Когда я вспомню

— Мы давно уже с Игорем говорим о том, что чай сейчас какой-то странный стал. Как будто из опилок делается…

— Вы говорите, да. Давно говорите… — будто не услышав остаток фразы, откликнулась она, крутя в руках чашку с чаем. Горячая же, господи. Хоть бы отставила, подула на пальцы. Но нет: вместо этого Яна обратилась напрямую ко мне, будто только сейчас вспомнила о моем существовании. — Скажи, а вы уже думали о детях?

Отличный перевод темы. А главное — абсолютно неожиданный. Только и оставалось, что сидеть в ступоре и моргать в ответ.

— Нет… — осторожно признала я, отставив чашку от греха подальше. А то еще пара таких вопросиков — и чай вместо желудка окажется у меня на коленях. — То есть мы разговаривали об этом, конечно, это естественно. Всякое может случиться, в конце концов.

— И о чем договорились?

Тон был слишком небрежным, чтобы ему верить. А поза — слишком закрытой. Так что каждый звук я предпочла выверять, точно по линейке. Как там? «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется?» Вот то-то и оно.

— Если что — я на пару лет ухожу из театра, а Игорь меня обеспечивает. А потом он работает из дома, а у меня спектакли и гастроли. Вроде бы все логично.

— Очень даже. Вполне в вашем духе, Саш. Если все получится — вы будете отличными родителями, я уверена.

Легкое напряжение в голосе Яны на этой фразе сложно было не заметить. Вместе с отведенными глазами, просто-таки умоляющими не продолжать разговор. Так что я только кивнула, проглотив крутящееся на языке: «А вы?» Все-таки иногда молчание — это даже не золото, а настоящий ограненный бриллиант. А я украшениями никогда не раскидывалась.

***

Со всеми репетициями и попытками вписаться в спектакли, с которыми остальные члены труппы были уже прекрасно знакомы, у меня практически не оставалось времени, чтобы вспомнить о кастинге и как следует о нем попереживать. Так что на фоне коллег я являла собой практически образец адекватности. А такое бывало редко. Что удивительно, то же самое можно было сказать и про Олега: он эти дни ходил ужасно уставший, а на вопросы о своем состоянии только отмахивался. В конце концов я просто от него отстала. Взрослый мальчик, сам разберется или хотя бы расскажет. Единственное, что я себе позволяла — таскать в термосе его любимый чай. Это он неизменно встречал слегка виноватой, но все же улыбкой. А так наша коммуникация сводилась к обмену взглядами и покачиванию головами — простейший диалог: «Тебе не звонили?» — «Пока нет.»

Неизвестность продолжалась почти полторы недели. Довольно по-божески, учитывая тщательность Верховенского и количество проходивших прослушивание людей. Но наконец… хотела бы я сказать, что грянул гром и голоса ангелов возвестили осанну, но все было куда более прозаично. В квартире просто раздался телефонный звонок.

Уже через несколько минут Игорь с ошарашенным лицом наблюдал, как его жена планомерно сходит с ума. В смысле, еще сильнее, чем обычно.

— Саш, тебе надоела обстановка, да? Решила что-то поменять в жизни? — осторожно спросил он, когда я, прыгая по комнате, сбила стоящий рядом с окном пуфик и даже не заметила этого.

— Я… фух…

Остановиться пришлось исключительно из-за физических ограничений. Проще говоря, я задохнулась и в боку закололо. Чтобы прийти в себя — понадобилось с силой нажать на точку под ребрами и ненадолго согнуться, хотя счастливой улыбки с лица не могло смыть ничто.

— Меня взяли, представляешь? Маргаритой! Я уже и не верила!

Игорь тут же постарался придать лицу счастливый вид, но увы — опасливая настороженность все еще слишком ярко читалась на чертах. Он осторожно притянул меня к себе, уткнулся носом в волосы — и мне удобно, и ему легко притвориться, что он считает все происходящее абсолютно естественным.

— Поздравляю, солнышко. Кажется, у нас с тобой наконец-то настала белая полоса, да?

— Главное, чтобы она была не на саване, — согласилась я.

***

Входя в зрительный зал на следующий день, я внутренне ежилась. Первая общая встреча. Совсем общая, все составы и Верховенский в качестве этакого шпрехшталмейстера. Может, это было глупо, но для меня любая встреча с большим количеством незнакомых людей, с которыми нужно будет работать, становилась настоящим испытанием. Естественный ход событий всегда нарушало множество мыслей в духе: «Все ли пойдет, как надо, как задумано? Сработаемся ли мы?» Что удивительно — когда я со сцены смотрела на сотни незнакомцев в зале, этого не было и в помине. Нет, дыхание замирало, конечно, особенно в первые мгновения, но не от того, что приходилось вставать одной перед многими, выцепляя отдельные незнакомые лица. Просто внутри поселялся трепет: смогу ли в этот раз? Поверят ли мне?

