Те, кто внизу

ХIII

– Родом я из Лимона, ранчо это в двух шагах от Мойяуа, прямо в каньоне реки Хучипилы. Был у меня свои дом, коровы, клочок пахотной земли – чего еще желать? Надо вам сказать, сеньор, у нас, ранчеро, есть привычка раз в неделю спускаться в селение. Отстоит человек мессу, послушает проповедь, затем идет себе на рынок за луком, помидорами и прочим, что нужно. Заглянет с приятелями в кабачок Лопеса-Старожила, перекусит, пропустит рюмочку. Иной раз разохотится и начнет хлопать стопочки одну из другой. Хмель ударит в голову, а человеку одно удовольствие: смеется, кричит, поет, коль охота есть. И все прекрасно, потому как вреда от этого никому. И вдруг к вам начинают привязываться: полицейский торчит под дверями и ухо к ним прижимает, а комиссару или его помощничкам взбредет в голову лишить вас удовольствия… Ну уж тут, извините: в жилах-то кровь, а не вода, и душа у вас есть. Приходите в ярость, поднимаетесь и выкладываете им начистоту, что вы о них думаете! Если они образумятся, слава богу! Опять тишь да гладь, вас оставляют в покое, и делу конец. Но случается иногда, что они начинают брать за горло и руки распускать. Однако ведь и наш брат не робкого десятка. Человеку может не понравиться, что его шпыняют. Вот тут, сеньор, и хватаешься за нож, а то и за пистолет. А потом в горы, и мыкайся там, пока о покойничке не забудут.

Вот какие дела. Но вы спросите: а что же с доном Монако случилось? Да сущие пустяки. С другими не такое бывало. Даже до поножовщины дело не дошло. Просто я плюнул ему в бороду, чтобы не в свое дело не лез, и весь сказ. Но только вот из-за этого и пришлось мне идти воевать с федералистами. Вы, должно быть, знаете столичные слухи про то, как убили сеньора Мадеро[31] и еще одного – не то Феликса, не то Фелипе Диаса[32]. Так вот, этот самый дон Монико собственной персоной отправился в Сакатекас за конвоем, чтобы арестовать меня. Он наболтал там, будто я за Мадеро и собираюсь поднять бунт. Но мир не без добрых людей, меня вовремя предупредили, и, когда федералисты явились в Лимон, Масиаса и след простыл. Потом ко мне примкнул кум Анастасио: он кого-то вроде убил; затем Панкрасио, Перепел, другие друзья и знакомые. Мало-помалу народу понабралось, и сами видите – деремся, как можем.

– Командир, – помолчав и подумав, начал Луис Сервантес, – вам уже известно, что неподалеку отсюда, в Хучипиле, стоят люди Натеры. Хорошо бы нам присоединиться к нему до того, как возьмут Сакатекас. Мы явимся к генералу…

– Не но сердцу мне это. Не люблю я под началом ходить.

– Здесь, в горах, с кучкой ваших людей вы так и останетесь незначительной фигурой. Революция неизбежно победит. Но как только она закончится, вам скажут то же, что сказал Мадеро всем, помогавшим ему: «Большое спасибо, друзья; теперь разъезжайтесь по домам».

– А я сам хочу, чтобы меня оставили в покое и не препятствовали вернуться домой.

– Об этом и речь. Но я еще не кончил. Вам скажут: «Постоянно подвергая свою жизнь опасности, постоянно рискуя оставить своих жен вдовами и детей сиротами, прозябающими в нищете, вы добыли мне пост президента республики, вы привели меня к моей цели. Теперь снова беритесь за кирку и лопату, опять живите в вечной нужде, а мы, те, что наверху, будем грести миллионы».

Деметрио тряхнул головой, улыбнулся и почесал затылок.

– Святая правда, Луисито! Истинная правда! – поддакнул цирюльник Венансио.

– Я уже сказал, – продолжал Луис Сервантес, – кончится революция, кончится все. А ведь жаль – загублено столько жизней, осталось столько вдов и сирот, пролито столько крови! И ради чего? Ради того, чтобы разбогатела кучка мошенников и все было по-старому, а то и хуже прежнего. Вы – человек бескорыстный н твердите: «Я хочу вернуться на свою землю». Но разве справедливо лишать вашу жену и детей богатства, которое само провидение дает вам в руки? Разве справедливо оставить родину беспомощной в грозный час, когда она особенно нуждается в своих скромных, но самоотверженных сынах, чей долг – спасти ее и не отдавать вновь во власть касикам, вечным ее притеснителям и палачам? Нет, не к лицу человеку забывать о самом святом, что есть в мире, – о семье и родине!

