- -
- 100%
- +
Тик. Тик. Тик. ЩЁЛК!
Звук раздался внутри его собственного черепа — сухой, костяной щелчок, будто невидимая рука дёрнула за ржавый рычаг в его мозгу.
Реальность вокруг него треснула, и в то же мгновение его комната исчезла.
Стены растворились, а вместо них перед глазами вспыхнула улица. Чужая. Омерзительно серая. Дома выглядели как картонные декорации, мёртвые пустые тротуары под небом цвета мокрого асфальта были абсолютно безлюдны. Но в каждом тёмном окне стояли странные бледные фигуры. Они застыли неподвижно, прижавшись к стёклам, и их пустые глаза не мигая смотрели прямо на него сквозь слои истончившегося пространства. Десятки человеческих фигур.
— Нет, — прохрипел Макс. Голос прозвучал чуждо, как скрип несмазанных петель.
Он резко отшатнулся и едва не рухнул на землю, хватая ртом воздух, который вдруг стал густым и пах угарным газом.
В глазах потемнело. Когда он зажмурился и снова открыл их, серая улица пропала. Он снова сидел в своей комнате. Макс резко отдернул пистолет от головы и отшатнулся. Кресло качнулось, ножки с противным визгом проехались по паркету. Торшер мирно горел, тени уродливо изгибались, а на каминной полке все так же шли часы.
Вот только звук изменился.
Тук-тук... тук-тук... тук-тук...
Это был стук его собственного сердца, которое билось всё сильнее.
И тут Макс заметил кое-что ещё. За окном его собственной комнаты, прямо за стеклом, стояла бледная фигура и пристально смотрела на него.
Макс отшвырнул пистолет, будто тот внезапно стал невыносимо горячим. Оружие глухо ударилось о пол, но звук вышел странным — слишком гулким, будто дом поглотил его и теперь перекатывал где-то в своих тёмных внутренностях, прежде чем выпустить обратно.
Он прижался к спинке кресла, чувствуя, как кожа, пахнущая плесенью и чужим потом, липнет к рубашке. Пальцы судорожно вцепились в подлокотники, ногти царапнули потрескавшееся дерево. Внезапно часы на стене издали странный звук . Стрелки дёрнулись и пошли назад. Сначала медленно, потом всё быстрее, кружась в безумном танце, пока не слились в размытое жёлтое пятно.
Мир вокруг него не просто трещал — он перестраивался, подчиняясь законам, которые человеческий разум не способен вместить.
Из шкафа в углу донёсся скрежет — будто кто-то внутри водил когтями по дереву, пытаясь вырваться наружу. Дверцы задрожали, петли заскрипели, и одна из створок приоткрылась, выпуская наружу волну ледяного воздуха, пахнущего солью и гниющими водорослями — запахом, который никак не мог появиться в старом доме посреди города.
Макс хотел закричать, но голос застыл в горле, превратившись в сухой хрип. Он почувствовал, как по коже бегут мурашки, а волосы на затылке встают дыбом, будто что-то невидимое скользило по нему, изучая, пробуя на вкус.
Снаружи, за пределами окна, небо начало светиться тусклым, болезненно-зелёным светом. Над горизонтом нависло нечто огромное, с множеством глаз и щупалец, чьи очертания постоянно менялись, не давая взгляду зацепиться за них.
Макс почувствовал, как его сознание пытается отвергнуть увиденное, как глаза отказываются фокусироваться на этом нечто, а мозг судорожно ищет объяснение, которое не разрушит его рассудок.
В этот момент фигура за окном медленно подняла руку и прижала ладонь к стеклу.
Он резко вскочил и отступил к двери и рывком распахнул её, но тут же замер: в коридоре что-то шевельнулось. Не звук, не шаг — скорее ощущение, будто воздух на секунду стал гуще, плотнее, как будто сквозь него протиснулось что-то, не предназначенное для этого измерения.
Макс не шевелился, боясь даже вздохнуть. Он медленно повернул голову. Сердце в груди колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит рёбра.