К счастью, рядом всегда был тот, кто о такой проблеме даже не задумывался. Олег привычно увлек меня в толпу, чуть ли не обнимая за талию. Ох уж эта непосредственность… пришлось хлопнуть его по рукам, чтобы не зарывался. Бесполезно: уже увлеченный приступом острого экстравертизма, он только шикнул. Привычно начал считать меня своим придатком вроде любимой сумки.

— Эй, а ну-ка хватит, разогнался он! Я, между прочим, тебя до сих пор не простила!

— Это за что?

— А ты считаешь, не за что? Ты мне даже не сказал, что тебе роль дали! Я тебе, между прочим, сразу позвонила!

Снисходительности ответа Олега в этот момент позавидовал бы разговаривающий с первоклассником лауреат Нобелевки. Он со смехом притянул меня к себе, чтобы потрепать по макушке, и сказал:

— Успокойся, комок злости и возмущения. Я не боюсь боевых хомячков. Просто ты меня своим звонком разбудила тогда. Скажи спасибо, что я в принципе был способен осознать, что ты от меня хочешь… о, Денис, и ты здесь!

Уткнувшийся в телефон парень примерно моего возраста почтил это восклицание полным отсутствием внимания. К сожалению, с Олегом это не работало: когда он хотел от кого-то что-то получить — несчастному оставалось только натягивать на лицо улыбку и стремительно начинать радоваться жизни. Вот и сейчас названный Денисом парень получил сначала деликатное похлопывание по плечу, а потом, после его довольно неудачной попытки притвориться молчаливым и недвижимым кустом — полноценную тряску. После этого и дурак бы понял, что легче будет сдаться. Вот и Денис поднял глаза, и его довольно миловидные черты, хоть и слегка отдающие андрогинностью, окрасились удивлением.

— Олег, друг мой! Не узнал по голосу, прости. Совсем замотался.

Он двигался как-то на удивление текуче. Вот только что сидел — и уже стоит, склоняясь к моей руке с поцелуем. Впрочем, и его он не сделал, коснувшись губами лишь воздуха над костяшками пальцев. Странный человек… но лицо Олега молча транслировало мысль «Смирись».

— А это мелкая… в смысле, это Саша. Если я правильно все подслушал, вы Мастер и Маргарита в первом составе, — заявил Олег после того, как сжал Дениса в объятиях так, что хрустнули кости.

— В самом деле? Мне очень приятно, Александра, — он склонил голову и на тщательно уложенных волосах в освещении зрительного зала я заметила отблеск лака.

— Взаимно, Денис. Рада познакомиться, и можно просто Саша, кстати. А тебя я сейчас убью! — Я повернулась к Олегу, мечтая стереть с его лица эту понимающе-ехидную ухмылку. — Откуда ты знаешь про первый состав? Точнее, не так: какого черта о нем не знаю я?

— Добро пожаловать! — громогласно раздалось со сцены, и мы невольно вздрогнули и обернулись. Как и все присутствующие.

Верховенский стоял там, постукивая в ручной микрофон, как будто пытался убедиться, работает ли он. Хотя в этом-то как раз сомнений ни у кого не возникло. В отличие от того, не пойдет ли к концу встречи кровь из ушей при такой настройке уровня громкости.

Однако режиссер на то и режиссер, чтобы решать все возникшие трудности. Несколько жестов звукачу — и вот уже децибелы стремительно вкатывались в пределы адекватности, а сам Борис Игнатьевич торопливо командовал нам рассесться.

— В современных реалиях некоторые проблемы, поднятые Михаилом Афанасьевичем, работают уже не слишком сильно. Допустим, роман Мастера. За что его предали анафеме? — Верховенский заложил одну руку за спину, второй размахивая у себя перед лицом микрофоном, и начал прохаживаться по сцене, став неуловимо похожим на галчонка из «Простоквашино». Только очень упитанного галчонка. — За религиозную пропаганду. Но если сейчас критики отклонят что-то с такой формулировкой, то, скорее, сами попадут на обсуждение за оскорбление чувств верующих. И именно такую идею я и хотел бы донести…

— Простите, — перебил режиссера сидящий в первом ряду Дима. — А в таком случае у нас самих не возникнет проблем… ну, там? — он поднял голову, стрельнув взглядом в потолок.

