Когда молчит море. Наследная Царевна

Марья вскинула подбородок и ледяным тоном молвила:

– Все в чести, что по воли Володыки. А тебе успокоиться нужно, сестра. Пока худо не стало…

Царевна со значением взглянула на Варвару, в надежде, что та угомонится, а сестра вдруг горько усмехнулась:

– Худо?! Да куда уже хуже-то, а?!

В бездонных очах молодой царевны сверкнули слезы, и у Марьи против воли невольно сжалось сердце:

– Послушай, Варварушка…

Сжалившись над сестрою, она протянула той руки и тепло улыбнулась:

– Успокойся, пожалуйста… Чего ж ты так буйствуешь? Разве отцу нашему не виднее, что лучше для нас?

– Ах, да как же не понимаешь ты, Марья? – Варвара в отчаянии заломила руки. – Он ведь меня на сушу сослать хочет! За смертного сосватать! Кабы с тобою такое сделать хотели, тоже бы считала, что отцу виднее?

Варвара, казалось, хотела сказать еще что-то, но тут по залу разнесся тяжелый глас Володыки:

– Довольно!

Сестры, замерев, переглянулись, когда подводный царь неспешно поднялся со своего трона, ибо в этой неспешности затаилась невысказанная угроза.

– Марье по задумке моей суждено стать Володычицей морскою. Дабы впредь на ее силе волшебной царство придонное держалось. Только на Марью, и ни на кого другого, желаю я возложить эту нелегкую ношу. Оттого и не стать сестре твоей, Варвара, никогда ничьей женой.

Володыка жестко поглядел на старшую дочь, и она в который уж раз с тяжелым сердцем подумала о том, сколь долго уж слушает эти сладкие речи. Далекое, несбыточное Володычество, ждать которого – дело пустое. Уж это-то Марья поняла давным-давно. Ибо возможно ль воцарение твое, покуда отец твой – извечный морской Володыка? А звание гордое наследной царевны – лишь слова красивые, извечное заточение во Хрустальном дворце прикрывающие. И не в первый раз уж Марья подумала вдруг, чем судьба ее собственная, не лучше ль удел смертный, тот, что другим сестрам достался. Ведь жизнь их, пусть и короткая, зато своя…

Царевна тяжко вздохнула и вскинула глаза, столкнувшись взглядом с родителем. Темные очи его, казалось, видели ее насквозь, читая мысли, точно открытую книгу, и Марья в испуге поспешила отвести взор. Впрочем, Володыка, если что и познал из ее помыслов, вида не подал. Вместо этого он подошел к младшей дочери и молвил ласково:

– А в тебе, дитя, глупая молодость говорит, коль ты свой удел горше сестринского считаешь.

Подводный царь по-отечески заботливо погладил Варвару по щеке. И в этом простом жесте было столько тепла, столько трепетной заботы, что Марье на секунду почудилось – отец готов переменить свое решение. Но Володыка заговорил, и все тут же стало на свои места.

– Завтра же станешь женой земного царевича…

– Ах!

С вскриком зло отбросив его руку, Варвара в слезах выбежала из залы, а Володыка, проводив ее спокойным взглядом, молвил, будто в пустоту:

– Не знает она, сколь ценен мой дар… И как скорблю я по каждой из отданных дочерей…

Пройдя к трону, он медленно опустился на него и, переведя взор на царевну, разрешил:

– Раз есть что сказать, так не молчи, Марья.

– Негоже дочери против воли отца идти.

Нахмурившись, царевна скрестила руки на груди. Она бесконечно любила младшую сестру, но столь вольное поведение Варвары возмущало наследницу морского трона до глубины души.

– А царевне своему Володыке перечить тем паче!

