- -
- 100%
- +
— Да, Босс, — также отвечает он, только в конце добавляет: — А если супруга?
— Она не позвонит, Матвей, — с ощутимой горечью озвучиваю и отключаю телефон.
Выхожу из аэропорта, садясь в машину, что уже ждёт здесь, и морально готовлюсь к тому, что ждёт меня в квартире Ольги. У Евы скверный характер, но это лишь внешняя оболочка. Она любит жалить словами, но внутри она малышка, которая в какой-то момент осталась одна.
Эти мысли, если признаться, пришли ко мне недавно. Будто я увидел целую картинку анализируя всю свою жизнь и осознавая, что Сергей старше и когда он выпорхнул из гнезда, ее одиночество лишь все больше прорастало в ней. А мы… слишком занятые карьерой, попыткой подняться и заработать…мы сами испортили свою дочь.
Выезжаем на шоссе, и я провожаю взглядом серость и промозглость за окном автомобиля, несмотря на то, что сейчас зима.
Ищу слова внутри себя для дочери в первую очередь, а затем для сына… и лишь после готовлюсь популярно объяснить Ольге, что ей никогда не быть вхожей в мою семью, что бы там в прошлом не случилось.
Да и разве вообще язык повернется назвать их моей семьей? Да, ребенка я принял. Но считается ли ее молчаливое принятие тем самым партнерством, а мое удобство, та ли ценность, что заложена в семье? А как же общность быта, обязательства, ответственность… Не было ничего, кроме обязательств в отношении Павла.
Едва ли это способно отбелить меня, но раз уж быть исповеди, то она будет местами неприятной и жалкой, а местами, демонстрирующей настоящее и подлинное.
Наконец, добираюсь до адреса, и прежде чем подняться даю себе еще минуту собраться.
Звоню в домофон, и знаю, что она не увидит кто это, но догадается.
— Кто? — нервный голос в динамике, но в ответ я молчу.
— Надо же как быстро, Гордей, — с иронией заявляет она: — Мы с Евой отлично проводим время, — по напряжению сквозящему в голосе я бы так не сказал.
Однако, ее слова действуют именно так, как она на то и рассчитывает.
— Открывай уже, — рявкаю в домофон и слышу характерный щелчок.
Молча вхожу. Лифт. Тянущиеся минуты. И когда я выхожу на нужном этаже, то дверь в квартиру уже приоткрыта.
— Где Ева? — осматриваясь по сторонам.
— Обедать будешь? После самолета все таки, а там всякая дрянь, — она делает вид, что все в порядке, и это начинает даже не раздражать, а выводить из себя.
Смотрю на нее, взглядом давая понять, что сейчас она ведет себя глупо.
— Ева! Павел! — зову детей, на что Ольга вскидывает брови: — Еще раз, прямым текстом, раз по-другому непонятно, — подхожу ближе к ней тыча пальцем: — Ты не имеешь никакого отношения к моей семье.
Вижу, как она выше задирает подбородок, а в глазах собирается влага.
— Почему ты ругаешь меня? Не ее? Не свою жену, которая не смогла удержать дочь? — шепчет, качая головой: — Я была все это время рядом…
Усмехаюсь, и возможно веду себя жестоко, но ее телефонный разговор и то, что она делает сейчас, это крайне неверный выбор.
— О моей жене тем более тебе не стоит говорить, — жестко чеканю в тот момент, когда замечаю Еву и Пашу.
— Привет, — он улыбается и тут же бежит в мою сторону.
Поджимаю губы и достаю небольшую машинку из кармана.
— Времени было немного, — озвучиваю, но сам смотрю на дочь.
Скрестив руки на груди, она смотрит на Ольгу, а не на меня.
— Привет, пап, — озвучивает Ева: — Я как раз объясняла Паше, что ты уезжаешь…
Вскидываю брови и сам в ответ киваю, а Ева заметив это, тут же немного расслабляется.
— Какого… — слышу Ольгу позади, но Ева не дает ей договорить.
— С тобой мы тоже все обсудили, — с ощутимым превосходством перебивает она ее.
— Ева, пожалуйста, — обращаюсь к дочери, но она лишь подмигивает мне в ответ.
И в другой бы раз эта игривость меня расслабила, но не сейчас.
— Какая же ты невоспитанная нахалка, — Ольга повышает голос: — Выметайся из моего дома!