Масиас улыбнулся, глаза его заблестели.

– Значит, нам есть расчет примкнуть к Натере, барчук?

– Не только расчет, – убежденно воскликнул Венансио. – Это наш долг, Деметрио.

– Командир, – продолжал Сервантес, – с тех пор, как я Узнал вас, вы пришлись мне по душе, и с каждым днем я люблю вас все больше, ибо знаю вам цену. Позвольте же быть с вами совершенно откровенным. До сих пор вы не поняли своего подлинного высокого и благородного призвания. Вы человек скромный, чуждый честолюбия, и не желаете замечать той важнейшей роли, которая выпадает да вашу долю в этой революции. Вы говорите, что ушли в горы из-за дона Монако, местного касика. Неправда! Вы восстали против власти всех касиков, разоряющих наш народ. Все мы – капли великого социального потока, который возвеличит нашу отчизну. Мы – орудие самой судьбы, орудие, с помощью которого она заявит о священных правах народа. Мы боремся не за свержение одного презренного убийцы, а против тирании как таковой. А это значит бороться за принципы; это значит исповедовать высокие идеалы. За это борются Вилья, Натера, Карранса; за это сражаемся и мы.

– Правильно! Я сам думаю точно так же, – восхищенно поддержал Венансио.

– Панкрасио, дай-ка нам еще по бутылочке нива…

XIV

– Знал бы ты, кум Анастасио, как барчук все складно объясняет, – сказал Деметрио, у которого из головы не выходило то, что он смог понять утром из слов Луиса Сервантеса.

– Я его речи уже слышал, – ответил Анастасио. – Конечно, кто умеет читать да писать, тот во всем хорошо разбирается. Одного никак не могу взять в толк: как это вы, кум, предстанете перед сеньором Натерой, когда у вас так мало людей.

– Ну, это дело поправимое! Отныне мы начнем действовать иначе. Говорят, Криспин Роблес заходит в селения, забирает подчистую все оружие и лошадей, выпускает из тюрем арестантов и не успевает оглянуться, как людей у него больше чем достаточно. Сказать по правде, кум Анастасио, здорово мы наглупили. Хочешь верь, хочешь нет, а этот барчук объявился здесь, чтобы нам мозги вправить.

– Вот что значит уметь читать и писать!…

Оба печально вздохнули.

В хижину с кучей народу ввалился Луис Сервантес, – узнать, когда же поход.

– Выступаем завтра, – решительно ответил Деметрио.

Перепел предложил пригласить на прощанье музыкантов из соседнего селения и устроить танцы. Предложение привело всех в восторг.

– Уходим! – с тоской воскликнул Панкрасио. – Я уйду не один. Ну, у. меня тут зазноба, я ее с собой прихвачу.

Деметрио признался, что и он с превеликим удовольствием взял бы с собой одну красотку, только ему страсть не хочется, чтобы их здесь потом поминали лихом, как федералистов.

– Разлука будет недолгой. Вернемся – все уладится, – негромко вставил Луне Сервантес.

– Вот как? – удивился Деметрио. – А говорят, у вас с Камилой…

– Враки, командир. Она любит вас, только побаивается.

– Честно, барчук?

– Честно. И мне кажется, вы очень разумно говорите: не стоит, чтобы нас поминали недобрым словом. Вот победим, тогда все повернется по-иному, вам за это даже благодарны будут.

– Ох, барчук, ну и хитрец же вы! – отозвался Деметрио, ухмыльнувшись и похлопав Луиса но спине.

На исходе дня Камила, как всегда, отправилась за водой к реке. По той же тропинке навстречу девушке поднимался Луис Сервантес.

Камила почувствовала, что сердце у нее вот-вот выпрыгнет из груди.

На одном из поворотов Луис Сервантес, видимо не заметив ее, неожиданно исчез за камнями.

Был час, когда голые скалы, опаленные солнцем ветви и высохший мох тускнеют в густеющих сумерках и становятся серыми. Дул слабый ветер, еле слышно шелестя нежными копьевидными листьями молодого маиса. Все вокруг было знакомым, привычным, но на этот раз и скалы, и сухие ветви, и напоенный ароматом воздух казались Камиле какими-то особенными, словно осененными глубокой печалью.

Она завернула за огромную, потрескавшуюся от времени скалу и внезапно наткнулась на Лунса Сервантеса, который с непокрытой головой, свесив ноги, сидел на камне.