Марья хотела продолжить отчитывать Варвару, но стоило пред очами ее встать несчастному, заплаканному лицу сестры, как она против воли молвила вдруг:

– И все же… Не гневайся ты на нее, Володыка. Знаешь ведь, в сердцах то…

Кротко улыбнувшись, Марья подошла и накрыла ладони отца своими изящными ладошками. После чего с опаскою продолжила:

– Уверена, не пройдет и седмицы, как поймет Варюша мудрость твою. Хоть, что бы ты ни говорил, удел ее и незавидный…

Нахмурившись, Марья поджала губы.

– Незавидный, говоришь? – Володыка пронзил царевну внимательным взглядом черных глаз. – Хм. Быть может…

Он умолк задумчиво, а Марья с грустью взглянула в сторону полуоткрытых дверей и уже увереннее продолжила:

– Варвара всем сердцем желает во дворце Хрустальном остаться. Дело твое продолжать, оплотом царству подводному быть… А ты ее на берег ссылаешь, в руки царевичу, что не мил. Почему?

– Чтоб Володычицей морской стать, многими качествами обладать нужно. И если силы с волею Варваре не занимать, то мудрости с рассудительностью ей как раз недостает. Оттого и преемница моя ты. Впредь и навек.

Володыка наклонился и поцеловал дочь в лоб.

– О Варваре ж не тревожься. Ибо ей другой мой дар достанется.

– О каком даре говоришь ты, отец? Разве дар это – воли лишать?

Марья недоуменно нахмурилась.

– А как же? – Володыка улыбнулся. – Ведь, единожды лишь за нее решив, я Варваре даю возможность впредь самой своей судьбою править. Человечий удел недолог. Муж ее скоро за грань уйдет, она и опомниться не успеет, едва-едва на земле освоится. А там уж вольна Варвара-краса будет идти куда хочет, любить кого желает…

Володыка смолк на несколько долгих мгновений, а затем мягко добавил:

– Я мир ей дарую, дочка. А здесь она останься? Ведь лишь тенью твоей была бы вечной. Коль свобода – не дар величайший, так что? Мы вот с тобою, к примеру, благодати такой навек лишены. Хоть для царства придонного оно, конечно, и к лучшему.

Царь улыбнулся:

– Всякому в жизни этой свое место назначено, Марья. Ты запомни это крепко-накрепко, да не забывай ни на миг. А теперь ступай. Варвару разыщи. Пускай к свадьбе готовится.

Сестру Марья отыскала в одной из самых дальних горниц дворца. Обняв себя за плечи, она стояла у самого края громадного окна и смотрела вдаль, на затянутый пеленой бури морской град. Тоненькая, одинокая. Бушующие воды нещадно трепали белые ее одежды, толкались, силились побольнее ухватить за тяжелую косу да сбить с ног. И при виде Варвары сердце Марьи болезненно сжалось. Сколько она помнила сестру, с самого детства та убегала в эту самую башню, стоило лишь почувствовать боль с обидою. И не важно, от чего: не выходило ль приструнить своенравного морского конька, шуганула со своей опочивальни строгая Чернава, сломался ли зуб у любимого кораллового гребня… Варвара, не проронив и слезинки, убегала и пряталась здесь, вдали от всех давая наконец волю своим чувствам. И лишь одна Марья в такие моменты знала, где ее искать.

– Будет вам волноваться, воды морские, оставьте сестру мою в покое…

Наследная царевна повелительно взмахнула рукой, почувствовала на миг сопротивление негодующей стихии, буйное, но беззлобное, точно разбушевавшийся младенец, – а затем в башне воцарилось спокойствие. Шторм, повинуясь своей царевне, отступил, продолжая бушевать уже за пределами горничных стен.

– Прости меня… – голос Варвары был тих и печален. – Прости, пожалуйста. Не хотела я тебя обидеть.

Она тяжко вздохнула, и Марья, подойдя к сестре, увидела в ее глазах крупные слезы.

– Пустое. Не бери в голову.

– Отчего ж все так несправедливо, а, Марьюшка? Отчего я погибать должна?

