне меньше всего хотелось видеть насмешку в чужих глазах.

– Я верю в то, что вижу и знаю. Я верю в выбор человека, а не догадки.

Я вроде бы и не надеялась на положительный ответ, но стало тоскливо…

– Но я верю в силу духа, Эм, – продолжил Максвелл, и я затаила дыхание. – Судя по твоему рассказу, Эйден был замечательным парнем, и если вера во вселенные, другие миры и других вас помогает тебе не опустить руки, то я готов поверить во всё это вместе с тобой.

Я готов поверить во всё это вместе с тобой.

О большем я и мечтать не могла.

Вы когда-нибудь испытывали необъятное чувство благодарности?

Я – да. Прямо в эту секунду.

Плакать больше не хотелось. Наверное, у всех наступает переломный этап, когда кончается всё. Даже слёзы.

Уайт бросил беглый взгляд на часы и неожиданно поднялся. Прошёлся по мне странным, нечитаемым взглядом и только открыл рот, чтобы что-то сказать, как я опередила:

– Почему ты выбрал клубничное? – Хотела задержать. Хотя бы на минуту. Одну минуту.

Чемпион засунул руки в карманы шорт и усмехнулся:

– У меня была эротическая фантазия на этот счёт.

Его честность не вызвала смущений. Она вызвала вибрирующее беспокойство в области груди. Время. Прошедшее время, которое с некоторых пор стало мне ненавистно.

– Была?

И я на интуитивном уровне поняла, что он верно истрактовал мой вопрос. Стерев с лица улыбку, Максвелл подошёл ко мне и присел на корточки. Положил руки мне на бёдра и заглянул в глаза. И глупая мысль, что я впервые смотрю на него сверху вниз, без надобности залезла в голову.

– Ты не хочешь, чтобы я уходил, Эм, – тихо проговорил он, и средь белых нитей начала пробиваться паника. Речь шла не об этой встрече. Не об этом моменте. Он собрался уйти. И не возвращаться. – Я тоже не хочу…

Чемпион придвинулся ближе. Запах муската, смешанный с мятной жвачкой и сигаретным дымом, ударил в нос. Он сегодня курил.

Я ощущала жар его тела и, стараясь не отвлекаться на мужские пальцы, ласково бегающие по ткани моих штанов, ждала объяснений этому неозвученному, но громоздко повисшему между нами «но».

– Но есть обстоятельства, которые не позволяют остаться, – прозвучал страшный приговор. Всё-таки решился. –  Я не буду обещать тебе того, в чём я не уверен. Но я могу пообещать, что сделаю всё, чтобы вернуться.

Я впилась пальцами в дерево скамьи и прикрыла глаза. Чужое дыхание щекотало щеку.

– Я горжусь тобой, – услышала я что-то на невероятном, совсем не подходящем ему языке. – Безумно горжусь, моя девочка.

Тёплые губы мазнули вдоль шеи. Оставили жгучую дорожку поцелуев на покрытой мурашками коже.

– Ты почти справилась, Эм. Осталось совсем чуть-чуть. И ты пойдёшь дальше, несмотря ни на что. Я верю в тебя. – Послышался тихий смешок. – Никогда не думал, что скажу это вслух, но ты чертовски умна, Эмили Майерс. Я восхищён тобой. Твоей красотой. Силой духа. Я восхищён твоим умением так преданно любить.

Растерявшие всю холодность пальцы обхватили мой подбородок, потянули вниз. Заставили раскрыть глаза и встретиться со сгустившейся чернотой в лице напротив.

– Умением влюблять.

Запахло атомным взрывом.

– Максвелл… – Я прикоснулась ладонью к его щеке, чувствуя, как тело тянется, но душа… Душа сомневается. Провела большим пальцем вдоль иссиня-фиолетового контура. – Посмотри вокруг… ты видишь? – голос надломился. – Ты видишь, где я, чёрт возьми, нахожусь?

– Мне плевать, что происходит вокруг. Я вижу только тебя.

Чемпион собственноручно уничтожил каждый дюйм, чтобы прошептать мне в самые губы:

– Ты продолжишь работу над собой. Ты выйдешь отсюда. Ты начнёшь жить. Сделаешь даже невозможное, чтобы стать счастливой, – он гипнотизировал мой разум словами, размеренным глубоким тембром с лёгкой хрипотцой и ароматом. Дымчатым ароматом, который просто немыслимо спутать с чьим-то другим. – С этой секунды «невозможно» – для тебя всего лишь слово.

И меня разорвало. Я резко распахнула глаза, поражаясь тому, что он сказал так же… так же, как я!

– Я хочу, чтобы ты пообещала мне это, – в его голосе звякнул металл, взгляд стал жёстким. Въедливым. – Пообещай мне, Эм. – Максвелл крепче стиснул мой подбородок, заставляя неотрывно смотреть в густую смолу, растопившую радужку.

– Я обещаю…

На лицо чемпиона натекла удовлетворённая улыбка. Его пальцы разжались, коснулись моей щеки. Того самого места, где располагался небольшой крестообразный шрам, оставшийся после моего приступа в Лас-Вегасе. Рана от моих ногтей зажила, но наградила на память отпечатком. Маленьком уродством, которое сейчас безумно нежно целовали чужие губы.

– Береги себя, Эм.

Тепло его тела исчезло. Растворилось в воздухе так быстро, что я не успела даже подумать, чтобы успеть словить. Остался лишь запах.

Я неотрывно смотрела в отдаляющийся силуэт и чувствовала ту самую грань, когда невыносимо хочется догнать, упасть в объятия и попросить остаться. Но фигура уменьшалась в размерах, а я всё так же продолжала неподвижно сидеть на скамье, не предпринимая никаких попыток изменить будущее.

Максвелл неожиданно замер, будто ощутил мой беспомощный, тоскливый взгляд, пожирающий его крепкую спину. Обернулся.

– Так, какое мороженое ты любишь? – громко крикнул он.

Я улыбнулась. Широко, искренне. Как не улыбалась уже очень давно.

– Шоколадное с карамелью, чемпион.

Усмехнувшись, Уайт одобрительно кивнул, и, надев очки, продолжил свой путь к тем невообразимо высоким воротам, за которые я только что пообещала ему когда-нибудь выйти.

И я сдержу своё обещание… Обязательно сдержу.