Хроники семейных катаклизмов

Глава 3. Про служебную собаку и проблемы со здоровьем

Алевтина, Москва, середина 1980х.

— Алька, родная, ну хватит дурить. Возвращайся ….

— Уходи, Беркутов! Я не желаю тебя больше видеть! Никогда! — пафосно отвечала я, сама не зная, чего от него жду, и зачем мучаю нас обоих.

— Аля, я люблю тебя! — рычал он, не то с угрозой, не то от безысходности, отчаявшись достучаться до упрямой меня.

— Любил бы, не шлялся ….

— Алька ….

Каких доказательств я от него ждала? Каких жертв? Каких подвигов? Чего? Я сама не знала. И он не знал. И раз за разом я наблюдала, как Виктор Беркутов, в очередной раз, послушно выполняет моё требование и уходит.

Спустя годы я пойму, какой глупой была. «Враг самой себе!» Тогда, я так и не нашла в себе сил честно признаться, что очень хочу вернуться к нему. Отчаянно хочу! Невыносимо! Хочу всего того, что он обещает, о чём твердит, выдавливая из себя раскаяния и извинения. Хочу всего того, ради чего он раз за разом упрямо приходит уговаривать меня вернуться к нему! Но я так и не смогла договориться с собственной глупой гордостью. Как было бы просто, если бы он просто взвалил меня на плечо и «уволок в пещеру». Заставил! Чтобы у меня был повод сказать, что меня вынудили. В этом случае моя гордость могла бы спать спокойно (как и я сама, под теплым боком оступившегося, но, по-прежнему, отчаянно любимого мужчины). Но я так и не сказала ему, что нужно было сделать (в первую очередь, из-за Зины). Дура!

И всё чаще и чаще после таких визитов бывшего мужа меня ждали бессонные ночи и горькие слёзы. А на утро стало сильнее щемить сердце… Я тогда думала, что это от тоски и нервных расстройств.

***

Именно по причине моего нездорового внешнего вида, общей слабости, подавленности и стабильно плохого самочувствия, начальник отделения милиции, где я работала в тот период следователем, старался не слишком дергать меня криминальными выездами, временно переведя на бумажную работу и составление отчетов. Сам будучи отцом взрослой разведенной дочери, он и ко мне относился, как к дочери, позволяя мне зализать раны в более или менее комфортной обстановке.

— Бледная вся, как немочь! Смотреть на тебя страшно! А ну, брысь домой, Беркутова, и чтобы я тебя до понедельника не видел ….

Но в тот раз обойтись без моей помощи не получилось.

Это было резонансное уголовное дело. Ублюдок изнасиловал девушку, задушил и спрятал тело в лесу.

— Алевтина, девочка, выручай. Эта зверюга никого к себе не подпустит, кроме тебя.

Преступника уже задержали, и он даже активно сотрудничал со следствием, но показать место сокрытия трупа не мог, поскольку в момент совершения преступления был сильно пьян и многого не помнил. Душегуб сумел указать лишь на сам лес, в котором милиции теперь предстояло найти тело девушки. Естественно, что для этих целей привлекли служебных собак. Вся проблема была лишь в том, что именно в тот период в лесу завелись волки. Служебные собаки чуяли запах волков и отказывались работать в опасной местности. Егерь утверждал, что волков отогнали, но убедить собак в безопасности леса не удавалось. Псы нервничали и отказывались брать след. Московская милиция была вынуждена искать другой вариант.

Вариант этот звали Улан, и был он огромным мохнатым кавказским волкодавом, (то есть, собакой как раз такой породы, которую не смутит запах волка). Крупный и матёрый, с весьма специфическим характером, Улан сам кого хочешь мог смутить, (и даже довести до энуреза), порой наводя ужас даже на бывалых оперов.

Мы с Уланом были хорошо знакомы, причём с его щенячьего возраста, когда этот волкодав был милым мохнатым очарованием.

