- -
- 100%
- +
— Ваша бабушка умерла. Примите мои соболезнования.
Я смотрю на нотариуса — пожилую женщину в очках на цепочке — и жду, что она сейчас добавит: «Это шутка». Или: «Произошла ошибка». Но она молчит. Просто смотрит на меня поверх очков, и в глазах у неё читается сочувствие. Спокойное, профессиональное сочувствие человека, который сообщает плохие новости по десять раз на дню.
Я держу в руках копию свидетельства о смерти и пытаюсь сложить пазл, который не складывается.
Бабушка умерла.
Я узнала об этом только что. Пять минут назад. От нотариуса.
Пять минут назад я вошла в этот кабинет, думая, что меня ждёт какая-то бюрократическая ерунда: налоговая, страховая, что угодно. Но никак не это.
— Умерла, — повторяю я. — Когда?
— Полгода назад.
Как так? Полгода? Шесть месяцев.
Я молчу. В кабинете тихо, только слышно, как на первом этаже хлопает входная дверь.
Полгода я покупала продукты, меняла постельное бельё, стояла в пробках и злилась, что опаздываю на работу. Полгода она уже лежит в земле, а я думала, что она просто не хочет звонить. Что характер показывает. Я злилась на неё за молчание, а её уже не было.
— Почему мне не сообщили? — как во сне произношу я.
Нотариус пододвигает ко мне лист бумаги. Я смотрю на него и не понимаю, что это.
— Ваша бабушка оставила письменное распоряжение. — Она поправляет очки. — Завещание и само распоряжение легли ко мне на стол только вчера. Их передал поверенный, у которого они хранились. Он умер месяц назад, и бумаги нашли при разборе архива.
Она делает паузу и зачитывает:
— «Внучку Асю о моей смерти не извещать. На похороны не звать. Нечего ей в посёлок возвращаться. Ей там не рады».
Я зажмуриваюсь. Перед глазами встаёт морщинистое, строгое лицо бабушки с вечно поджатыми губами. Она никогда не была ласковой. Никогда не обнимала меня. Но она была единственной, кто не назвал меня шлюхой в тот вечер. Она обняла меня и сказала: «Уезжай. Уезжай, милая, здесь тебе жизни не дадут». Она собрала все деньги, которые у неё были, и я переехала в город. И никогда, ни разу, не вернулась обратно в посёлок.
И вот теперь её нет. А я даже не попрощалась.
Я не звонила ей год точно. Думала: завтра. Она же вечная. Все бабушки вечные, пока жизнь не доказывает обратного.
Перечитываю строчки распоряжения. Раз. Другой. Третий. Твёрдый бабушкин почерк с наклоном влево. Она всегда писала так, будто вколачивала буквы в бумагу. «Ей там не рады».
Я не могу заплакать. Слёзы стоят где-то глубоко, но наружу не выходят. Может, и правда разучилась.
— Зачем вы тогда меня вызвали? Если бабушка просила не сообщать?
— Потому что она оставила вам наследство. — Нотариус достаёт ещё один документ. — Дом по адресу: улица Набережная, семь. Если вы откажетесь от наследства, он отойдёт государству.
Набережная, 7.
Адрес, который я мечтала забыть. Адрес, по которому случилось всё самое лучшее в моей жизни и всё самое страшное. Там я была счастлива. Там меня убили. Не физически. Хуже. Там убили во мне веру в людей. В любовь. В справедливость.
— Спасибо.
Я выхожу из кабинета, сжимая в руке копию завещания. В коридоре пахнет старой мебелью и сургучом. За окном — солнце, машины, люди идут по своим делам. А у меня внутри — вакуум. Бабушка умерла. Полгода назад. А я не знала.
Перечитываю документы трижды, стоя у машины. Бабушка знала, что я всё равно узнаю и всё равно приеду. Рано или поздно. И решила, что лучше — поздно.
Сажусь в машину. Бумаги соскальзывают с пассажирского сиденья и падают вниз, когда я выворачиваю руль. Напротив нотариальной конторы стоит рекламный щит: «Заслуженный отдых в горах». Почти смешно. А меня ждёт не отдых. Меня ждёт посёлок, где каждая собака помнит, как меня вышвырнули оттуда. Где живёт тот, кого я любила, и тот, кого я ненавидела.