– Слышь, барчук, ты бы хоть попрощался со мной.

Луис Сервантес оказался неожиданно послушным. Он слез с камня и подошел к девушке.

– Ишь, гордец! Видно, плохо я за тобой ухаживала, что ты даже разговаривать со мной не желаешь.

– Полно, Камила. Ты была очень добра ко мне, добрее, чем любая подруга; ты заботилась обо мне, как родная сестра. Я очень благодарен тебе и никогда тебя не забуду.

– Обманщик! – сказала Камила и словно преобразилась от радости. – А если бы я с тобой не заговорила?

– Я собирался поблагодарить тебя вечером на танцах.

– Какие еще танцы? Но даже если они будут, я туда не пойду.

– Почему?

– Да потому, что видеть не могу этого вашего старика Деметрио.

– Глупая, он же тебя очень любит. Не упускай случай, дурочка, – второго такого у тебя в жизни не будет. Деметрио станет генералом, разбогатеет. У него будет много лошадей, драгоценностей, роскошные наряды, красивые дома, куча денег. Представляешь, как бы тебе с ним жилось!

Камила подняла глаза к синему небу – она боялась, что Луис увидит в них слезы. С вершины обрывистой скалы сорвался сухой листок и, медленно кружась, упал к ее ногам, словно мертвая бабочка. Девушка наклонилась и подняла его. Потом, не глядя в лицо Луису, прошептала:

– Ах, барчук, если бы ты знал, как мне тяжко, когда ты вот так говоришь! Я же люблю тебя, одного тебя… Уходи, барчук, уходи. Не знаю, что со мной, только мне очень стыдно. Уходи, уходи!

Она отбросила лист, раскрошенный ее дрожащими от волнения пальцами, и закрыла лицо краем фартука.

Когда она вновь открыла глаза, Луис Сервантес уже исчез. Она пошла по тропинке вдоль речки. Воду, казалось, покрывал тончайший слой кармина: в волнах отражались расцвеченное закатом небо и горные вершины, одна сторона которых была еще освещена, другая – уже во мраке. Мириады светящихся насекомых роились около заводи. А над устланным отполированной галькой дном в воде Камила видела свое отражение – желтая с зеленой тесьмой кофта, белая ненакрахмаленная нижняя юбка, гладко причесанные волосы, длинные брови, открытый лоб. Она ведь постаралась принарядиться в надежде понравиться Луису.

Камила разрыдалась.

В зарослях хары, словно изливая неизбывную тоску угасающего дня, плакали лягушки.

Покачиваясь на сухой ветке, им вторила лесная голубка.

XV

Танцы шли бурно и весело, мескаль [33] лился рекой.

– Странно! Где же Камила? – громко спросил Деметрио.

Все оглядывались, ища девушку.

– Она прихворнула – голова разболелась, – сухо ответила

тетушка Агапита, которую рассердили устремленные на нее насмешливые взгляды собравшихся.

После фанданго Деметрио, слегка пошатываясь, поблагодарил добрых жителей за радушие, пообещал, что после победы революции он никого из них не забудет, и добавил, что «друзья познаются на одре болезни и в тюрьме».

– Да взыщет вас бог своей милостью, – отозвалась какая-то старуха.

– Да благословит он вас и наставит на путь праведный, – подхватили остальные.

А совсем пьяная Мария Антония твердила:

– Возвращайтесь быстрей! Быстрехонько!

За Марией Антонией, женщиной рябой да еще с бельмом на глазу, ходила настолько дурная слава, что иные уверяли, будто нет мужчины, который не побывал бы с нею в кустах у реки. Тем не менее, увидав на другой день Камилу, она заорала:

– Эй, что это ты? Чего забилась в угол да платком закуталась? Да ты, никак, плачешь? Смотри, какие глаза красные, на ведьму стала похожа. Брось, не тужи. Нет на свете такой печали, чтобы за три дня не прошла!

Тетушка Агапита нахмурила брови и буркнула что-то неразборчивое.

Уход повстанцев действительно огорчил женщин, и даже мужчины, невзирая на несколько обидные для них слухи и пересуды, сокрушались, что селение покинули люди, которые снабжали их семьи бараниной да телятиной и давали им возможность ежедневно есть мясо. Что может быть лучше такой жизни: ешь, пей, спи себе на здоровье под сенью скал и высоким небом, где лениво проплывают облака!

– Да вы поглядите на них в последний раз! – крикнула Мария Антония. – Вон они. Совсем игрушечные.