Понятия не имею, как этот красавец попал на службу в органы внутренних дел (обычно, правоохранители предпочитали немецких и среднеазиатских овчарок), но в тот период Улан считался одним из лучших «сотрудников» московского спецподразделения служебных собак. Поводырём Улана была уже пожилая инструктор-кинолог Светлана Григорьевна Егорова, «милая добрая» женщина с боевым характером (под стать своему волкодаву). Капитана Егорову слегка опасались всё высшие чины милицейского руководства. Светлана Григорьевна заведовала спецподразделением служебных собак, питомником, и учебным полигоном для дрессировки четвероногих сотрудников. Она даже лично дрессировала своих многочисленных питомцев (а также, коллег, подчиненных а, иногда, и руководство). Она была очень громогласной, саркастичной и ехидной особой, и часто не стеснялась сквернословить, когда крутые парни в погонах отказывались понимать её с первого раза.

У Светланы Григорьевны была неоднозначная репутация, но мне она очень нравилась именно своей необычностью, самостоятельностью и абсолютным бесстрашием (что перед агрессивными зубастым псами, что перед руководством). Эта маленькая старушка олицетворяла собой самый настоящий вызов общественным представлениям о женщине «в годах». Для нее не существовало авторитетов. Она была требовательной к себе и к людям, идеально дрессируя служебных собак и наиболее дерзких сотрудников (за что получила прозвище бой-бабы несмотря на то, что была низенького роста). Именно своим стальным характером, железной дисциплиной в работе и искренней любовью к своим питомцам она меня и привлекла. Я, милая нежная девочка, тепличный цветок, растущий под крылом мужа, восхищалась этой сильной женщиной. В том числе и потому, что перед ней преданно замирали огромные зверюги, готовые выполнять ее команды, стоило ей только появиться на учебном полигоне (причём, под «зверюгами» я имею ввиду не только четвероногих сотрудников милиции). Поскольку Светлана Григорьевна возглавляла дружественное подразделение (её служебные собаки участвовали в следственных мероприятиях всех московских отделов милиции), то мы с ней часто пересекались для обмена документами, оформленными по результатам таких следственных мероприятий.

Мы прекрасно ладили, особенно после того, как я несколько лет назад совершенно случайно помогла ей и её любимцу Улану, тогда ещё круглому смешному шестимесячному щенку кавказской овчарки. Этот проныра умудрился разгрызть сетку-рабицу, огораживающую его вольер, и попытался улизнуть. Но, будучи уже довольно крупным товарищем, Улан, ожидаемо, застрял. Причем, застрял щенок очень опасно, поскольку разгрызенные плетения сетки-рабицы были советского производства, (то есть, из довольно крепкой проволоки), которая при каждом движении перепуганного щенка впивалась тому в шею острыми краями, и грозила покалечить несчастную собаку. Паникующее животное громко и отчаянно выло от боли, сильно рискуя не дожить до утра. Инцидент случился вечером, в самом конце рабочего дня, поэтому сотрудников, способных помочь Светлане Григорьевне, в питомнике уже не осталось (она сама чудом ещё не ушла домой). А я заехала случайно, по пути с работы, попросив Виктора (который в тот день забрал меня на своей машине), свернуть по дороге в питомник, чтобы передать документы.

Беркутов был строителем, потому в его багажнике было много нужных инструментов. Нашлись там и пассатижи с кусачками, с помощью которых мой муж (у которого, к счастью, и руки росли из нужного места) освободил жалобно скулящее мохнатое чудо, которое перепугалось настолько, что горько всхлипывало и тихонько поскуливало на моих руках, пока грозная Светлана Григорьевна, беззлобно ворча на малыша сквозь зубы, и с трудом скрывая пережитое волнение, обрабатывала его сильно кровоточащую шею. С тех пор мы подружились не только со Светланой Григорьевной, но и с грозным Уланом, который мгновенно и безоговорочно признал меня своей.

Когда мы с Беркутовым развелись, Улану было уже два года. Светлана Григорьевна как раз в тот период начала сильно сдавать, и часто болела, не в силах уделять питомцу достаточно времени. Она всё чаще просила меня навестить своего любимца, погулять, причесать, поддержать, пообщаться, просто погладить, чтобы он не думал, что его бросили, и он никому не нужен. А мне было не сложно. Я работала рядом, и с некоторых пор стала замечать, что в обществе собак мне гораздо спокойнее, чем в отделе милиции. И что рядом с четвероногими, моё сердце болит не так сильно.