Я завожу мотор. Руки ходят ходуном.
— Чёрт, — говорю я вслух. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Через три дня я въезжаю в посёлок.
Если вы любите читать о втором шансе, о предательстве, которое не забыть, и о любви, которая не умирает,вот вам целая библиотека книг об этом.
Роман является участником литмоба «Бывшие. Память о любви.»
https://litnet.com/shrt/zAiS
Глава 2
Сообщение от риелтора пришло ещё в городе, за день до отъезда. Я перечитала его трижды, потом ругнулась матом и всё равно села в машину.
«Уважаемая Ася Викторовна! Ознакомился с объектом по адресу ул. Набережная, 7. Состояние аварийное. Рекомендую снос. Продать невозможно. Покупатели не заинтересованы. С уважением, Игнат».
Дом — не «в товарном виде». Дом — руина. Я знала это ещё до того, как выехала. И всё равно поехала. Я надеялась, что риелтор — паникёр. Что «аварийное» — это просто оторванная труба и выбитые стёкла. Что фундамент ещё живой, а покупатель найдётся. Потому что план был чёткий: продать дом и забыть посёлок навсегда.
Через три дня я въезжаю в посёлок.
Пыль на грунтовке не оседает часами. Она висит в воздухе пыльной дымкой, оседает на капоте моего старенького «Фольксвагена», забивается в нос и скрипит на зубах. Я опускаю стекло, и в салон врывается запах нагретой полыни, речной воды и прелых яблок. Запах детства. Запах, который я не забыла даже спустя столько лет.
Дорога виляет в последний раз, и за пригорком показывается посёлок. Сначала — водонапорная башня, крашенная облупленной голубой краской. Потом — печные трубы, крыши из профнастила, старая колокольня без креста. Всё такое же, как в тот день, когда я уехала. Только деревья вдоль главной улицы вымахали так, что сомкнулись кронами, и асфальт у сельсовета совсем растрескался.
Я сбрасываю скорость и въезжаю на улицу Мира.
Улица встречает меня взглядами. Справа, у колодца, женщина с полным ведром замирает и щурится, провожая машину долгим взглядом. Незнакомый автомобиль здесь является редкостью, а незнакомый автомобиль, свернувший к Набережной, и вовсе событие. Слева, на лавочке у покосившегося забора, сидит старик. Он просто смотрит без интереса. Пока без интереса. Они ещё не знают, кто я. Узнают через полчаса, когда продавщица из магазина скажет жене тракториста, а та — почтальонше, а почтальонша — всем, у кого есть забор и телефон. Но сейчас, в эти несколько минут, я просто чужая машина на пыльной дороге.
Я сжимаю руль. Ладони потеют.
— Ничего, — говорю я вслух. — Ничего страшного. Ты просто продашь дом и уедешь.
У магазина я торможу. В горле першит от пыли. Вода в бутылке на пассажирском сиденье нагрелась и стала противно-тёплой. Надо купить холодной. Заодно проверю, помнит ли меня посёлок. Глупо, конечно. Такие вещи не забываются.
Подростки у входа оборачиваются первыми. Двое парней и девчонка. Я захожу в магазин. Внутри пахнет хлебом и хозяйственным мылом. Так же, как пятнадцать лет назад. Продавщица уже не Вера, другая, помоложе, выглядывает из подсобки, вытирая руки о фартук.
— Здравствуйте. Мне воды, пожалуйста. Любую, только холодную.
Продавщица достаёт бутылку из холодильника, ставит на прилавок. Называет цену. Я протягиваю купюру, и тут она задерживает на мне взгляд. Чуть дольше, чем нужно для обычной покупки.
— Вы... Вернадская? Внучка Антонины?
— Да. А вы знали мою бабушку?
Продавщица не отвечает. Отсчитывает сдачу, кладёт на прилавок. Купюра к купюре, монета к монете, медленно, как будто тянет время. Потом поднимает глаза.