– Ах, милая моя Варварушка… – Марья с нежностью обняла молодую царевну. – Зачем себя раньше времени хоронишь? Нешто можно так! А ну как не все так и плохо будет? Вспомни рассказы моряков, что штормом в град наш прибивало? О землях дивных? О ветре да птицах, что поют так, что заслушаешься…

– Да помню, конечно…

Варвара чуть улыбнулась, и Марья, ободренная той улыбкою, шутливо нахмурилась:

– Ну вот! А говоришь – погибать. Да и вообще, сестрица, не узнаю я тебя совсем. Не ты ли Варвара-краса, длинная коса? Дева, чья воля упрямей шторма? Смелее кого я вовек не знала?

– Я… – ответ младшей царевны вышел тихим и неубедительным.

– Ну а коль ты, так чего раскисла? Достойно ль то разве морской царевны? Отец волю тебе свою изъявил, разве ты в его мудрости сомневаешься?

Марья говорила все напористее, и Варвара против воли стала уступать ей, молвив тихо:

– Нет…

– Ну так прошу, возьми себя в руки, пока не поздно… – Марья заговорила тихо и строго. – Ведь все одно, воле отца в конце концов подчинишься. Ты-то хорошо знаешь – нет у нас иного пути. А коль теперь противиться станешь да норов выказывать, сама же о своей слабости потом жалеть будешь. Уж я-то тебя знаю… Может, и получше тебя самой.

Варвара с сомнением взглянула на сестру, и Марья продолжила:

– Помнишь, как в детстве на коньке морском ездить боялась? Да так, что няньки тебя едва ли не силой в конюшню всякий раз волокли? А потом, когда научилась, помнишь, что вышло?

– Помню… – молодая царевна, наконец, улыбнулась искренне. – Ночью в шторм из дому убежала, чтобы всем доказать, что я великая наездница… И едва не заблудилась…

– То-то и оно… А ведь ты уже не дитя малое. Вообрази, какие теперь могут быть у твоего упрямства последствия?

– Последствия? – дрогнув всем телом, Варвара порывисто отошла прочь от сестры и горько усмехнулась. – А ведь это все из-за тебя, Марья… Кабы не ты, то я б место отцовское заняла. Володычицей морскою стала… А вместо того подохну.

– Да что ж ты говоришь такое? Нешто сгинуть мне желаешь? Родной сестре? – Марья, не поверив своим ушам, во все глаза уставилась на сестру.

– Нет, конечно! – Варвара, точно сама испугавшись своих слов, тряхнула головой. – Что ты?! Просто… Страшно мне. Не хочу я погибать там, вдали от моря. От дома…

Она замолчала, а затем мечтательно добавила:

– А кабы жених у тебя был, то, может, и моя судьба иначе сложилась бы…

– Жених? Скажешь тоже, – Марья невольно покачала головой. – Сама ведь знаешь, какую судьбу мне отец уготовил. Какой уж тут жених. А тебе, сестрица, лучше мысли мрачные прочь гнать. Так все оно полегче будет.

Царевна с нежностью погладила Варвару по голове, после чего тихо молвила:

– Пойдем… Отец велел тебя к свадьбе готовить. И уж поверь, я так расстараюсь, что как бы царевич твой суженый от красы твоей не ослеп вовсе!

– Ну нет! – Варвара смущенно улыбнулась. – Давай-ка уж без этого. На что мне мужик незрячий?

Сестры одновременно рассмеялись, а как смех утих, младшая молвила уж куда печальнее:

– Я еще немного совсем тут побуду, ладно?

– Конечно. Я у себя тебя обожду, – Марья улыбнулась и, оставив сестру, пошла прочь, уже у самой лестницы расслышав тихое:

– К свадьбе… Нет, уж лучше вовсе сгинуть. Или… Чтобы Володыка сгинул!

