Просвещение в потёмках

— Вот, — дед Михей с видимым усилием водрузил на стол пузатый сундучок, обитый по углам медными полосами. — Архив наш деревенский. Кое-что от батюшки покойного, кое-что от деда. Я туда уж лет десять не заглядывал. А нынче, после вашего приезда, решил — пора. Сами глядите. Может, чего и поймете.

А я вас пока что оставлю, помогу Захару с Платоном.

Ефим Карлович заметно оживился. Пыльные манускрипты, пусть даже самого дикого содержания, были для него куда понятнее, чем живое общение. Он бережно, кончиками пальцев, извлек из сундучка первую связку — ветхие листы, сшитые суровой ниткой через край. Почерк был неровный, прыгающий, с вычурными завитушками — писал явно человек духовного звания, но не слишком грамотный.

Штерн пробежал глазами по первой странице и невольно хмыкнул — звук получился нервный, невеселый.

— Что там? — спросил доктор.

— «Наставление о том, как распознать лешего в человечьем обличье и как от него обороняться», — зачитал магистр вслух. — Тут целая классификация. Леший, дескать, отличается от человека тем, что левый глаз у него всегда светлее правого, а пуговицы застегнуты наоборот. Креста не боится, но страшится петушиного крика. В лесу надлежит... — он перевернул страницу, — ...носить одежду наизнанку и не откликаться на зов, пока не убедишься, что зовут крещеным голосом.

— Рациональное зерно, — кашлянув, заметил Вельский. — Дезориентация в пространстве. Лесная глушь, болотные испарения, человек пугается, ему мерещится невесть что. Любопытно.

— А у меня тут про упырей, — Штерн перебрал еще несколько листов. — «Ежели мертвяк встает из могилы и ходит по дворам — надлежит вбить ему осиновый кол в грудь на семь вершков. Ежели не помогает — отсечь голову и положить промеж ног лицом вниз». Семь вершков. Поразительная точность.

Дед Михей, уже хлопотавший по дому, вдруг подал голос из соседней комнаты:

— Восемь.

— Что?

— Восемь вершков, — повторил старейшина, откуда-то из помещения. — Дед мой один раз ошибся — шесть с половиной вбил. Так тот упырь встал через три дня и пришел к нашему двору. Пришлось переделывать. С тех пор — восемь.

Аркадий Петрович хотел возразить, но дед Михей уже вышел за входную дверь. Магистр углубился в чтение. По мере того, как он перебирал документ за документом, лицо его менялось. Эта была не просто коллекция суеверий — это был подробный, систематизированный свод правил. Почти наука. Почти юриспруденция. В одном свитке описывались повадки лесных русалок, в другом — способы задобрить домового, в третьем — приметы, по которым можно отличить волколака от обычного волка. И все это было изложено деловым, будничным тоном, без тени сомнения в реальности описываемого.

— Послушайте, Аркадий — Ефим Карлович поднял очередной лист ближе к огню. — «Баба Агафья, двор за околицей, согрешила с соседским мужиком Фомою, мужем Варвариным. Баловались они у ведьминой ели...»

— Так — доктор с интересом подвинулся ближе.

— Да. «...и понесла Агафья от той связи, и стало это достоянием деревни. А как пришло время ягниться овцам в ее хозяйстве — вышла из утробы овечьей тварь о двух головах. И сказал я Агафье: утопи. А она пожалела, оставила. Через седмицу та овца досуха высосала мамку свою. Еще через полгода извела все стадо, так что осталась одна. И стали две головы меж собой враждовать. Одна норовила у другой горло перекусить. Наутро нашли тварь мертвую: одна голова удавила другую, зубами вгрызлась в шею, да сама от потери крови издохла».

Магистр замолчал. Доктор смотрел в стену.

— Мораль истории очевидна, — выдавил наконец Аркадий Петрович. — Факты. Уродство плода объясняется близкородственным скрещиванием овец, а агрессивное поведение — следствие патологии мозга. И не при чем здесь ведьмина ель.

Ефим Карлович перевернул еще несколько страниц.

— «Приехал в деревню работник горного департамента из соседней губернии, — читал он дальше. — Задач своих не выполнял. Девок портил. Обычаев не чтил, над старухами насмехался. И влюбился он в деву нездешнюю. Откуда она, где живет — никто не знал. А только оказалась она русалкой с лесного озера. Увела его к воде. Нашли тело истерзанное. Сказывают, русалка к нему и пальцем не прикоснулась, а лишь голову затуманила. И одолела его неудержимая страсть первобытная, да такая, что он в беспамятстве, в порыве наслаждения сам оторвал от себя кусок живой плоти, что силу мужскую сосредотачивает, и помер в мучениях».

— Что ещё? - поинтересовался доктор.

— Продолжим.