— Антонина говорила — не вернёшься.
Потом отворачивается к кассе, и я понимаю: информация уже пошла. Сарафанное радио в таких посёлках работает быстрее интернета.
Я беру бутылку и выхожу на улицу. Подростки у входа провожают меня долгим, недетским взглядом, но молчат.
Сажусь в машину, делаю глоток. Вода ледяная, до ломоты в зубах. Завожу мотор и еду дальше.
Навигатор пищит — пункт назначения через пятьдесят метров, хотя карта здесь врёт безбожно. Но мне не нужен навигатор. Я помню дорогу. Сворачиваю налево и останавливаюсь.
Дом стоит на отшибе, почти у самой реки. Когда-то бабушка называла его «дачей», хотя это обычная бревенчатая изба с пристройкой и большим садом. Сейчас сад одичал: вишни и яблони переплелись ветками, крапива поднялась в человеческий рост, а деревянный забор местами рухнул, местами держится на честном слове.
Но страшнее забора выглядит сам дом.
Крыша просела посередине. Окна заколочены крест-накрест досками. Крыльцо обрушилось на одну сторону, и дверь висит на одной петле, приоткрытая в тёмные сени, как рот, в котором не хватает зубов.
Я глушу двигатель и несколько минут сижу неподвижно.
Риелтор не соврал. Аварийное. Снос.
— Бабуль, ну и наследство ты мне оставила, — шепчу я. — Как будто не дом, а гроб. Очень символично, бабуль.
Выбираюсь из машины, разминая затёкшую спину. В кроссовки сразу набивается пыль. Где-то рядом шумит река. Стеклянный, негромкий звук с металлическим звоном на перекате.
Вблизи дом выглядит ещё плачевнее. Я обхожу его по кругу. Фундамент пошёл трещинами. Водосточная труба оторвалась и валяется в бурьяне. Стёкла на веранде выбиты то ли ветром, то ли местной ребятнёй.
Сад спускается к реке. Я прохожу туда, раздвигая крапиву палкой, которую подбираю по дороге. У самой воды стоит старая скамейка, на которой бабушка любила сидеть по вечерам. Дерево почернело и потрескалось, но скамейка выстояла.
Я сажусь.
Река течёт всё та же. Не широкая, с глинистым берегом и тёмной водой. На том берегу пасутся коровы. Всё как в детстве. И это самое страшное. Как в детстве, в котором я была счастлива. До того вечера.
В городе у меня — съёмная квартира, долги и нервное истощение, которое психолог назвал красивым словом «выгорание». Я взяла отпуск за свой счёт на два месяца. Думала — хватит. Быстро привести дом в товарный вид, продать хоть за какие-то копейки и забыть этот посёлок ещё на пятнадцать лет.
Но дом оказался не «в товарном виде», а в состоянии, при котором проще облить бензином и сжечь.
Я тру переносицу. В висках начинает пульсировать.
— Ладно, — говорю я вслух. — Без паники. Нужен осмотр. Внутри. Может, не всё так плохо.
Встаю и решительно направляюсь к дому.
Внутри пыльно, сумрачно и пахнет мышами. И ещё сушёной мятой, совсем слабо, на грани слышимости. Бабушка вешала пучки мяты над печью. И ещё здесь холодно. В старом доме всегда холоднее, чем снаружи, даже в июле. Я поёживаюсь.
Сени встречают меня горой какого-то хлама: старые вёдра, сломанная прялка, коробки с истлевшими журналами. Я чихаю. Луч фонарика в телефоне выхватывает из темноты обои в цветочек, отставшие от стен пластами, как кожа после ожога.
В комнатах не лучше. Печь пошла трещинами. С потолка свисают клочья штукатурки. Половицы скрипят так, что кажется сейчас провалятся.
Я поднимаюсь на чердак по шаткой лестнице.
Здесь светлее. Через дыру в крыше льётся солнечный луч, и в нём танцуют пылинки. Чердак завален старыми вещами, как и всё в этом доме. Сундук, коробки, прялка, какая-то мебель, накрытая пыльным покрывалом.
И шкатулка.