Всё чаще в нашем отделе стали звучать разговоры о том, что старушку Егорову скоро отправят на пенсию и меня это откровенно пугало. Улан был воспитанной и дрессированной служебной собакой, умной и адекватной. Просто никто из других инструкторов-поводырей не хотел брать на себя ответственность, работая с чужим псом (за каждым специалистом был закреплен свой четвероногий товарищ), поэтому, за время болезни хозяйки и вынужденного простоя, Улан немного одичал. И теперь часто на попытки надеть на себя ошейник, крупный и сильный пёс скалил зубы, не позволяя к себе подойти никому, кроме меня.

***

Улан, как мы и ожидали, не побоялся зайти в лес. Проблема была в другом. В отсутствие Светланы Григорьевны пес решил проявить самостоятельность и, наплевав на команду инструктора «искать», он начал заинтересованно принюхиваться не к вещам девушки и её убийцы, а к ближайшим кустам. А понюхав эти кусты, вздыбил холку и уставился куда-то вглубь леса, ощерив зубы в угрожающем оскале.

— Волка учуял, — пояснил сопровождающий нашу оперативную группу егерь, — кажется собрался брать след серого. Решил показать, кто в этом лесу хозяин.

Четыре кинолога-инструктора тут же подорвались, и на Улана посыпались команды «фу, нельзя» и прочие привычные собакам звуковые обозначения запрета. Но Улану было плевать. Он и не думал слушаться, демонстрируя кинологам тонну презрения и убийственную самостоятельность.

Я участвовала в тех следственных действиях лишь как сторонний наблюдатель. Моя задача была быть рядом с Уланом (потому, что я могла его успокоить по старой дружбе). Нет, не удержать, (поскольку силы были откровенно не равны), но уговорить, приласкать, приободрить, надеть на него намордник с поводком (потому, что никому другому пес не позволял к себе прикасаться). Поэтому, мне следовало просто находится рядом с собакой. Руководить же работой служебного пса предстояло профессиональным инструкторам. Но даже меня сразу смутило, почему кинологов аж четверо? Они же мешают друг другу.

Словно в подтверждение моих слов, поводырь (так называли сотрудника, удерживающего поводок служебной собаки), резко потянул на себя брезентовую шлейку, вынуждая Улана запрокинуть голову назад. Но вместо того, чтобы послушаться и сесть, как рассчитывал кинолог, пёс напряг свою квадратную грудину, ещё больше вздыбил холку и совсем чуть-чуть подался вперед, словно издеваясь. Однако, даже этого незначительного движения хватило, чтобы удерживающий собаку мужчина подался вслед за ним, едва не споткнувшись. Это была явная демонстрация силы со стороны наглого четвероногого.

— Собака не слушается, — сквозь зубы недовольно сообщил кинолог очевидную, впрочем, вещь.

— Улан, надо работать, — устало сказала я, присев перед псом на корточки.

Моё лицо и его крупная морда оказались на одном уровне. В мою щеку ткнулся холодный мокрый нос, и пёс меня лизнул. А я почему-то с большим трудом сдержала слезы, с усилием проглотив вставший в горле комок от этой немой нежности в исполнении преданной собаки. В тот период я вообще часто плакала и была на нервах. А тут это расследование, следственные мероприятия, этот ужасный лес и снова щемит сердце. Трепетное отношение ко мне Улана задело что-то внутри. Захотелось обнять это мохнатое наглое чудовище, прижаться к нему крепко-крепко и разрыдаться, зная, что он будет смиренно и стойко сносить мои эмоции и позволит поливать слезами свою густую бурую шерсть до тех пор, пока мне не станет легче. Я так хотела поплакать на груди у мамы. Мне так хотелось снова прижаться к груди Беркутова. Но даже преданный Улан не подходил сейчас на роль жилетки. Потому, что надо было работать.

Вероятно, умный пёс почувствовал мое состояние, потому что вздохнул вдруг совсем по-человечески и слегка потерся об меня лбом. А я взяла из рук одного из сотрудников вещи девушки и сунула под нос собаке. В тот день я впервые сама произнесла служебные команды «искать» и «след». А потом просто молча забрала поводок из рук кинолога ….