— Ох, терзают меня смутные сомнения, — разглядывая свои острые ногти, парирует Ева: — Сколько, пап, тысяч пятьдесят-шестьдесят отстегиваешь? Ты, Паш, не переживай, на карманные у тебя будет даже побольше, если вести себя хорошо будешь…
— Ева! — повышаю голос, и она почувствовав степень моего раздражения, наконец замолкает.
Паша смотрит на все это и не понимает, Ольга пышет гневом, а я, а мне душно тут, воздуха не хватает.
Расслабляю ворот рубашки, когда из гостиной слышится мое собственное имя. Прикрываю глаза, а вся эта честная компания негласно двигается туда.
Пользуясь паузой и секундой одиночества, глубоко дышу. Представляю как сейчас Матвею тяжко приходится, однако, собственный телефон молчит.
Правда, стоит только об этом подумать, как в это мгновение ощущается его вибрация. Достаю смартфон, а увидев имя звонящего, прикрываю глаза.
Было глупо надеяться на то, что они все это пропустят.
— Слушаю, — хриплю в трубку, наблюдая в проеме, как все трое в гостиной уставились в телевизор.
— Зарудный, ты, мать твою, сдурел?!
— И вас приветствую, Алексей Игнатович, — один из тех, кто сидит сверху и дает разрешение на твою собственную карьеру.
— Это что за херь?! — он буквально плюется в трубку, а учитывая его габариты, это возможно.
Этот тип коррумпирован уже долгие годы. Более того без него ты не сдвинешься в мэрии ни на шаг. И обычно это имеет свою цену.
— Немного пошевелить общественность, — отшучиваюсь, включая полного дурака, но мы оба слишком много знаем и понимаем.
— Мои деньги идут через тебя, идиот! — цедит он в трубку: — А этот скандал сейчас нагонит проверки, ты хоть понимаешь, что натворил?!
Прикрываю глаза, собираясь ответить.
— Я приостановил все транзакции через офшоры. Временно. — отборный мат, и даже явно что-то ломается на том проводе.
— Я тебя закопаю, Гордей! Закопаю, слышишь?! Кресло нахрен выбью из-под твоей гнилой задницы! — он еще что-то кричит, но я отключаю звонок.
Глава 26. Марта
Я чувствую эти взгляды ещё до того, как вхожу в аудиторию.
Они прожигают кожу, липнут, как мокрая ткань в знойный день. Коллеги делают вид, что погружены в обсуждение рабочих вопросов, но стоит мне пройти мимо — разговоры стихают. Тишина длится мгновение, но этого хватает, чтобы ощутить её острее любого слова. Затем шёпот, приглушённые фразы, тонкие ниточки любопытства и какой-то липкой жалости.
Я будто оказалась под стеклянным колпаком. Всё вокруг становится зыбким, неуловимым, но взгляды — они настоящие, тяжёлые, давящие. Они не говорят ничего вслух, но я слышу их мысли, угадываю их догадки. Никто не осмеливается задать вопрос напрямую, но каждый втайне жаждет подробностей.
Я делаю вид, что ничего не замечаю.
Часто говорят, что самый сложный шаг — первый. Но, кажется, после этой истории каждый новый шаг — испытание. Как по тонкому льду, который может треснуть в любой момент.
Вдох. Выдох. Вперёд.
В аудитории меня уже ждут студенты. Их взгляды разные: кто-то смотрит с любопытством, кто-то с уважением, а кто-то просто рад тому, что я пришла, потому что им важен предмет, а не моя личная жизнь. Этот факт немного греет — здесь ещё есть место, где я просто преподаватель, а не объект обсуждения.
Я оглядываю аудиторию, привычным жестом поправляю волосы, затем очки. Голос должен быть ровным. Спокойным. Контролируемым.
— Открываем тетради.
Мой голос звучит уверенно, даже если внутри гудит лёгкая дрожь. Я существую только в этой аудитории, в этих словах. Здесь моя жизнь. Здесь мой смысл.
Лекция пролетает быстро и почти незаметно, а после долгого звонка реальность снова накрывает меня, как ледяная вода.
Я собираю бумаги, скользнув взглядом по экрану телефона. Несколько пропущенных звонков. Незнакомый номер.
Брови слегка хмурятся. Кто?
Выключаю звук, но не успеваю спрятать телефон в сумку — он снова вибрирует. Тот же номер. Сердце глухо стучит в груди, отбивая тревожный ритм.
Секунда колебаний. Время словно растягивается, превращаясь в вязкое марево сомнений и предчувствий. Я смотрю на экран, на незнакомый номер, на мелькающие цифры. Сердце сжимается в болезненной догадке.