Она стоит на подоконнике слухового окна. Маленькая, деревянная, с резной крышкой. Бабушка хранила в ней письма.
Я замираю.
Я не хочу открывать. Честно — не хочу. Но руки сами тянутся. Пальцы подцепляют крышку. Петли скрипят.
Внутри лежат бумаги. Пожелтевшие, хрупкие. Бабушкины рецепты, открытка от подруги, какие-то квитанции. И ещё сложенный вчетверо лист в клеточку.
Я разворачиваю его. Бумага крошится на сгибах.
«Егор...»
Я опускаюсь на старый сундук, потому что ноги вдруг перестают держать. Зажмуриваюсь. Сердце гулко ударяет в грудную клетку. Открываю глаза.
«Егор, я не знаю, поверишь ли ты мне. В тот вечер...»
Дорогие читательницы!
Приветствую вас на страницах моей новинки. Обязательно добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять. Особо приятно будет от вас получить звёздочки. Это очень вдохновляет больше писать и чаще радовать вас новыми главами.
Приятного чтения!
Глава 3
Дальше текст обрывается. Письмо не дописано. Пятнадцать лет назад я сидела на этом самом чердаке, плакала и писала. Хотела объяснить. Хотела, чтобы он знал. А потом приехал его отец, и письмо осталось здесь.
Я комкаю листок. Хочу выбросить. Разжать пальцы. Но рука сама суёт его в карман джинсов.
Спускаюсь с чердака и выхожу на улицу. Солнце уже клонится к закату, и от реки тянет прохладой.
Нужно найти, где переночевать. В доме жить невозможно. Воды нет, света нет, крыша течёт. Гостиница в посёлке? Смешно. Может, кто-то сдаёт комнату.
Я завожу машину и медленно еду обратно в центр посёлка. Хочу проскочить мимо магазина незаметно, но не выходит.
Подростки всё ещё там. Те же трое. Двое парней и девчонка. Парни курят, и в воздухе висит горьковатый сигаретный дым, подсвеченный закатным солнцем. Девчонка сидит на корточках и ковыряет асфальт щепкой. Замечает машину и замирает.
Я притормаживаю, опускаю стекло.
— Ребята, подскажите, у вас в посёлке есть где переночевать? Может, комнату кто-то сдаёт?
Девчонка вскидывает голову. Светлые волосы, острый подбородок, глаза серые, злые, совсем не детские.
— Это ты? — спрашивает она, и голос у неё ломкий, подростковый, с вызовом.
— Что?
— Ты — Вернадская? Которая в бабкин дом приехала?
— Я Ася, да. А ты...
Девчонка встаёт. Щепка летит в сторону. Она подходит к машине, и я вдруг замечаю, что пальцы у неё сжаты в кулаки.
— Я Саша. Егорова дочка.
Я смотрю на девчонку и вижу его. Тот же разрез глаз, та же линия скул, те же светлые волосы, только у него в юности они вились сильнее. У Егора дочь. Вот этого я не знала.
— Послушай, я просто...
— Вали отсюда, — говорит Саша. Громко, чётко, с расстановкой.
— Что?
— Вали из нашего посёлка. Тебя здесь никто не ждал.
Парни за её спиной гогочут. Один хлопает Сашу по плечу:
— О, Сашка, давай, врежь ей!
Я стискиваю руль.
— Я не собираюсь никуда уезжать, — говорю я ровно. — У меня здесь дела.
— Дела у неё, — кривится Саша. — Какие у тебя дела? Позориться опять? Или мужика ищешь, чтобы...
Она не договаривает. Наклоняется, подбирает с земли мелкий камень и с силой швыряет в машину.
Камень ударяет по задней двери. Звук такой, будто кто-то провёл гвоздём по металлу. Я вздрагиваю.
Саша разворачивается и, не оборачиваясь, шагает прочь. Парни, постояв ещё секунду, движутся за ней. Один оборачивается и показывает средний палец.
Я остаюсь сидеть в машине, глядя в боковое зеркало на царапину на двери. Белая полоса на синей краске.
— Отлично, — шепчу я. — Просто отлично.