Вдалеке, где кустарник сливался с дубовой порослью в одну бархатистую синеватую полосу, на ярком фоне сапфирового неба вырисовывались очертания людей Масиаса, ехавших на своих лошаденках по горному гребню. Теплый ветер донес до хижин еле уловимые обрывки «Аделиты».

Камила, вышедшая на крик Марии Антонии, чтобы взглянуть в последний раз на повстанцев, не сдержалась и, разрыдавшись, убежала домой.

Мария Антония захохотала в ушла.

– Сглазили дочку, – растерянно пробормотала тетушка Агапита.

Она долго размышляла и, обдумав все, наконец решилась: сняла с гвоздя, вбитого в один из столбов хижины между ликом господним и пресвятой девой Халпской, ремень из сыромятной кожи, которым ее муж связывал ярмо воловьей упряжки, и, сложив его вдвое, изо всех сил ударила Камилу, дабы избавить ее от порчи.

В седле своего гнедого Деметрио почувствовал себя помолодевшим; глаза его обрели былой стальной блеск, к медно-красным, как у всякого чистокровного индейца, щекам вновь прилила горячая кровь.

Повстанцы дышали полной грудью, словно впитывая ширь горизонта, безграничность неба, синеву гор и свежесть напоенного ароматами горного воздуха. Они пускали лошадей галопом, как будто надеясь, что эта безудержная скачка поможет им завладеть всем миром. Кто из них вспоминал сейчас о суровом начальнике полиции, о придире-жандарме, о чванном касике? Кто вспоминал о жалких хижинах, где люди, словно рабы под неусыпным взором хозяина или надменного и жестокого надсмотрщика, влачат безотрадное существование: встают до восхода, берут заступ и лукошко или плуг и корзину в уходят в поле, чтобы заработать себе убогое дневное пропитание – котелок атоле [34] и миску бобов?

Пьяные от солнца, воздуха, самой жизни, они пели, смеялись, улюлюкали.

Паленый, подскакивая в седле, скалил ослепительно-белые зубы, шутил и паясничал.

– Слушай, Панкрасио, – спрашивал он с невозмутимо серьезным видом, – жена пишет, что у нас родился еще один малец. Как же так? Я не видел ее со времен сеньора Мадеро.

– Да что тут особенного? Значит, начинил на прощанье.

Раздается громкий хохот. Паленый с еще большей важностью и невозмутимостью затягивает нестерпимым фальцетом:

Но вскоре припекло солнце, и веселье прекратилось.

Весь день они ехали ущельем, поднимались и спускались по нескончаемым круглым холмам, грязным и голым, словно голова, покрытая лишаями.

Под вечер вдалеке, среди скопища синих холмов показались каменные башенки; за ними – дорога, окутанная белыми клубами пыли, и серые телеграфные столбы.

Повстанцы двинулись по направлению к большаку и еще издали заметили на обочине расплывчатый силуэт человека, сидевшего на корточках. Отряд подъехал к нему. Это был уродливый старик в лохмотьях. Он старательно чинил тупым ножом свой гуараче. Рядом пасся ослик, нагруженный травой.

– Ты что тут делаешь, дедушка? – спросил Деметрио.

– В деревню возвращаюсь, клевер для своей буренки везу.

– Много там у вас федералистов?

– Не так чтобы очень. По-моему, дюжины не наберется.

Старик разговорился. Сказал, что ходят упорные слухи, будто Обрегон[35]осадил Гвадалахару, Каррера Торрес[36] овладел городом Сан-Луис-Потоси, а Панфило Натера уже во Фреснильо.

– Хорошо, – проговорил Деметрио, – можешь вернуться в деревню; да смотри, не болтай, что нас видел, а то пристрелю. Я тебя под землей найду.

Когда старик ушел, Деметрио спросил:

– Что скажете, ребята?

– В бой! Ни одного холуя в живых не оставим! – дружно воскликнули повстанцы.

Люди пересчитали патроны и ручные гранаты, которые Филин смастерил из обломков железной трубы и кусочков желтой меди.

– Не густо, – вздохнул Анастасио. – Ну, ничего, скоро сменим все это на карабины.

И, подгоняемые нетерпением, они ринулись вперед, вонзая шпоры в худые бока изнуренных животных.

Властный голос Деметрио остановил их.

Повстанцы сделали привал на склоне холма под защитой густых зарослей уисаче и, не расседлывая лошадей, присмотрели себе подходящие камни вместо подушек.