Тихонько выскользнув из своих покоев, Марья тут же юркнула за резную статую русалки и затаилась, пропуская мимо щук-стражниц. Такая нежданная встреча, едва не нарушившая ее замыслы в миг, когда она только-только покинула опочивальню, заставила молодую царевну быть еще осторожнее. И в который раз Марья порадовалась тому, что не поддалась на уговоры маленькой Вари и не взяла ее с собою. Провести шумную, неуклюжую сестру через весь Хрустальный дворец у нее точно бы не вышло.

Марья осторожно выглянула из-за русалки, чтобы убедиться в том, что путь чист, и едва сдержала озорной смешок. Предстоящее приключение вместе с выпитым украдкою на Чернавиных проводах вином приятно будоражило кровь. И мысли о том, как ей влетит от отца, ежели Володыка вдруг проведает о том, что Марья собралась теперь сделать, лишь горячили царевну еще сильнее.

«Ну, сейчас или никогда!»

Последние сомнения сгинули, и Марья неслышным ужиком шмыгнула по темному коридору. Лучшего времени, чтобы исполнить давно задуманное, представить было невозможно. Только-только отгремел пир в честь старшей сестры Чернавы, кою Володыка выдал замуж за царевича из далеких северных земель. И усталые, хмельные да наевшиеся гости, что явились почтить уходящую на сушу царевну, уже успели разбрестись по своим покоям. Так что в ночных переходах Хрустального дворца властвовала сонная, пустынная тишина.

Идти, впрочем, все равно было довольно боязно. Марье казалось, что вот-вот из-за очередного поворота выскочат зубастые стражницы и схватят ее, отправив прямиком под суровый взор Володыки, али вывалится из дверей припозднившийся гость да поднимет хай на весь дворец. Однако, стиснув зубы, царевна все же не поворачивала назад. Слишком долго, с самой Чернавиной помолвки, готовилась она к сегодняшней ночи. Слишком многое слышала от сестры да моряков о далекой, но такой желанной суше.

Удивительно, но большую часть Хрустального дворца Марье удалось преодолеть безо всяких трудностей. И лишь у самой конюшни удача отвернулась от молодой царевны: совсем недалеко от сводчатой двери несколько стражниц прямо на посту склонились над партией в таврели.

«Ох, вот ведь нашли время…»

Нервно покусывая губы, Марья затаилась в темноте, принявшись прикидывать, как ей пробраться мимо щук. Она оценивающе глянула на стражников. Те, судя по резким взмахам мощных хвостов да щелканью зубастых пастей, увлеклись игрою не на шутку. Так что вполне могли ее и не заметить. А потому, несколько раз вздохнув глубоко для успокоения, Марья принялась пробираться к двери конюшни. Двигалась медленно, осторожно, стараясь держаться в тени. Шажок за шажком. Заветная цель потихоньку приближалась, а стражницы, занятые таврелями, по-прежнему не замечали молодую царевну.

До двери оставалось всего ничего, и Марья уже успела порадоваться собственной удаче, когда одна из щук вдруг настороженно вскинула голову. Интерес зубастой хищницы тут же подхватили ее товарки, и сердце девушки ушло в пятки: «Заметили! Пропала я!»

Охваченная паникой, Марья вытянула из ножен кривой кинжал и, хорошенько размахнувшись, швырнула его в темнеющий провал ближайшей залы. Стражницы среагировали в мгновение ока. Подхватили прислоненные к стене острые бердыши, ударили могучими хвостами и всей гурьбой бросились на звук, уже через миг скрывшись во мраке. А молодая царевна, не теряя понапрасну времени, бросилась к конюшне и успела прошмыгнуть внутрь за считаные мгновения до их возвращения.