В проёме, едва заметном в полумраке, стояло одно из существ. Оно не смотрело на Макса — голова существа была слегка наклонена, будто оно прислушивался к чему-то, чего человек слышать не мог. Из уголка рта сочилась густая, почти чёрная слизь, капая на пол с тихим, противным шлепком. Его глаза были пустыми, без зрачков, будто выжженными изнутри, но в этой пустоте Макс увидел что-то знакомое. Это скорее походило на ощущение: будто он уже видел этот взгляд раньше. Во снах. В кошмарах. В тех странных провалах памяти, которые он привык списывать на усталость. Длинные, неестественно тонкие пальцы существа медленно сжимались и разжимались, скребя по дверному косяку.
— Нет, — прошептал Макс, отступая назад, пока не упёрся спиной в стену. — Это не по-настоящему. Это бред.
Существо в проёме медленно подняло голову. Макс почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Паника сжимала его сердце.
«Оно меня не видит, — пронеслось в голове у Макса. Он изо всех сил старался не закричать. — Оно только слушает!»
Тварь сделала короткий, рваный шаг вперёд. Его колени выгнулись под каким-то неправильным, пугающим углом. Оно замерло, вытянув шею. Чёрная слизь снова капнула на ковёр, прожигая в нём крошечную дымящуюся дырочку.
Макс понял, что если он сейчас издаст хоть один звук — даже если просто громко сглотнёт, — эта тварь мгновенно окажется рядом.
И в этот самый момент часы на стене, до этого глухо стучавшие как сердце, внезапно замолчали. Наступила мёртвая, звенящая тишина.
А затем в кармане джинсов Макса на полную громкость врубился мобильный телефон.
Макс метнулся к столу, схватил пистолет, пальцы судорожно сомкнулись на рукояти. Металл снова отозвался той самой мерзкой вибрацией. Он вскинул оружие, целясь в существо, но рука предательски дрожала, а дуло плясало перед глазами, никак не желая зафиксироваться на одной точке.
— Уходи! — крикнул он, и собственный голос прозвучал жалко, слишком громко и одновременно тихо, будто комната поглощала звук, не давая ему вырваться наружу.
Из темноты появилось существо. Оно не шло — оно скользило, игнорируя законы физики, его движения были дёргаными как у марионетки, которой управляет безумный кукловод.
Существо не ответило. Оно остановилось и повернуло к Максу голову, которая сделала полный оборот прежде чем остановиться. А потом медленно, почти издевательски, подняло руку и указательным пальцем провело по воздуху, чертя невидимую линию. У него во рту не было зубов — только ряды мелких, острых шипов, а из горла донёсся звук, похожий на шёпот множества голосов, говорящих на разных языках одновременно.
И в тот же миг в комнате что-то щёлкнуло, будто сама реальность на секунду сбилась с ритма. Тени в углах стали гуще, воздух потяжелел, и Макс почувствовал, как его собственные мысли начинают расползаться словно чернила в воде.
Макс зажмурился, пытаясь отгородиться от этого кошмара, но даже в темноте, за закрытыми веками, он видел те же извивающиеся линии, те же неестественные формы, проступающие сквозь ткань реальности. Он чувствовал, как его собственное тело становится чужим, как кожа натягивается, а кости начинают деформироваться под воздействием невидимых сил.
Он нажал на спусковой крючок.
Выстрел оглушил его, отдаваясь в ушах болезненным звоном. Пуля ушла в пустоту — существо даже не шелохнулось. А на том месте, куда она должна была попасть, воздух на мгновение пошёл рябью и тут же вернулся в норму.
«Оно не из этого мира, — понял Макс с леденящим ужасом. — Или я уже не в своём».
Из коридора донеслись шаркающие шаги, будто целая толпа медленно, но неумолимо приближалась к двери. Запах гниения усилился, стал почти осязаемым, он оседал на языке горькой плёнкой.
Макс в ужасе отступил к окну. Снаружи улица теперь выглядела так, будто безумец нарисовал ее дрожащей рукой. Дома стояли под странными углами, тротуары изгибались как живые, а в небе кружили птицы, чьи крылья казались слишком большими, неправильными.
Макс сжал пистолет так сильно, что костяшки побелели. Он упал на колени, хватая ртом тяжёлый, пропитанный ужасом воздух. Ветер принёс запах озона и разложения. Макс застыл, глядя на пистолет, будто тот был не куском металла, а чем-то живым — холодным, терпеливым, ледяным, но не таким, как бывает у вещей. Он будто вытягивал тепло из кожи, забирал его безвозвратно.