Журнал лесного обхода за **89 год. На полях, корявым почерком:

«Марфа-травница сказывала: к Ели на Купалу не ходить. В прошлом годе девку там нашли, всю зареванную. Не могла остановиться, глаза терла, веки в кровь содрала. Рыдала, слово едва молвила, пока сердце не лопнуло. Состарилась, кожа как у бабки Ефросиньи стала за ночь, а было девке осьмнадцать годков. Спрашивали — кто ты? Отвечала: «Я — та, кто в дереве живет. К утру померла. Хоронили с осиновым колом в груди, но кол к вечеру сам вышел из могилы. Лежал рядом, чистый, как облизанный».

Письмо уездного лекаря, датированное 1***(*неразборчиво*) годом:

«Любезный Севостьян Спиридонович. Посылаю Вам выписку из немецкого трактата о грибковых спорах. Однако ж смущает меня Ваше замечание, что беснование начиналось не после застолья, а после того, как народ устроил гуляния у болотного озера, когда из дупла, бабы слышали пение. Боюсь, тут моя наука бессильна. Рекомендую ель спилить и пень сжечь с молитвой. Чего и Вам советую.

P.S.

Жена моя, прочитав Ваше письмо, три ночи не спала. Говорит — в нашем саду старая яблоня скрипит по ночам, словно смеется».

Штерн отложил лист. Повисло молчание.

— И таких историй, — магистр кивнул на сундучок, — там еще много. Десятка три наберется. Может, больше.

Доктор поднялся. Кашель снова скрутил его — на этот раз надолго. Отдышавшись, он подошел к столу и перебрал несколько листов. Пробежал глазами один документ, другой, третий. Остановился. Снял очки. Протер. Надел снова.

— Знаете, что я вижу в этих бумагах? — спросил он тихо, почти обреченно.

— Суеверие? — предположил магистр.

— Нет, — доктор покачал головой. — Я вижу юриспруденцию. Самую настоящую. Свод правил и прецедентов. «Если сделаешь так — будет — то». «Если нарушишь запрет — последует кара». Причина и следствие. Четкая, непротиворечивая система. У них тут все регламентировано — от поведения на болотах до зачатия детей. Не в законнике. Не в молитве. В этих вот бумагах. Это... — он запнулся, подбирая слово, — ...это альтернативная религия, если угодно. Выросшая не из Откровения, а из опыта жизни в этих глухих местах. Из векового опыта выживания в месте, где... — он снова закашлялся, — ...где что-то не так.

В проходе неожиданно возник старейшина, он заговорил, так, будто и не покидал это помещение.

— Вот именно, господин доктор. Вы верно поняли. Не было у нас церкви. Не было попа. Никто нас не учил, как жить. Мы сами учились. Методом пробы и ошибки. И записывали пробы. И перечитывали ошибки. Чтобы не повторить.

Он помолчали добавил:

— Со временем люди обуздали неведомую силу. Не победили — обуздали. Научились договариваться. Задобрять. Если соблюдать все правила — плохого не случится. Не ходить после третьего звона. Не воровать, даже у мертвых. Все просто. Как у вас в городе.

— Но это же клетка, — тихо сказал магистр. — Это же жизнь в постоянном страхе. В постоянной оглядке. Нельзя туда, нельзя сюда. Везде табу. Везде запрет.

— Клетка? — дед Михей усмехнулся в усы и покачал головой. — А ваша наука, господин магистр, — не клетка? А ваши законы, не клетка? Вашему ученому в городе нож в повседневности также необходим, как нашему охотнику в лесу грамматика.

Ефим Карлович дернулся, хотел ответить, но сразу не смог найти подходящие слова.

— То-то и оно, — старейшина вздохнул и начал собирать бумаги обратно в сундучок. — Мы нашли способ жить. Не самый сладкий, зато верный. А вы к нам приехали со своей наукой и думаете, что все можно переписать набело. Нельзя. Тут, — он похлопал ладонью по сундучку, — двести лет опыта. Кровью писано. Уважать надо.

Над столом снова повисло молчание. Лишь лучина потрескивала да где-то в углу сверчок завел свою бесконечную, монотонную песню. Потом дед Михей поднялся, взял с полки небольшой глиняный кувшинчик.

— А теперь — довольно рассказов, — сказал он. — Давайте ужинать.

— С удовольствием! — оживился Вельский.

— Я тоже. — согласился магистр Штерн — но я бы послушал еще одну историю. Вся мистика в ваших словах, так или иначе вращается вокруг этой, так называемой ведьмы. Глаши. Вы говорили, что при жизни она затаила обиду, или злобу на людей.

— Да. При жизни, перед самой своей смертью.

— Расскажите нам Михаил Севостьянович. В ваших документах, об этом мы не нашли ни слова.

— Об этом нет в архивах. История темная. Такие ученые мужи как вы, сказали бы что это доказательство убийства, за которое никто так и не понес наказание. Наказание в стезе правосудия. — он выдержал паузу. — Хорошо. Пока мои сыновья готовят на стол, у нас есть время. — старейшина кинул взгляд в сторону Захара, который расценил этот жест как упрек со стороны отца.