– Уф…

Лишь закрыв дверь на засов, девушка вздохнула с облегчением и широко улыбнулась. Самое сложное у нее уже получилось. И Марье вдруг безудержно захотелось петь, танцевать… Рассмеяться, в конце концов! Чтобы хоть как-то унять распирающие ребра чувства, царевна, теперь уже не таясь и не страшась, что ее заметят, побежала по конюшне. Кружась, радуясь, будя мирно дремавших в своих стойлах волшебных морских коньков. Они щурились, клонили могучие головы и громко фыркали, когда девушка проносилась мимо. Но Марью их недовольство лишь веселило.

– Ну что, дружок, прокатимся? – остановившись подле иссиня-черного, с перламутром, конька, Марья нежно погладила его по вытянутой морде.

Могучий зверь, тряхнув лоснящейся шкурой, потянулся за ласкою, и его шершавая спина заблестела всеми цветами радуги.

– Вижу-вижу, засиделся ты здесь… Ну, ничего, ничего! Я тоже засиделась. Так что, считай, нашли мы друг друга!

Подмигнув коньку, Марья пошла к полкам, на которых хранились седла и сбруя. С самого детства она любила пропадать в конюшне, сперва просто наблюдая за прекрасными морскими животными, а затем и катаясь на них целыми днями напролет. Так что снарядить конька молодой царевне не составило никакого труда.

Вскоре, оседлав могучего зверя, она стремительно выплыла из конюшни через просторное, не закрытое ничем окно в сводчатом потолке.

Стрелою рассекая водную толщу, конек уносил Марью из морского града. Сперва растаял в дымке окутанный изумрудным сиянием Хрустальный дворец; затем и сам город стал терять очертания, подернулся искрящейся крошечными звездами дымкой и, наконец, растворился за сине-серой пеленой. Марья ликовала. Одна мысль о том, что совсем скоро она своими глазами увидит землю, пройдется босыми ногами по песку, почувствует на коже вольный ветер, заставляла ее смеяться в голос. Ведь она мечтала об том с тех самых пор, как услышала впервые разговор меж отцом и Чернавой. Ни спать не могла, ни есть, представляя себе мир, в который суждено было отправиться старшей сестре. Как же ей хотелось самой побывать там!

Марья посмотрела вперед, туда, где за толщей воды скрывалось ночное небо. Скоро она увидит и его. И звезды. И все, все, все!

От суматошных мыслей в голове стало тесно, и царевна в который раз рассмеялась, подстегивая конька:

– Быстрее, братец! Еще быстрее!

На песчаный, окруженный острыми скалами берег мерно накатывали волны. Шипя и пенясь, силились они забраться все дальше, отвоевать у суши лишний клочок земли, да только всякий раз бессильно откатывались назад, в море. Но вот с воды подул вдруг сильный, могучий ветер. Вздыбились, яростней заплясали волны, и на брег, вспугнув прохаживающихся вдоль воды чаек, вышла одетая на манер воина девушка. Серая кольчужная рубаха ее блестела от воды, а по спине раскинулись плащом нетронутые водою светлые лазоревые волосы. Ступив на мокрый песок, девушка замерла на мгновение, обернулась и крикнула, словно обращаясь к самому морю:

– Жди меня неподалеку! Как позову, так сразу отправимся назад!

Конек, повинуясь ее приказу, скрылся средь волн, и Марья жадно огляделась.

Здесь, на суше, все так отличалось от ее родного подводного мира. Звуки, краски… Царевна вскинула голову и не смогла сдержать вздоха восхищения:

– Так вот ты какое… диво дивное!

Над головой, усыпанное мириадами ярких, точно бриллианты, звезд, раскинулось бесконечное ночное небо. Казалось, подпрыгни – и упадешь в него. Полетишь вверх-вниз, да так никогда и не остановишься. И от этой необъятной, пугающей высоты у Марьи, с детства привыкшей видеть над собой надежную толщу воды, вдруг закружилась голова. Ей показалось немыслимым то, как люди умудряются жить здесь, под этим бескрайним, пугающим небом. Ходить, дела справлять, да не бояться такого простора необъятного. Суша с каждым мигом казалась ей все более странной. Все более неприветливой. А следом подул ветер.