«Этого не может быть, — пронеслось у него в голове. Воспоминания нахлынули ледяной волной: тот миг, когда реальность треснула, когда он приставил дуло к виску, когда мир на секунду перестал быть собой.
Макс начал замечать закономерность: каждый раз, как он оказывался на грани — в момент максимального напряжения, когда время будто замедлялось, — реальность переключалась.
Его отчаяние, его готовность сдаться в комнате с часами каким-то образом открывала проход в город кошмаров. Он знал: стрелять бесполезно. Бежать некуда.
Оставалось только одно. Макс схватил часы и разбил их о стену. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, а осколки часов рассыпались у его ног. Тишина, наступившая после удара, была неестественно плотной — она давила.
Но она длилась лишь мгновение, а затем наполнилась новым звуком — хриплым дыханием за его спиной.
Оно становилось громче, ритмичнее, будто кто-то отсчитывал мгновения собственным страданием.
«Я сломал часы, — подумал Макс, и в этом простом факте ему вдруг почудилась какая-то горькая ирония. — Думал, что это якорь, что если нарушить отсчёт, то всё остановится. Но они пришли и сюда. Значит, дело не в часах. Дело во мне».
Макс судорожно начал рыться в карманах. Ему нужны были ответы. Сейчас же! И он нашёл, что искал. Это был пожелтевший обрывок газетной статьи десятилетней давности. Макс нашел его пару дней назад, но только сейчас буквы на бумаге обрели жуткий, осязаемый смысл.
Статья рассказывала о секретном промышленном эксперименте, который проводили прямо здесь, в их городе. Ученые пытались создать прибор для замедления времени в локальных зонах. Официально — чтобы спасать людей из-под завалов при землетрясениях. Но проект обернулся катастрофой. В заметке упоминался термин «резонанс сознания». Оказалось, прибор реагировал не на физические кнопки, а на эмоции. Чем сильнее у человека стресс и паника, тем глубже его разум проваливался в искажённую, параллельную реальность.
Макса бросило в холодный пот. Он вспомнил, как спускался в подвал своего дома неделю назад, когда только снял квартиру. В самом дальнем углу, за ржавыми трубами, он увидел остатки странного оборудования: тяжелые металлические пластины со странными символами и огромный круглый модуль, точь-в-точь похожий на гигантские часы без стрелок.
Тварь оставалась на месте, она не двигалась. Из коридора показалась еще одна фигура. За ней вторая, третья… Они не спешили. Им не нужно было спешить. Они знали, что он никуда не денется. Бледные фигуры окружили его, неестественно холодные, но чудовищно живые. Они не моргали. Они просто смотрели.
Теперь всё встало на свои места. Каждый раз, когда его страх или отчаяние достигали точки кипения, подвальное устройство активировалось. Оно затягивало его в параллельный слой реальности — туда, где эксперимент ученых полностью уничтожил нормальный мир, а обычные жители превратились в этих жутких, слепых существ со слизью вместо слюны. Его отчаяние, его паника, его готовность сдаться — всё это было топливом для устройства. Оно не искало логики. Оно искало боли. И чем сильнее он страдал, тем глубже становился провал.
А твари… Они не являлись пришельцами или демонами. Это были люди. Те, чьи сознания застряли между слоями реальности, искажённые резонансом, превращённые в эхо собственных страхов.
И прямо сейчас его собственный пульс снова зашкаливал от ужаса. Но на этот раз Макс не зажмурился. Не попытался спрятаться. Он вдруг понял: каждый раз, когда он поддавался панике, реальность переключалась.
«Если это работает на эмоциях, — подумал он, — значит, можно попробовать и наоборот. Не паниковать. Не бояться. А сосредоточиться. Найти точку равновесия».
Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь вытолкнуть из головы все страхи, все воспоминания о тварях, о дуле у виска. Он искал ту самую секунду, когда время замирало, но не от ужаса, а от ясности. Секунду, когда он просто знал: «Я здесь. Я жив. И я не позволю этому забрать меня».
И в ту же секунду реальность вокруг него дрогнула. Не треснула, не рассыпалась — а будто замерла на долю мгновения как кадр, зависший на плёнке.
А потом всё исчезло.