— Как будто вас это беспокоит, — усмехнулся Верховенский. — Не переживайте, добро получено. Продолжим. Возьмем, к примеру, момент, когда Воланд со свитой устраивают представление, разбрасывая москвичам фальшивые деньги. Вот только наши люди уже пережили Чумака и Кашпировского, бесчисленные «Битвы экстрасенсов» и еще парочку фильмов про фокусников, где эту сцену добавляли чуть ли не в обязательном порядке. И теперь, как это ни парадоксально, Булгаков будет смотреться вторично. Именно поэтому мы и должны стать теми, кто внесет изменения…

Мы с Олегом тоскливо переглянулись. Кажется, пару недель назад я считала, что этот режиссер славится бережным отношением к классике? Что ж, теперь об этом можно было забыть. Чаша сия не минует никого — вот и Борис Игнатьевич пал жертвой сладкой отравы осовременивания всего, что только можно. Обидно.

— Кстати, не беспокойтесь, что вам до сихпор не прислали текст, — спохватился Верховенский, всплеснув руками и потом махнув ими в направлении нескольких стульев в первом ряду, где были сложены довольно высокие стопки бумаги. — Я предпочитаю, чтобы актеры впервые знакомились с ним в моем присутствии. Так проще исправлять изначально возникающие недопонимания. А то знаю я вас: сформируете в головах образ персонажа — и все, Борис Игнатьевич стремительно идет лесом.

По залу прокатились неуверенные смешки. Это что, он нас сейчас читать заставит? Оказалось да. Первый состав сегодня, второй завтра. И да, Олег как всегда был прав: мы с Денисом стали ведущими Мастером и его Маргаритой. А он сам Воландом. От таких приятных новостей внутри словно бы свернулся мелкий пушистый котенок, из тех, у кого даже коготки впиваются в кожу не больно, а мило. Еще и мурлыкать начал. О собственном выражении лица я предпочитала сейчас не задумываться. Наверняка оно было донельзя глупым.

Как и Церес, Верховенский предпочел проводить читку в репетиционном зале. Удивительно, потому что любой адекватный человек выбрал бы место, где можно сесть на что-то отличное от пола. Ну, знаете, человечество придумало такое прекрасное изобретение, как стулья. А отсюда в конце прошлого сезона даже низкие лавки унесли, оставив совершенно пустое пространство. Стоило переступить порог, сжимая в руках листы с текстом — и мгновенно пробежавшие по плечам мурашки принесли с собой воспоминания о том, как я делала тот же шаг два года назад. Вот только тогда это была совершенно другая Саша.

***

Перед первой читкой «Петра» Игорь мог в принципе забыть, что у него существует жена. Вместо нее — то есть меня — дома поселилось что-то нервное, всклокоченное, которое ходило по квартире, уткнувшись в листы с текстом и что-то бубнило себе под нос. Окружающим это создание особо не угрожало, но на всякий случай его можно было задобрить, регулярно кидая в направлении бубнежа чашками кофе.

Итогами нескольких дней подготовки стали синяки под глазами от недосыпа и общее непонимание, какое на календаре число. Да даже по поводу месяца возникали определенные сомнения. Полностью выученный текст добавлялся к этому списку по умолчанию — хотя этого-то как раз никто не требовал. Но когда это твой первый «взрослый» спектакль — все воспринимается по-другому. Острее, ярче. Как будто то, чем ты занимался в институте, было чем-то маленьким и игрушечным. Ненастоящим.

Не знаю, почему, но подспудно я ожидала какой-то… серьезности, что ли. Если не сказать торжественности. Воспаленное воображение рождало картины чинного обсуждения с поиском глубоких смыслов, причем обязательно вполголоса, чтобы не спугнуть пришедшие в голову штрихи для создания образа. Суровая же реальность встретила жавшуюся к стеночке меня общим взрывом хохота — реакцией на крайне неприличный анекдот, который, отчаянно жестикулируя, рассказывал запрыгнувший на скамейку парень.

Коллектив встретил меня позитивно-равнодушно. То есть познакомились в общем доброжелательно, с улыбками, но дальше этого дело не зашло. Разговоры в отдельных группах велись о людях, которых я не знала, и о событиях, в которых не принимала участия. Так что на первый раз я почла за лучшее оценивать обстановку на почтительном расстоянии, удобно устроившись на еще одной длинной скамейке, прислоненной к стене справа от входа.

— Фух, успел!