А потом отвечаю.
— Алло?
— Мама…
Я замираю.
Этот голос я знаю до боли. Но он не такой, каким я привыкла его слышать. В нём нет привычной колкости, нет равнодушия, нет той прохладной отчуждённости, к которой я давно привыкла. Он дрожит.
— Мама, срочно приезжай в Питер… пожалуйста… умоляю тебя…
Она плачет.
Я тут же ускоряю шаг, выходя из аудитории в пустой коридор. За спиной остаётся гул голосов, шелест бумаг, чужие жизни, которые в этот момент для меня больше не существуют.
— Ева? Что случилось?
— Папа… — голос её срывается, будто оборванная струна, натянутая до предела. — У него инсульт… его увезли в больницу… Мам… я не знаю, что делать… он в очень плохом состоянии…
Мир сужается до этих слов. До этого мгновения. Все звуки глохнут, мысли застывают. В груди растёт холод, сковывая дыхание.
Я стискиваю телефон так, что костяшки белеют. Гул в ушах. Перед глазами всплывает его лицо — сильное, уверенное, а теперь… Господи…
— Ты где? — мой голос хриплый, чужой.
— В больнице… я одна… мам, пожалуйста…
Её голос такой маленький, такой беспомощный. Впервые за долгие годы.
Я уже знаю, что сделаю. Решение принимается раньше, чем осознание догоняет.
— Я сейчас приеду. Беру билет на первый рейс и вылетаю!
Пытаюсь застегнуть замок на сумке, но руки вмиг потеют и перестают слушаться.
— Мама… — шепчет она, словно боится, что я передумаю, что останусь на расстоянии.
— Я уже выезжаю, доченька. Я скоро буду! — мой голос звучит твёрдо, хотя внутри всё рушится, обрывается, исчезает.
И в этот момент всё остальное перестаёт иметь значение.
Глава 27. Марта
Вылет через два часа, а я не понимаю, что делать это время. Как его пережить?
На автомате, пункт досмотра, снимаю вещи, кладу в ящик. Глаза бегают по пространству зала, не замечая даже людей и сотрудников. Где-то слышится звук, голоса, смех. В громкоговорителе объявляют посадку рейса из Саратова.
Я все вижу, все фиксирую, но в то же время я не здесь.
Снова беру свои вещи после прохода через рамку. Сжимаю телефон, проверяя не звонила ли за эти секунды Ева.
Всю дорогу до аэропорта я старалась ее успокоить, найти слова, чтобы подбодрить и вселить в нее веру в то, что все образуется.
Только когда звонок отключился, еще с минуту сидела, вцепившись в руль. Я знаю, что смогу найти слова для любого, а смогу ли успокоить себя?
Прохожу к стойке регистрации, но еще пока рано. Озираюсь по сторонам, пытаясь найти место, которое будет достаточно уединенным. В глаза бросается кофейня, и я, не думая, стремительно иду туда.
Ощущение, что внутри ледяная корка толщиной сантиметров пять. Мне даже холодно от того, как морозит изнутри. Я отчаянно пытаюсь не думать, не анализировать, и не искать возможных последствий. Я просто умоляю, чтобы отец моих детей остался жив и здоров.
Беру эспрессо, глядя в экран телефона и просматривая номер сына. Я должна ему сообщить, но не хочу, чтобы это все отразилось на его семье.
От шаткого плана отвлекает телевизор, висящий на стене.
«Гордей Зарудный, премьер-министр государственной думы дал интервью, в котором раскрыл проблемы в своей личной жизни».
Вслушиваюсь в слова и не могу поверить. А потом вижу, как на экране появляется ведущий и мой, пока еще настоящий, муж. Ведущий задаёт ему вопрос о том, какая цель интервью ведь Гордей никогда не стремился угодить СМИ.
Но здесь он отвечает, с полным включением в эту беседу он серьезно говорит, что это его исповедь, которую в себе держать он не может.
А дальше…дальше следует нарезка кадров, которые видимо сочли самыми резонансными.
Прикрываю рот рукой, слушая, как он озвучивает, что у него была единственная случайная беспорядочная связь четырнадцать лет назад. Он, не подбирая слов, называет это пьяной ошибкой… а я не могу сопоставить все это в цельную картинку.
Телефон резко разрывает пространство, заставляя меня подскочить на стуле, и я вижу, что это дочь.