XVI

В полночь Деметрио Масиас приказал выступать.

До селения было не больше одной-двух лиг; атаковать федералистов решили на рассвете.

На покрытом тучами небе изредка сверкала одинокая звезда, да красноватые сполохи время от времени ярко озаряли мглистую даль.

Луис Сервантес спросил Деметрио, не лучше ли для полного успеха набега раздобыть проводника или, на худой конец, выяснить, что представляет собой селение и где точно расположена казарма.

– Нет, барчук, – улыбаясь, ответил Масиас и пренебрежительно махнул рукой. – Мы нападем на них, когда они меньше всего этого ожидают, и дело с концом. Нам не впервой так действовать. Видели вы, как белка высовывается из гнезда, если в него воду наливать? Вот так и эти холуи паршивые выскочат на улицу, ошалев от первых же выстрелов. Мишени у нас будут – лучше не надо.

– А если старик вчера нас обманул? Вдруг там окажется но двенадцать человек, а пятьдесят? Вдруг он лазутчик, подосланный федералистами?

– Наш барчук уже труса празднует! – усмехнулся Анастасио Монтаньес.

– Из винтовки стрелять – это тебе не припарки да клизмы ставить, – съязвил Панкрасио.

– Хм! – буркнул Паленый. – Не больно ли много разговоров из-за дюжины трусливых крыс?

– Пришел час и нашим матерям узнать, кого они на свет родили – мужчин или мокрых куриц, – добавил Сало.

Они въехали в селение, и Венансио, отделившись от остальных, постучал в дверь крайней хижины.

– Где казарма? – спросил он у вышедшего на стук босого мужчины в грязном рваном пончо, едва прикрывавшем голую грудь.

– Казарма вон там, чуть пониже площади, хозяин, – ответил он.

Где это «чуть пониже площади» – никто не знал, и Венансио велел крестьянину идти во главе колонны и показывать дорогу.

Дрожа от страха, бедняга взмолился – с ним, дескать, нельзя поступать так жестоко.

– Я нищий поденщик, сеньор, у меня жена и куча малышей.

– A y меня, по-твоему, щенки? – отрезал Деметрио и приказал: – Соблюдать полную тишину. Разомкнись! Друг за другом посередине улицы марш!

Над селением высился приземистый четырехугольный купол церкви.

– Видите, сеньоры? Вон там, напротив церкви, площадь. Проедете еще столько же вниз и упретесь в казарму.

С этими словами проводник рухнул на колени, умоляя отпустить его домой, но Панкрасио молча толкнул его прикладом в грудь и погнал дальше.

– Сколько в деревне солдат? – спросил Луис Сервантес.

– Не стану врать вашей милости, но сказать по правде, хозяин, их тут тьма-тьмущая.

Луис Сервантес повернулся к Деметрио, но тот притворился, будто ничего не слышал.

Неожиданно они выехали на небольшую площадь.

Оглушительный залп ошеломил их. Гнедой конь Деметрио дрогнул, закачался, подогнул колени и рухнул на землю, дергая ногами. Пронзительно вскрикнув, Филин скатился с седла, а лошадь его, закусив удила, выскочила на середину площади.

Новый залп, и проводник, раскинув руки, без единого стона опрокинулся на спину.

Анастасио Монтаньес подхватил Деметрио и втащил его на круп своей лошади. Остальные уже отходили, прячась за домами.

– Сеньоры, сеньоры, – окликнул их какой-то местный житель, высунувшись из просторных сеней своего дома, – вы им с тыла зайдите, из-за часовни. Они все там. Назад по той же улице, потом налево и попадете в узенький проулок; идите по нему вперед и как раз окажетесь позади часовни.

В эту минуту с соседних крыш по повстанцам открыли частый огонь из пистолетов.

– Ишь, пауки, – выругался незнакомец. – Да вы но бойтесь – такие не кусаются. Это все барчуки… Укройтесь под стеной. Они скоро убегут. Они ведь собственной тени боятся.

– Много тут федералистов? – спросил Деметрио.

– Было не больше дюжины, но вчера вечером они здорово перетрусили и вызвали по телеграфу подкрепление. Сколько их теперь – один бог знает. Но вы не смотрите, что их много: большинство-то мобилизованы насильно, норовят бросить офицеров и удрать восвояси. Моего брата тоже силком забрали. Он здесь. Я пойду с вами, подам ему знак, и вот увидите – все подадутся к вам. Останется разделаться с одними офицерами. Может, сеньор даст мне какое оружие…