Наслаждаться одиночеством мне пришлось недолго. Ворвавшийся в репзал вихрь, при ближайшем рассмотрении оказавшийся очень тяжело дышащим и вспотевшим до мокрой футболки мужчиной, рухнул рядом. При этом его явно не волновало, что рядом сидит кто-то еще, поэтому мне пришлось спешно двигаться. Все-таки быть раздавленной чудаком, который на первый взгляд весил как две меня, казалось довольно глупым способом расстаться с этой жизнью. Это при условии, что умные в принципе существовали.

Зря я думала, что моего дискомфорта он не заметил. Просто свой собственный в первые моменты его волновал гораздо больше, так что мужчина тут же приступил к его устранению. Из рюкзака, в который, судя по габаритам, могла запросто поместиться я, причем даже не по частям, он торопливо достал воду и несколькими большими глотками выхлебал едва ли не половину бутылки. А на остатки посмотрел так задумчиво, словно прикидывал, не стоит ли вылить их себе на голову. К счастью, эпатировать публику он не стал; вместо этого с довольным стоном откинулся на стену.

— Боже, я уже думал, наша дорогая Эмилия меня убьет… привет, кстати. Извини, у меня с утра вежливость сбоит чутка. И не жмись так, я не кусаюсь. Пока не попросят.

— И часто просят?

— Чаще, чем ты думаешь, но реже, чем мне бы хотелось, — он подмигнул мне, прежде чем закрыть глаза и начать старательно восстанавливать сбитое дыхание.

Чем меньше времени оставалось до начала репетиции — тем чаще я обращала внимание на часы на запястье. Десять минут… девять, семь, нет, семь с половиной… секундная стрелка двигалась издевательски медленно, словно ее погрузили в вязкий сироп. И с каждым ее новым оборотом моя старая знакомая нервозность поднимала свою уродливую голову. Она же требовала достать текст и в очередной раз по нему пробежаться, убедиться, что я все помню. А я никогда не могла отказать этой милашке. К сожалению, вся эта возня привлекла внимание моего невольного соседа.

— Слушай, это у тебя в целом на обстановку такая реакция или только на меня? А то ты так трясешься, словно я у тебя первый, мелкая. В смысле, первый, с кем ты играть будешь, — тут же поправился он, снова выпрямляясь.

— Надеюсь, ты хотя бы будешь нежным, — только и могла буркнуть я.

Впрочем, тут можно было не бояться, что он обидится — такие люди, похоже, вообще не умеют этого делать. Вместо этого он как-то легко и не зло рассмеялся, а потом и вовсе потянулся, чтобы потрепать меня по волосам. Интересно, а ему не приходило в голову, что новым коллегам наверняка хорошо за двадцать, а не едва исполнилось десять, чтобы позволять себе такие жесты?

— Ты язвительная и забавная кнопка. Ты мне нравишься. — Ясно, не приходило.

— Я не кнопка! — Я обиженно потерла нос, по которому этот нахал успел щелкнуть. — Не надо меня так называть. Мне не нравится.

— Не хочешь быть кнопкой — будешь мелкой, — легко согласился он и, пока я не начала возражать дальше, добавил: — Больше лингвистические претензии в вопросе обращений не принимаются.

— Сатрап…

Вообще-то планировалось произнести это тихо. Но у парня со слухом было явно лучше, чем с чувством такта, так что он тут же закивал и довольно подтвердил:

— А еще тиран, деспот и просто сволочь. Но ты можешь звать меня просто Олег или «Ваше высочество». На твой выбор.

— Пусть тебя так санитары называют, — буркнула я, оглядывая репзал и прикидывая, куда бы лучше податься от такого счастливого знакомства.

Мне не хватило буквально тридцати секунд. Стоило начать подниматься, как он дернул меня за штанину, роняя обратно на скамейку. Вовремя: в зал как раз с неторопливостью дебаркадера вплывала Церес, и с каждым ее шагом тишина завоевывала все больше пространства, пока наконец не начала соперничать со своей товаркой в морге. Пришлось притвориться ветошью и не отсвечивать.

— Да ладно тебе, не обижайся, я пошутил. — Олег откинулся назад так, чтобы было не видно, что его губы шевелятся, и говорил едва слышно. — Давай так: ты перестаешь дуться и не начинаешь от меня шарахаться. А я взамен помогаю тебе освоиться. Представь, что у тебя старший брат появится, или там, не знаю, любимый дядюшка. Если кто-то обидит — сможешь прийти и на них пожаловаться.

— Ага, и ты им накостыляешь, потому что обижать меня можешь только ты…

— Мелкая понятливая. Мы точно подружимся, — довольно подытожил он и украдкой протянул мне руку.

Ни об одном рукопожатии в своей жизни я не жалела меньше, чем об этом.