Не было ни комнаты, ни улицы, ни тварей. Только темнота — густая, бархатная, не похожая на обычную тьму. В ней не было ужаса. В ней вообще ничего не было.
Макс резко распахнул глаза.
Он сидел в том самом старом кожаном кресле. Пахло не плесенью и чужим потом, а кофе и старой бумагой. На столе лежала стопка газетных вырезок, а рядом — толстый блокнот с его почерком. На стене висели обычные настенные часы, их стрелки спокойно и ровно отсчитывали секунды: тик-так, тик-так. Никакого зловещего ритма, никакой вибрации.
Перед ним, откинувшись на спинку стула, сидел мужчина в очках и с аккуратной бородкой. На груди у него висел бейдж: «Доктор Эванс, психиатр».
— Ну что, Макс, — спокойно произнёс доктор, делая пометку в блокноте. — На этот раз вы смогли вернуться сами. Это хороший знак.
Макс провёл рукой по лицу, чувствуя тёплую, живую кожу, а не ледяную пустоту кошмаров.
— Это был… сон? — прохрипел он, голос звучал непривычно, по-настоящему.
Доктор Эванс чуть наклонил голову, и на его лице мелькнуло что-то, чего Макс никогда раньше не видел — не сочувствие и не холодность, а глубокая, почти физическая усталость.
— Вы называете это сном. Кто-то другой назвал бы психотическим эпизодом. А иные — окном в другую реальность. Но для меня важно, что вы вернулись. И что вы смогли посмотреть страху в глаза, не убежав.
Макс опустил взгляд на свои руки. Они больше не дрожали. С каждым вдохом реальность становилась всё твёрже, всё надёжнее.
— Вы знали, — прохрипел Макс. — С самого начала вы знали, что со мной происходит.
Эванс медленно кивнул.
— Ты был там, — сказал он, голос звучал глухо, будто каждое слово давалось ему с трудом. — В той лаборатории. В тот день, когда всё пошло не так. Ты выжил. А они — нет. И теперь я пытаюсь удержать трещину в твоем сознании закрытой. Но она растёт. С каждым твоим срывом, когда ты балансируешь на грани, но не падаешь - она становится шире. Ты — идеальный проводник.
Макс смотрел на доктора Эванса немигающим взглядом.
— А если не получится? Что, если я не смогу удержать собственный разум в равновесии? — прошептал он.
Эванс нахмурился, и в его взгляде на секунду мелькнуло раздражение — как у человека, чьи идеальные расчёты вдруг пошли не по плану.
— Тогда трещина поглотит не только тебя. Она поглотит весь город.
Доктор Эванс на секунду замер, будто увидел что-то, чего не должен был видеть. А потом спокойно прикрыл блокнот. Но когда он отвернулся, чтобы положить бумаги в ящик, Макс заметил на одной из страниц едва заметную деталь: тонкий, извивающийся узор. И этот узор… слегка шевелился...
— Впрочем, резонанс уже достаточно силён... — Человечество стоит на пороге нового понимания. Но для этого нужно сломать старые границы.
Эванс чуть приподнял брови, и на секунду в его взгляде мелькнуло что-то жёсткое, похожее на холодный расчёт.
—Слышишь? — прошептал он. — Они чувствуют. Они знают, что момент близок. И тогда Макс понял: доктор не закрывает дверь. Он ломает ее.
Макс сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была острой, настоящей — и это помогло ему удержаться от паники. На мгновение всё вокруг замерло.
А потом реальность содрогнулась.
Тик, тик, тик…
Звук часов въедался в сознание. Макс стоял у окна, сжимая в пальцах сигарету. Он ущипнул себя, надеясь проснуться, но кошмар не исчезал. Наоборот, становился все отчётливее. Ветер принёс приторно-сладкий запах гниения. Он затянулся, выдохнул дым через нос, пытаясь перебить смрад, но запах только смешивался с дымом, становясь ещё более невыносимым.
Он должен был продержаться ещё немного. Удержать мысль. Осталась всего пара минут.
Макс снова сел в кресло, не сводя глаз с циферблата. Его мозг горел огнём, а каждая секунда растягивалась в вечность. Он чувствовал, как вибрируют сами глазные яблоки, как пульс стучит в ушах, перекрывая все остальные звуки. Он потянулся к столу и нащупал пистолет. Металл скользнул в пальцы, будто сам искал контакта, подталкивая к решению. Макс медленно дослал патрон в патронник. Приставил ствол к виску.
