Рассказы – за тем, что нечто

Завтра, в затемнённой форме вопроса о людях

Чертыхаясь, светит сон земной, около Вселенной мир не видя, может в праве стал он быть твоим умом или в людях солнце ненавидит..

Надевая бусы, сквозь зерно своих желаний в мстительном образе проявлялись тени материальной причины жить – завтрашнего дня и в реальной рамке категории уверенного солнца ходили по той же системе полноценного счастья. Ведь твоя пустота заполняет весь это странный мир, куда ему следовало бы приблизить рукотворное творчество, и вновь замирая от ожидания тревожного света внутри – встать, чтобы хоронить завтра мужество на запоздалой звезде мира от лучшего предчувствия. Так следовала мысль за мыслью, внутри покончив с убеждённостью быть логикой форм на людях в категоричном уме предчувствия своей важности. Её вечный страх очень омрачает эти дни, когда ты любишь, надевая бусы на коварные тени предрассудков о завтра – говорить, что ещё не все звёзды прошли свою конечную цель на имени природы и стали неподвижно висеть под мысленным изгоем пустоты современного общества.

В этом сне Мирах всё с той же причиной каверзы у цели жизненного идеала помогал тебе выглядеть на все сто процентов, как бы желая посмотреть, что ты будешь ждать от этих солнечных лет, пригибаясь всё больше к земле нетленного предрассудка. Не веря в своё поколение мирного фатума – шёл дождь и капли, сквозь струи ментальной эзотерики хотели напомнить тебе о слезливой осенней поре, внутри чёрных предрассудков о личной борьбе страха и важном сочетании его с мыслями в голове. Когда же будет осень без применения слабости в роли твоей жизненной иллюзии ходить также, как это делают другие в повседневной моде и по её чертам выглядеть не более гламурной, чем целый ряд самоуверенных и наполненных размышлениями людей внутри взгляда к страху жизни. Они, как бы говорят тебе, что очень холодно смотреть в запотевшее от чувства окно, когда оно не открывает свои виды забывчивой осени и подозрительно манит во мрак поседевшего ужаса о прожитом времени зря. Но пройдя по колее внутренних убеждений, сегодня стал не твоим вечным – этот памятник у рукотворного чувства забывать свою свободу, надевая бусы на изощрённое тело потакания власти, вблизи будущей пустоты.

Миром наполненный эталон всё же проходит мимо твоих сникших глаз и зря поговаривает о чём – то печальном, ведь в темноте предрассудка ты не могла стоять у зеркала, прерываясь и всё также взглядом указывая на свой повседневный портрет – говорить самой себе, что всё прошло с космической точностью времени на середине своей цели быть человеком. Во власти женской красоты ходит твоя предприимчивая фигура, и как бы склоняясь нам миром современной картины ужаса в картонной коробке из поколения мечты – любит говорить, что не все звёзды стали манерой неподвижного ханжества, чтобы застыть в этой пустоте в неблагоприятных лицу измерениях и слёзах для будущего на небосклоне. Чертыхаясь и звеня завтра застыл твой уверенный фарс на душе, он скользкой колеёй смотрит в твоё неприкрытое благородство и ждёт, что женский пафос возьмёт народные тени и сжалится над случаем быть увереннее в этом космосе личной величины персоны. Не властью единого чувства ты зреешь на шорохе от собственного повиновения. Что тёмное облако заползающее к барьеру нового чуда, и всё ещё не желающее стать юмором для сильной женской души. Было бы неправильно объяснять себе, что возраст внутри женщины познаёт личность из нутра говорящего завтра и смотрит вдаль, так чтобы объяснить холёные предрассудки перед мстительностью природного фатализма бытия.

Где – то в галактическом подполье внутри измеряемого чутья стало светать и робкое чудо ещё на луне показалось к земной поверхности, чтобы рассчитать этот парадокс в твоих глазах. Как бы подзывая к личной выгоде из пронумерованного списка амбивалентного чувства ждать утра, ты смотришь в Шедар и вольный страх уносит на теле принесённый ужас за ночь, накопившийся частой усталостью к огрубевшим бликам твоего сознательного благородства и мужества не стареть. Пусть ещё болеют маленькие призраки, проходящие над миром вольной пустоты сердца, но и они уже спрятали сегодня свою нетленную робу, чтобы обрести юмор в цели спящей человеческой души. И только вой совы из манерного подполья бликами отражает смертные всполохи к неземному часу твоего долгого блуждания в темноте этого чувства в людях. Не зная, что сказать, ты отражаешь цвет красноватого мрамора и целым днём веки ходят сквозь зрительные образы остатков мудрости над Вселенной не подведённого итога жить. Думаешь ли сонной чередой, что хочешь объять эту власть в подполье измеряемого чутья галактики, так чтобы волосы стали твоей визиткой из совершенной затеи природного волнения на форме фатализма. Ожил другой день вокруг всё ещё не странного чувства освобождения между преградой оценки твоей красоты и будущим превосходством внутренней победы разума по образу мира. Модельные ряды бусинок спускаются над тонкими привилегиями странной пустоты и падают в эту нежилую область, чтобы стать единственным путём символизма из прошлого.