Той ночью меня снова трясло, на этот раз Беркутов был ни при чём. Меня била нервная дрожь от воспоминаний о жертве убийцы-насильника, мертвое тело которой Улан нашёл в лесу. Страшные картины с места преступления ещё долго стояли перед моими глазами, не давая уснуть…

***

Отдел московской милиции, середина 1980х.

— Аль, поставь свою почеркушку, я дело в архив отнесу. …Аля? Алька, тебе что, плохо? Аля!!! Твою мать! Кто-нибудь! Скорую!

****

— Цереброваскулярная недостаточность, — спустя несколько дней сообщил мне врач ведомственной больницы, куда меня привезли на скорой после обморока.

— Что это?

— Нарушение кровообращения. Отсюда обмороки, головокружения, бледность, головная боль и общее ослабление сердечно-сосудистой системы. Я буду вынужден рекомендовать вас на перевод из следственного отдела. Если запустить заболевание, вы заработаете себе сердечную недостаточность, инфаркт или инсульт. Вам категорически противопоказаны серьёзные нагрузки и стрессы.

Стрессы! После развода с Беркутовым и ссоры с матерью, моя жизнь превратилась в один большой и бесконечный стресс.

— Алевтина Егоровна, вам категорически нельзя нервничать и заниматься тяжёлым физическим трудом, — настойчиво повторил врач в день моей выписки из больницы.

Вот так, спустя почти год, я узнала, что развод отнял у меня не только мужа, мать и кучу нервов, но и здоровье. А ещё и работу, но это выяснилось к концу недели.

Отдел кадров обрадовал, что с таким диагнозом я теперь не могу быть следователем, потому как не соответствую занимаемой должности по состоянию здоровья (следователь-криминалист не может вечно перебирать бумажки в тишине отдела, ему нужно расследовать криминальные преступления, а значит, выезжать к местам их совершения).

— Да вы с ума сошли, — кричал на кадровиков наш начальник, — я где ей замену найду такую же толковую?

— А мы причём? — понимали негодование начальства кадровики, но бумаги на меня уже поступили из ведомственной больницы. — Таков регламент. Она у нас загнётся на каком-нибудь выезде, и тогда нас с вами посадят…

— Нет, Беркутова! Я тебя не отдам. Вот, что мы сделаем, — упёрся тогда мой начальник. — Ступай-ка ты заместителем к нашей Егоровой в её питомник, тебя она точно хорошо примет и всему научит. До пенсии Светлана Григорьевна натаскает тебя для кинологической работы, все больше толку будет.

Так, неожиданно для себя и по воле случая, я оказалась в руководстве кинологического подразделения служебных собак при московской милиции.

Именно тот судьбоносный перевод на новое место службы и предопределил всю мою дальнейшую жизнь, навсегда связав её со служебными псами. А пока мне предстояло длительное восстановительное лечение, выход на новую работу и обучение новым навыкам взаимодействия с четвероногими сотрудниками.

Но главное, за что спустя годы я очень благодарна судьбе, это за тесное, практически родственное общение со Светланой Григорьевной Егоровой, которая в те времена стала мне второй матерью, научив меня быть сильной, уверенной и самостоятельной. Именно капитан Егорова, передавая перед выходом на пенсию мне все дела собачьего питомника, научила меня стойкости перед жизненными трудностями, смелости и упорству. А ещё эта маленькая сильная женщина научила меня бороться, не сдаваться, огрызаться и показывать зубы, а если выбора нет, то больно кусаться.

И именно от неё я узнала шокировавшую меня тогда истину о том, что я не обязана любить всех, быть хорошей для всех и всем всегда нравиться. Светлана Григорьевна вдалбливала в меня этот факт в контексте дрессировки и воспитания служебных собак, у каждой из которых был свой особый характер, но, как показала практика, люди мало отличаются от животных.

Оказывается, так в жизни тоже бывает. И совершенно посторонние, но неравнодушные люди становятся твоими учителями и мудрыми наставниками в то время, как близкие предают, или просто равнодушно не замечают.

Глава 4. Про бабушку Дусю, её квартиру и Гавриловну

Алевтина

Москва, середина 1980х.

Именно потому, что мама и младшая сестра упрямо не замечали меня после моего развода с Беркутовым, я была весьма удивлена неожиданному появлению в моей жизни бабушки.