Завожу мотор и трогаюсь. Еду медленно, сама не зная куда. Нужно найти ночлег. Нужно что-то решать с домом. Нужно собраться, включить голову, не распускать сопли.
Но в голове стоит только звон камня о дверцу и голос девчонки, дочери Егора.
Тебя здесь никто не ждал.
Я сворачиваю на грунтовку, ведущую к заправке. Единственной в посёлке. Там, говорят, есть какая-то комнатка для дальнобойщиков. Может, пустят.
Машина выезжает на площадку перед заправкой.
И я вижу его.
Он стоит у колонки. Высокий, широкоплечий, в серой футболке и рабочих штанах. Волосы те же светлые, только теперь коротко стриженные. В одной руке он держит заправочный пистолет, в другой ветошь, которой он только что вытирал пальцы. Руки в мазуте. Лицо жёсткое, обветренное, с глубокой складкой между бровей.
Он поднимает голову.
Наши взгляды встречаются, и время замирает.
И весь воздух из салона, нагретый, пахнущий пылью и полынью, вдруг исчезает. Я сижу в вакууме и смотрю, как он смотрит на меня. Ровно столько, сколько нужно, чтобы узнать.
Моя рука сама тянется к ручке дверцы. Хочу выйти. Хочу окликнуть.
Не могу.
Пятнадцать лет. Целая жизнь. Я представляла эту встречу сотни раз. Представляла, что скажу. Что объясню. Что посмотрю ему в глаза и увижу там... что-то. Гнев. Боль. Хоть что-то.
Я вижу.
Пустоту.
Он смотрит на меня, как смотрят на пустое место. Как на пыль на обочине. Как на ошибку, которую исправили много лет назад.
И отводит глаза.
Спокойно вешает пистолет на колонку. Закручивает крышку бензобака, садится в свой внедорожник.
Заводит мотор.
Уезжает.
Даже не оборачивается в мою сторону.
Я опускаю голову на руль и закрываю глаза.
— Ну здравствуй, Егор, — говорю я в пустоту. — Вот я и вернулась.
ГОРЯЧИЕ РОМАНЫ ДЛЯ ВАС!
Сладкая Арман “Бывшие. Дать шанс”
https://litnet.com/shrt/Jgmm
Ольга Баринова “Осколки”
https://litnet.com/shrt/8Tap
Ася Вернадская “Бывшие. осколки разбитого сердца”
https://litnet.com/shrt/_3uS
Мишель Анри “Бывшие. Идеальный план Б”
https://litnet.com/shrt/1fJV
Вера Рудецкая “Бывшие. Не возвращайся в мое сердце”
https://litnet.com/shrt/49LB
Даника Дива “Развод, Последняя глава”
https://litnet.com/shrt/HvpO
Энит Нокс “Снова будешь моей”
https://litnet.com/shrt/opgR
Ксения Нежинская “Бывшие. Дочь на память”
https://litnet.com/shrt/7hbV
Ярослава А “Бывший муж. Мы встретимся снова”
https://litnet.com/shrt/n55T
Агата Санлайт, Ясмина Сапфир “Безумно влюблен и опасен”
https://litnet.com/shrt/w7bB
Наталья Хитэль “Развод. Пепел первой любви”
https://litnet.com/shrt/1deA
Хэлен До “Я надеюсь”
https://litnet.com/shrt/oM_Y
Зоя Берг “Бывшие. Не могу тебя забыть”
https://litnet.com/shrt/Ije4
София Устинова “Диагноз. Бывшие. Пепел на губах”
https://litnet.com/shrt/K42P
MaylzRous“Одержимость социопата. Жена по контракту”
https://litnet.com/shrt/tmNA
Наталия Веленская “Бывшие. Я больше тебя не предам”
https://litnet.com/shrt/xTnt
Нина Харт “Бывшие. (Не)обещай любить”
https://litnet.com/shrt/uFoN
Ванесса Рай “Стрельцова, я вернулся. Боль прошлого”
https://litnet.com/shrt/7LMu
Майя Сушка”Интервью с бывшим”
https://litnet.com/shrt/KpD3
Глава 4
Я не знаю, сколько сижу вот так — лбом в руль, с закрытыми глазами. Минуту? Пять? Десять?