Налетел. Толкнул мягко в грудь, разметал по плечам волосы да дыхнул в лицо соленой свежестью…

И все скверные мысли разом вылетели из головы молодой царевны. Задорно хохоча, она закружилась на месте, расплескивая воду, беззаботная и счастливая.

– Да, не всякий день такое диво встретишь…

Насмешливый голос, раздавшийся где-то совсем рядом, застал царевну врасплох, и она тут же вскинула руку, призывая на защиту родную стихию. В тот же миг с моря вздыбилась высокая волна и тяжелой дланью накрыла ближайшие скалы. Те самые, со стороны которых с нею говорил незнакомец.

– Ты чего творишь-то?!

Едва вода схлынула, Марья увидела на песке вымокшего до нитки молодого мужчину. Распластанный по песку, облаченный в темные одежды, с длинными черными волосами, он отчего-то сразу напомнил ей растрепанную ворону.

– Ты кто таков? Откуда тут взялся?

Царевна с подозрением воззрилась на незнакомца, который, отчаянно кашляя, тщетно пытался подняться на четвереньки.

– А ну живо отвечай! Покуда я тебя в море рыбам на корм не смыла!

– Понял, понял… – человек прекратил попытки встать, уселся прямо на мокрый песок и с недовольством поглядел на царевну.

– Чародей я… Здесь живу, на острове. В башне, вон…

Он мотнул головой за спину. Туда, где чернела на фоне звездного неба громада каменного дворца:

– Искусство колдовское постигаю…

– Ага, ясно… – царевна настороженно огляделась в поисках приятелей незнакомца. – Один здесь или с дружками? А ну живо отвечай! Да смотри, без лукавства! А то я тебя враз снова искупаю!

– Да понял я, понял! – он на всякий случай поднял руки. – Успокойся ты, чего через слово грозишься? Не надо меня на корм… Один я. На всем острове один, с тех пор самых, как старец, учитель мой, за грань ушел.

– Ну хорошо, допустим, поверила я тебе, чужак. А зачем за мной подглядывал?

– Ничего я не подглядывал, – он обиженно насупился. – До брега решил прогуляться, а тут ты. Вот я и заговорил от удивления – на свою беду. Всё? Допрос окончен? Теперь хоть обсохнуть-то можно? В смысле… чарами?

Неожиданный собеседник царевны зябко поежился:

– Чай не травень-месяц[4].

– Перетопчешься, – Марья резко мотнула головой, и Чародей вновь бросил на нее недовольный взгляд. Спорить, однако, не стал.

– Ну а встать хоть?

Марья хмыкнула.

– Ну рискни. Только гляди, я с тебя глаз не спущу, выкинешь чего – враз купаться отправишься!

– Ага, слышал уже…

Человек, ворчливо бурча под нос какие-то ругательства, поднялся на ноги и попытался тщетно отряхнуть от липкого песка черный кафтан. А Марья, наконец, сумела разглядеть его толком. И теперь одежды Чародея уже не казались ей мрачными. Напротив, отметила царевна в их черной, украшенной серебром и вышивкой ткани даже некий изыск, что не могла скрыть даже вода, ручьями стекающая на мокрый песок. Конечно, Марья уже встречала людей до этого. Порой во время шторма в Подводное Царство попадали уже попрощавшиеся с жизнью рыбаки. Иногда им даже удавалось подобру-поздорову покинуть чертоги морского Володыки. Однако ж все они, дубленные ветрами да морской солью, загорелые и бородатые, были совершенно не похожи на Чародея.

Точеный, словно хрустальная статуя, широкоплечий, высокий, статный, с иссиня-черными волосами и агатовыми глазами, с тонкими губами и острыми чертами лица, он, хоть сперва и показался привыкшей к суровой стати отца царевне недостаточно мужественным, все ж определенно был хорош собою. И теперь изо всех сил стараясь не пялиться на него во все глаза, Марья почувствовала, как краснеет.