— Мама, они до сих пор не вышли, — глухой всхлипывающий голос дочери рвет мне сердце на части.
Потому что именно сейчас я осознаю, что мы оба для нее единственные люди. Несмотря на все то, что было в жизни, хлопоты, чудной характер, она ведь до сих пор наша маленькая малышка.
— Ева, доктора делают свою работу, — смахиваю одинокую слезу с глаз и плюю на то, что вещают в новостях: — И поверь, они в лучшем виде подлатают твоего отца. Иначе, это ведь был бы не он, правда? Он всегда добивается того, чего хочет.
— Я не увидела, что ему плохо… Мам, не увидела, — снова дочка срывается на рыдания: — Я не знаю сколько он там лежал…
От новой информации мое собственное сердце останавливается. Но панике я точно не дам пьедестал. Не сегодня и не сейчас.
— Он сильный мужчина, Ева. — говорю твердо и хрипло: — Самый сильный из всех, кого я знаю.
— Эта чертова передача! Лучше бы я не смотрела ее! — она винит себя, это отчетливо слышится в голосе, но нельзя быть без вины виноватым.
— Нет, ты не смогла бы помочь. Как бы ты сейчас не корила себя, это не то, чего хотел бы твой папа.
Титанических усилий мне стоит спокойно и размеренно говорить, даже дышать. Но мне удается хоть немного успокоить Еву. Когда начинается посадка на самолет, я с ней прощаюсь и говорю, что уже буду через каких-то пару часов.
Правда, садясь в самолет, я старательно запрещаю себе смотреть отрывки интервью, текстовые варианты этой передачи и все, что с этим связано.
Не время, не место и не те события, чтобы копаться в белье, которое Гордей впервые за много лет вынес на всеобщее обозрение.
Единственный вопрос, который не сходит с моих уст, это что будет с карьерой, которую он по крупицам, по кирпичику закладывал, поднимаясь вновь, если упал… И хочется мне верить, что последствия этого интервью не добьют его, и без этого пошатнувшееся, здоровье.
Два часа проходят в агонии собственных мыслей, чувств и ощущений. Но как только пилот сажает самолет, я одна из первых вскакиваю со своего места. Никогда не любила тех, кому неймется, лучше дождаться, но сегодня иной случай.
Извиняюсь перед пассажирами, включая телефон и пытаюсь увидеть насколько быстро получится покинуть борт самолета.
Уходит десять минут, за которыми я читаю сообщения Евы: одно с адресом; второе с тем, что ничего еще не известно; третье, что она уже больше не может находиться одна.
После третьего буквально выбегаю из здания аэропорта и тут же сажусь в первое такси, называю адрес. Ладони потеют, а сердце сходит с ума, будто чувствуя, что еще одна половинка сейчас борется за свою жизнь.
Несмотря на то, что на носу развод, и все вытекающее, будет глупо отрицать, что я любила своего мужа. Отчаянно сильно. И даже за этот период не разлюбила, однако, все остальное, оно накладывает свой след на эту любовь. И бывает так, что только ее недостаточно. А после предательства эта любовь проходит свою трансформацию. И какой она останется и останется ли вообще зависит лишь от этой трансформации.
Прошу таксиста как можно скорее добраться до больницы. А когда он тормозит у дверей даю себе ровно одну секунду, чтобы собраться с духом, и предстать перед дочерью сильной и уверенной.
Двери раздвигаются автоматически, а я озираясь по сторонам, пытаюсь понять, куда мне идти. Вижу небольшую стойку регистратуры и сразу же двигаюсь к ней.
— Зарудный, — озвучиваю, глядя на девушку встревоженным взглядом.
Она слегка вздергивает брови, а затем не глядя в журнал говорит.
— Реанимация, второй этаж. Там зал ожидания…
Поднимаюсь по лестнице, чтобы не ждать лифт, а когда, наконец, оказываюсь в холле вижу свою дочь. Правда, стоит она напротив женщины, которую несмотря на то, что я ни разу не видела, я узнаю мгновенно.
Глава 28. Марта
Больницы всегда пахнут одинаково — стерильностью, лекарствами, страхом. Здесь воздух словно пропитан чужим ожиданием, болью, несказанными словами.
Я прохожу по длинному коридору, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулак. Всё внутри меня напряжено до предела, но внешне я спокойна. Я не позволю себе проявить слабость.
Вижу её сразу.
Ольга стоит рядом с Евой.
Она кажется чуть ниже, чем я себе представляла, чуть проще, чем ожида
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.