Перед глазами стоит его лицо. Вернее, то, во что оно превратилось. Мой Егор, который улыбался легко, открыто, как будто у него внутри был источник света, смотрел на меня как на пустое место.
Он уехал. Даже не обернулся. Его внедорожник скрылся за поворотом, оставив только облако пыли. Пыль осела. Я осталась.
В солнечном сплетении горит тупая, ноющая боль, как после удара.
— Хватит, — говорю я вслух. — Соберись. Ты не восемнадцатилетняя дура. Ты взрослая женщина. Тебе нужно просто найти ночлег, решить вопрос с домом и свалить отсюда к чёртовой матери.
Помогает. Немного. Я открываю глаза, выпрямляюсь. Смотрю на заправку.
Стандартная придорожная заправка: две колонки, облупленный навес, маленькое здание с вывеской «Кафе. Душ. Комнаты отдыха». Возле входа стоит здоровенный дальнобойщик в майке-алкоголичке курит, привалившись к стене. Смотрит на мою машину без интереса.
Я выхожу. Ноги ватные, но я заставляю себя идти.
Внутри пахнет жареной картошкой и дешёвым кофе из автомата. За стойкой работает женщина лет шестидесяти. Полная, крашеная блондинка с уставшим лицом. Она протирает кофемашину тряпкой и не сразу меня замечает. На холодильнике у неё за спиной — магниты. Штук двадцать, не меньше. Я замечаю пальму, Эйфелеву башню и кота с подписью «Сочи».
— Добрый вечер, — говорю я.
Она поднимает глаза. Смотрит на меня. Сначала без интереса. Потом щурится. И вдруг замирает. Тряпка застывает в воздухе.
— Аська? — произносит она. — Вернадская?
Я тоже присматриваюсь. И узнаю́. Тётя Зина. Бабушкина подруга. Они вместе работали в сельсовете. Тётя Зина иногда заходила к бабушке чай попить, посплетничать. И приносила пирожки с капустой. Я вдруг вспоминаю вкус этих пирожков: слоёное тесто, хрустящее, солоноватое.
— Здрасьте, тёть Зин, — говорю я.
— Господи боже ты мой! — Она бросает тряпку, выходит из-за стойки и всплёскивает руками. — Аська! Ты какими судьбами? Сколько лет-то прошло? Десять? Пятнадцать?
— Пятнадцать.
— Ох ты ж... — Она качает головой, оглядывая меня с ног до головы. — Выросла. Взрослая стала. А я смотрю — машина чужая, думаю, кто такой? А это ты.
Повисает неловкая пауза. Тётя Зина явно не знает, что ещё сказать. Я тоже. Она возвращается за стойку, включает старый чайник с облупленным боком. Достаёт две кружки.
— Я бабушкин дом продать приехала, — говорю я наконец. — Вы, наверное, знаете, что она умерла?
— Знаю, — кивает тётя Зина. Взгляд у неё становится другим, серьёзным, внимательным. Она ставит кружку передо мной, чай пахнет мятой. — Хорошая была женщина. Я на похоронах была. Весь посёлок был, считай. Кроме тебя.
— Она запретила мне сообщать.
— Знаю, — говорит тётя Зина. — Она мне сама говорила. «Зин, — говорит, — если со мной что случится, Аське не звони. Нечего ей сюда ездить. Не для неё это место». Я ещё спорила с ней, а она упёрлась. Знаешь её характер.
— Знаю.
— Бери бутерброды. Ешь. Выглядишь как с креста снятая.
Я откусываю. Хлеб с колбасой. Вкусно. Я понимаю, что не ела с утра.
— Комнату мне бы, тёть Зин. Есть где переночевать?
— Есть. Тысячя рублей. Удобства в коридоре, зато чисто. — Она достаёт откуда-то ключ с деревянным брелоком. — Давай паспорт.
Я протягиваю документ. Тётя Зина записывает данные в амбарную книгу, ведёт ручкой медленно, старательно выводя каждую букву. Потом пододвигает ко мне ключ.