Бабушка Евдокия была в нашей семье не слишком популярным персонажем. Она, мать моего покойного отца, сильно недолюбливала свою сноху (мою матушку) с первых дней знакомства. И потому, бабушка не принимала практически никакого участия в нашей жизни, даже пока был жив отец. Я мало с ней общалась, и совершенно её не знала. Мы никогда не были близки и совсем не поддерживали родственные отношения, являясь друг другу, по сути, чужими людьми. Тем более, что после смерти отца моя мама повторно вышла замуж и родила второго ребенка, поэтому никогда не интересовалась жизнью бывшей свекрови, и не видела никакого смысла поддерживать мои связи с бабушкой Евдокией. Видимо, самой бабушке это тоже было не нужно несмотря на то, что я была её единственной внучкой. Многие годы такая ситуация никого не смущала и всех устраивала. С выбором бабушки жить, делая вид, что у неё нет семьи, никто не спорил.

Именно по этой причине я никогда не воспринимала свою родную бабушку человеком, который способен мне помочь, поддержать или проявить участие в моей жизни. Ведь глупо ждать помощи от постороннего человека, верно? Да и будь мы с ней близки, допусти она меня в свою жизнь, это мне уже к тому моменту следовало бы помогать и поддерживать больную пожилую старушку. Но жизнь, как оказалось, полна сюрпризов. И, к счастью, эти сюрпризы не всегда неприятные. В тот непростой период после развода многое перевернулось в моей жизни с ног на голову. Коснулось это и моих отношений с бабушкой Евдокией.

Она сама разыскала меня спустя год после развода, в один из дней приехав ко мне на работу. Сказать, что этот визит меня удивил, значит скромно промолчать. Увидев бабушку, я очень напряглась и, честно, не ожидала от этой встречи нечего хорошего, решив, что сейчас будет очередная лекция о том, какая я непроходимая дура потому, что упустила перспективного мужа. Но старушка сумела удивить.

— Я умираю, Алевтина, — проинформировала она меня совершенно невозмутимо, спокойно настолько, словно уведомляла о том, что идёт в булочную. И пока я вспоминала, как дышать от свалившихся на меня новостей, бабушка положила на стол передо мной ключи.

— Я оставляю тебе свою квартиру. Надо побыстрее всё оформить, пока я ещё на ногах.

— Почему? — ошалело прошептала я, отчаянно борясь со слезами от мыслей о её скорой смерти.

— Чтобы чужим людям не досталась, — спокойно пояснила бабушка.

— Я не об этом, — всё-таки всхлипнула я. — Почему ты решила, что умираешь? Что случилось?

Неожиданно баба Дуся тепло улыбнулась, и присела, наконец, на предложенный стул, хотя ранее упрямо отказывалась.

— Рак у меня, Алечка. Мне врачи два месяца от силы дают. Так что тянуть с твоей пропиской некогда.

Бабушка прописала нас с Сонечкой к себе, в свою благоустроенную сталинскую двушку на Дорогомиловской, с высокими потолками и роскошным балконом. Она предусмотрительно познакомила меня со всеми подругами и соседями, лично предупредив участкового и многочисленных дворовых сплетниц о том, что я её родная внучка.

— Запомни, Аля, как только я умру, на эту квартиру очередь выстроится. Начальница жилконторы давно облизывается. Я у нее по документам числюсь, как одинокая пенсионерка, поэтому мою квартиру она уже присмотрела для себя, — наставляла бабушка, готовя меня к непростым испытаниям.

— Вот, Алевтина, держи. Это мои метрики, это метрики твоего покойного отца. Сохрани и береги, с ними ты всегда подтвердишь наше близкое родство, — твердила бабушка, передавая мне заботливо завернутые в бумагу свидетельства о рождении, способные подтвердить моё право жить в бабушкиной квартире.

В те времена в нашей стране не было частной собственности. Квартиры принадлежали государству и предоставлялись в пользование квартиросъёмщикам. Поэтому, опасения бабули имели под собой основания. Драгоценные квадратные метры могли просто изъять в пользу государства, признав проживающих в ней лиц не законными пользователями жилого помещения (особенно, если на эту квартиру уже положила глаз какая-то чиновница из жилконторы). И бабушка очень волновалась, как бы нас с Соней не выселили отсюда после её смерти.