Десять секунд.
Тик, тик, тик…
Бесконечный полёт
Алекс Грей делал рутинную проверку внешнего контура шлюзового отсека. Работа в открытом космосе была уже привычной, почти медитативной: плавные, выверенные движения в громоздком скафандре, мерное, свистящее дыхание в гермошлеме и спокойный, слегка потрескивающий от статики голос командира в наушниках:
— Алекс, как ты там? Всё чисто?
— Всё чисто, Кэп, — ответил он, не отрывая взгляда от тускло поблескивающей титановой панели обшивки. — Ещё пара минут, затяну последний болт и возвращаюсь.
Алекс потянулся к основному крепёжному узлу на страховочном фале. Толстые пальцы в герметичной перчатке привычно, вслепую нащупали металлический фиксатор карабина.
И в тот же миг страховочный трос дёрнуло. Это не было похоже на технический сбой. Ощущение было пугающим — будто кто-то невидимый и огромный резко, с силой выдохнул прямо ему в затылок внутри закрытого скафандра. Но законам физики было плевать на его страх. Стальной фиксатор лопнул и трос мгновенно ослаб, превратившись в безжизненную змею. Алекса мягко, плавно, но с чудовищной неумолимостью отнесло от обшивки корабля.
— Трос! Трос сорван! Меня уносит! — выкрикнул он в микрофон, чувствуя, как липкий, ледяной пот мгновенно заливает глаза, а сердце начинает бешено колотиться в самые рёбра.
В наушниках тут же раздался панический, сорвавшийся на хрип голос командира:
— Алекс, держись! Включи аварийные двигатели скафандра! Мы разворачиваем станцию на сближение! Любой ценой держись!
Но Алексу уже незачем и не за что было держаться. Пальцы слепо скребли по абсолютно пустому ледяному вакууму. Он беспомощно смотрел, как колоссальный силуэт корабля — его единственный дом, его тепло и спасение — медленно, с безразличным изяществом поворачивается вокруг своей оси в чёрной бездне, будто беззвучно прощаясь с ним.
Голос командира в наушниках внезапно начал искажаться, перерастая в тот самый низкий, утробный подземный гул, который Алекс когда-то слышал в своих кошмарах, а из радиопомех со свистом пополз едва различимый, хриплый шёпот. Отражение Земли в золотистом стекле его шлема уродливо вытянулось под неестественно острым углом.
И в этот миг Алекс окончательно осознал: он больше не часть этой огромной сложной машины. Теперь он — всего лишь крошечная, забытая Богом и абсолютно одинокая точка в бесконечной голодной пустоте.
Стадия первая: отрицание
Алекс продолжал говорить. Он не замолкал ни на секунду — не столько для них, сколько для самого себя, отчаянно пытаясь разговором заглушить наползающий со всех сторон ужас.
— Кэп, я сейчас развернусь. Слышишь? У меня есть манёвровый импульс на скафандре, — его голос срывался на хрип, дыхание становилось частым, прерывистым. — Я вернусь. Дайте мне точные координаты шлюза, я скорректирую вектор. Я справлюсь.
Командир в наушниках отвечал пугающе спокойно, профессионально — так говорят врачи в палатах безнадёжно больных:
— Алекс, слушай меня внимательно. Ты ушёл по касательной. Скорость слишком высокая, а у тебя критически мало топлива на манёвровых движках. Мы на мостике пытаемся подойти ближе, но у станции жёсткие ограничения по динамике. Держи связь, Алекс. Главное — не паникуй.
Отрицание было тёплым и уютным как старый плед. Оно ласково шептало ему в левое ухо: «Это просто дурацкий сбой в электронике. Обычная ошибка системы, Грей. Сейчас они нажмут нужную кнопку, всё исправят. Сейчас этот проклятый трос снова натянется, станет длиной в десять метров, и ты просто шагнешь назад на титановую обшивку, как будто ничего и не случилось».
Но Алекс смотрел на цифровой индикатор внутри шлема. Цифры запаса топлива таяли со свистом. Красный маркер вектора неумолимо уводил его всё дальше в бездну. И тёплое отрицание начало с треском рваться по швам.