— Тёть Зин, — говорю я осторожно, — а вы... ну, про меня тут что говорят?
Она поджимает губы.
— Да ничего особо. Кто старое помянет — тому глаз вон. Мало кто уже помнит-то. Новые приехали, старые уехали. А кто помнит, те языками зря не чешут. Степан Егоров вон вообще спился, от него слова доброго не дождёшься.
Я кручу кружку в руках.
Степан. Отец Егора. Он был в сговоре с отцом Стаса. Это они дали бабушке денег. Он тогда сказал: «Пусть уезжает и забудет, как страшный сон».
— А Егор? — спрашиваю я. Голос предательски дрожит. — Он... ну, как он?
Тётя Зина смотрит на меня долгим взглядом. Таким, что мне становится не по себе.
— А ты у него сама спроси, — говорит она наконец. — Если не побоишься.
— Я не боюсь.
— Врёшь. — Она не осуждает. Просто констатирует факт. — И правильно делаешь, что боишься. Егор — он теперь другой. Не тот парень, которого ты знала.
— А какой?
— Жёсткий. Злой. Жена от него ушла три года назад, дочку бросила. Уехала в город, там у неё хахаль какой-то. А Егор один с Сашкой. Дочка-то хорошая, только колючая вся. Как ёж.
— Я её встретила, — киваю я. — Она камень в мою машину кинула.
Тётя Зина вздыхает.
— Вот и я про что. Колючая. А всё потому, что мать бросила, отец вечно на работе, бабки-дедки толком не помогают. Степан-то совсем плох — пьёт по-чёрному. Егорова мать, Людмила, тоже не подарок — ходит в церковь, грехи замаливает, а сама про тебя такие вещи говорила...
Она осекается.
— Какие вещи? — спрашиваю я.
— Да ну... — Тётя Зина машет рукой. — Не бери в голову. Старые сплетни. Ты ешь давай.
Я допиваю чай. В голове шумит. Значит, у Егора дочь. Жена ушла. Он злой. А Людмила, его мать, до сих пор поливает меня грязью.
Впрочем, чего я ждала? Что меня тут встретят с цветами и оркестром?
— Тёть Зин, а Стас? — спрашиваю я. — Сомов Стас. Он ещё здесь?
Тётя Зина замирает. На этот раз надолго.
— Здесь, — говорит она тихо. — А куда ему деваться? Депутат районного собрания теперь. Бизнесмен. У него тут два магазина, лесопилка, ещё что-то. Жена — Лена, сын у них. В хорошем доме живут, на холме. Видела, наверное, когда ехала?
Я киваю. Я видела этот дом. Кирпичный, двухэтажный, с черепичной крышей и высоким забором. Он стоял на холме над рекой, как хозяин, который смотрит на посёлок сверху вниз.
Депутат. Бизнесмен. Семья. Дом.
А тогда, ночью, пятнадцать лет назад…
Визуализация
Дорогие читатели!
Знакомьтесь, наши герои.
Вернадская Ася, 33 года
Егоров Егор, 33 года
Глава 5
Я тогда лежала на земле за старым клубом, и Стас зажимал мне рот рукой, чтобы я не кричала. От его ладони пахло соляркой. Я вдохнула этот запах и перестала дышать, не только потому, что он зажимал рот, а потому что поняла: никто меня не спасёт. Мне было восемнадцать. Ему — двадцать три. Сын председателя колхоза, золотой мальчик, всеобщий любимец. А Дэн держал меня за плечи и смеялся. Я до сих пор слышу этот громкий, заливистый смех, как будто он смотрел комедию, а не держал живого беззащитного человека. До сих пор чувствую его пальцы на своих запястьях, крепкие, как тиски. А ещё в память врезался тихий звук, с которым Стас расстегнул ремень. Металлический лязг пряжки. Я никогда его не забуду. Но кто бы мне поверил тогда? Никто и не поверил. А Дэн потом всем рассказал, что я сама юбку задрала и на Стаса залезла. Что мне даже не было совестно предавать Егора.