– Ну что, налюбовалась? – точно прочитав ее мысли, Чародей довольно ухмыльнулся. – Или еще постоим?

– Налюбовалась, – Марья гордо вскинула голову. – А сам?

– А сам век мог бы на тебя глядеть, – молодой мужчина улыбнулся, и лицо его, до того резкое, тут же преобразилось, светясь какой-то мягкой, почти солнечной теплотою.

– Так какими судьбами к нам, позволь спросить? А, царевна?

Марья опешила:

– С чего решил, что царевна я?

– А с того, что иначе и быть не может, – вон, как ты ловко с водой управляешься. Я сам бы вот так не смог, даром, что чародей. Да и кто еще, позволь узнать, из воды сухой выйти может?

– Твоя правда, – поняв, что отпираться бессмысленно, девушка обреченно кивнула. – Марья Моревна я, дочь Володыки подводного.

– Ну, здравствуй, Марья, дочь Володыки! – Чародей учтиво поклонился в пояс. – Приветствую тебя на острове Буяне! По делам ты к нам аль как?

– Может, так, а может, и по делам володыческим. Твой какой интерес?

Марья подозрительно прищурилась, вовсе не собираясь выдавать первому встречному всю подноготную, одновременно с тем не на шутку опасаясь, что Чародей, благодаря своему тайному искусству, сам способен вызнать истинную правду. Но тот, кажется, совсем не собираясь колдовать, лишь беззаботно улыбался:

– Да я-то всего-навсего хотел разговор поддержать.

Чародей пожал плечами и уселся на ближайший камень.

– Впрочем, раз лукавишь, то под кожу лезть не стану. Сама расскажешь, как захочешь.

– А если не захочу? – Марья подозрительно прищурилась.

– Ну, значит, не расскажешь, – он равнодушно мотнул головой и усмехнулся, – да только мне и без того видно, что на земле для тебя все в диковинку…

– Так уж и видно, – Марья совершенно по-детски нахмурилась и наконец сдалась: – Так я здесь. Просто. На небо захотелось поглядеть. На звезды…

Она неопределенно повела рукой.

– На звезды, говоришь? – Чародей, прикусив губу, глянул задумчиво на девушку и вдруг молвил лихо: – Ну, а коли так, то спрашивай!

– Чего спрашивать? – порядком удивленная, Марья слегка растерялась.

– А что хочешь! – он рассмеялся. – Все расскажу без утайки, как тут у нас на земле устроено!

– С чего это такая словоохотливость? – царевна пытливо поглядела на Чародея.

– Да с того, например, что один я здесь одинешенек. Целыми днями маюсь. А тут ты – красавица, да по всему видно, и слушательница благодарная. Так с чего б мне с тобою не побеседовать? Давай уже, не бойся! – Чародей махнул рукой. – Задавай свои вопросы! Вижу же, что интересно.

– И что, так уж на всё и ответишь?

– Ну, на то, что сам знаю, – он кивнул.

– А взамен что?

Марья с прищуром поглядела на Чародея, и тот всплеснул руками:

– Ну как что? Сперва тебе о своем мире расскажу… А затем у тебя про твой выведаю.

Он зловеще ухмыльнулся, но, не удержав лица, тут же расхохотался, глядя на округлившиеся глаза царевны:

– Да успокойся ты, Марья! Шучу я! Если сама захочешь, то расскажешь. Не собираюсь я у тебя ничего силой выпытывать…

– Ну, смотри, Чародей, коль обманешь… Никакое колдовство тебе не поможет.

Для острастки Марья нахмурилась и сурово посмотрела на собеседника. Впрочем, уже понимая, что не устоит перед снедающим ее любопытством и обязательно расспросит его обо всем на свете. А потом, едва дождавшись утвердительного «Договорились!», она бросилась засыпать Чародея вопросами.