Стадия вторая: гнев
— Какого чёрта на контуре не было дублирующего фиксатора?! — выкрикнул он в микрофон с такой силой, что динамики в шлеме захлебнулись хрипом.
Алекс знал, что этот безумный вопрос не был адресован кому-то конкретному на станции. Это был яростный, беспомощный крик в абсолютную пустоту космоса, и она проглотила его без малейшего звука.
Гнев был горячим, ярким, почти спасительным. Этот чистый адреналин на пару секунд дал ему иллюзию контроля. Он давал силы до боли сжимать кулаки в перчатках, лихорадочно проверять датчики давления, искать лазейку там, где её физически не могло быть.
— У меня ещё остался один импульс! Я могу скорректировать траекторию вручную! Дайте мне расчет угла! Живее!
Старший инженер на связи заговорил размеренно, монотонно, будто читал скучную заводскую инструкцию к тостеру:
— Алекс, послушай. Даже если ты сейчас используешь абсолютно всё оставшееся топливо, ты чисто физически не сможешь погасить нашу относительную скорость. Ты уходишь от нас по гиперболе, парень. Станция просто не успеет развернуться. Мы не успеем.
И в эту секунду спасительный гнев начал стремительно остывать. Он не исчез полностью — он мгновенно превратился в тяжёлый, свинцовый обруч, сдавивший грудную клетку. Алекс судорожно стиснул зубы и едва слышно прошептал в шлемофон:
— Не может быть... Господи, только не сейчас. Не со мной. У меня дома на Земле жена. У меня дочка. Она ведь только-только начала делать первые шаги.
Алекс замолчал, вглядываясь в индикатор кислорода. И тут, в звенящей тишине радиоэфира, сквозь монотонный писк приборов, он отчётливо услышал, как на внутренней стороне стекла его гермошлема, прямо в ледяном вакууме, кто-то снаружи начал ритмично и мерно выстукивать ногтем по пластику. Тук... Тук... Тук... А за стеклом, в непроглядной черноте космоса, две ломаные звезды вдруг неестественно сдвинулись навстречу друг другу, складываясь в уродливый, ухмыляющийся узор.
Стадия третья: торг
— Дайте мне любой шанс, — тихо, почти беззвучно произнёс Алекс. — Хоть какой-то. Может, на моём пути есть старый спутник или заброшенный модуль на этой орбите? Я смогу зацепиться за него руками. Проверьте базы данных. Пожалуйста.
На станции начали лихорадочно просчитывать варианты. Это длилось долго. Слишком долго. Каждая секунда гробовой тишины в эфире была как тяжёлая капля ледяной воды, падающая в бездонную чашу его обречённости.
Наконец, в динамиках раздался надрывный, постаревший в один миг голос командира:
— Алекс... вариантов нет. Компьютер перепроверил траекторию трижды. Ты ушёл слишком далеко по гиперболе, парень. Мы можем держать с тобой устойчивую связь, пока хватает мощности аккумуляторов твоего передатчика. Но вернуть тебя назад…
Голос командира замер.
Тогда Алекс Грей начал торговаться с самой судьбой. Не вслух — он делал это про себя, едва шевеля искусанными в кровь губами, чтобы никто на мостике или в ЦУПе случайно не услышал:
«Я больше не буду тратить кислород. Я задержу дыхание. Я буду дышать совсем редко, раз в минуту. Я буду экономить каждую драгоценную секунду, каждую искру энергии в скафандре. Пусть судьба даст мне ещё один час. Господи, ну пусть даст хотя бы десять минут! За десять минут я что-нибудь обязательно придумаю. Я найду лазейку, найду способ обмануть физику. Только не сейчас. Пожалуйста, не закрывайте эту дверь прямо сейчас».
Он медленно повернул голову внутри шлема и посмотрел на Землю. Огромный, пронзительно-голубой шар, укутанный нежной белизной облаков, казался теперь крошечной, едва заметной бусиной среди миллиардов равнодушных звёзд. Такой далёкий и такой невыносимо родной. Там, под этим куполом, сейчас кто-то пил утренний кофе, кто-то читал газету, а его маленькая дочь делала свой первый неуклюжий шаг по ковру.
«Только не дайте мне сгнить здесь, в этой ледяной пустоте. Дайте мне хотя бы увидеть её лицо ещё один-единственный раз...»