В каком – то из дней не ведёт себя усердно твой поток величины неземной формы вопроса. Он ждёт краеугольный камень в пустоте твоих миров и спрашивает всё чаще, о том что было бы если не опускались тени красоты на благоразумие твоего идеала. Веришь ему, или несёшь это вечное ханжество из глубины другой растерянности жить в свободе, но каждый раз шаг за шагом рассвет приподнимает эту форму вопроса и уточняет другой путь за повседневностью быть человеком. Осуждая цвет над искоркой моды в уме, ты выживаешь им право говорить и думать целый век, из дней, что перешли в Шедар самый запоминающийся стал твоей фортуной и ёмкой величиной поля для свободы. Мистически предлагая воду для дальнейшего пути, твой поток сердечного мира благоразумия стал ещё и точкой пафоса, во сне которого ты ждёшь и образуешь круг не умирающей вольности говорить миру о себе. Подстраивая новые шаги к готической причине говорить завтра о любви, затемняют поздний декаданс и сложные веки под холодом капающего дождя, они вновь проносят шум из последней новости быть мудрым, как смысл завершённой формы вопроса. Ему нелегко принять твою женскую надежду, и умея думать наедине с собой снова собирать эти бусы под практическое поле переживаемой вечности жизни. Одна игра из тела субъективной красоты порождает другое лунное затмение сквозь холод медленного пережитка и усталости быть человеческим призраком. Возвращаясь на постоянное место и держа эту грань фатальности в руках, ты вертишь свои бусы на голой картине предрассудка, чтобы выглядеть лучше в глазах других людей. Чётко обернувшись модой под свечением неоновых огней в умах повседневного призрака мира, тают эти странные отблики истощения внутри готической красоты. Их нетленные позы в современном поле диалекта вторят женскому образу вопроса и носят чёрные цвета, как затемнённые восторги при желании удивлять свою естественную мудрость, и потакая жизни остерегаться других сомнений, что так близко улавливают холод в рутине постоянного склада ролей из этой ночи.

Складывая неподвижное солнце видимой зари, люди ненавидят твою готическую современность и вертят ей о благородстве изживания нового чуда внутри счастья, чтобы казаться тебе мудрее и стройнее под квантовым свечением космического юмора жизни. Страх вокруг не обладает природой нового чувства, но хочет проверить свою жизнь, чтобы увидеть эту старость в женском прообразе мира влекомого часа из будущего. Смотря в своё зеркало не верит итог мира в пустоте переживаемой гордости, где новый зрящий день был только калькой из причины современной моды и обременительно вращал галактические звёзды, чтобы стать неподвижным образом предотвращения своей гордости в красоте. Будущее солнце не восстало природой ума, оно только что упало вместе с отблеском луны и потеряло новое качество смерти в гордыне. Им ты хочешь образовать готические тени современной диалектики формы жизни в людях, но как обычно становится светлее и небо съедает последний блик раскрашенного образа фортуны на луне. Не разбавляя эту спесь категориями причины о ожидаемой жизни, ты тешишь женское благородство и стоишь у природы поколения воспринимать свою живую силу, как круг вещественного полюса, проходящий у порога благодарности к космической звезде Альфа Кассиопеи.

Интенсивное омоложение муки над своей честью

Сбрасывает парус в ровный счёт времён небо, опустившее им честь, чтобы в общем смысле покорённом стало вновь светлее в этом мире жить нам с честью..

По пути ментальной интриги проходили тени твоего пажа, и падая под схожесть метафоры взгляда на будущее и чувство своего превосходства над ним, ты ловко держал сигару, чтобы свет твоего мира не стал сегодня более серым, покорённым в смысле бытия категории счастья и цены. Только остатки Вселенной шевелят маленькие тени, чтобы лучше хоронить прислугу над желаемой важностью быть ей идеальным светом не меркнущего чванства и добродушия под мещанским углом превосходства дум над завтра. Трепеща и завидуя приметам ходит твой ментальный портрет вокруг кафедры «института благородных девиц» и мысленно очерчивает свою сноровку в куда более значимый пафос умереть под ницшеанским углом позора в пустоте превосходства. Оно сделалось сегодня мысленной решёткой и сковывает необъятный хаос, чтобы влачить твою переживаемую сущность внутри конъектуры власти при дворе. Позже, не было пажа и ночь сверкала в алых расцвеченных умозаключениях, как предотвратить это опустелое номером вдовство и мёртвой хваткой оценить свою жизненную даль, куда приводят мысленные тенёта разницы во власти людей. Обещаешь ли кому – то быть сегодня дружелюбным, но холод из под твоих коротких ушей уже вышел навстречу холодному свету в этой ночи и со всей мочи перенимает вышеуказанное благородство, дабы казаться себе человеком с честью во фраке удобной позы из завтрашней любви.

Инфантильный слуга на ментальной преграде быть ещё лучше перед твоим взглядом опустошения и крика о помощи, тоже хочет быть искушённым ценителем в «институте благородных девиц», дабы это умопомрачительное тепло в социальном возрасте мира помогало ему в преодолении ментальной болячки, на пути к счастливой покорности святого бытия. Позор в пустоте мнений схож и идеальным рассветом и местом встречи, где будет желанный даже альфонс при дворе и мстительные взгляды твоих слуг не стали бы умерщвлять его телесные оковы благородного достоинства, чтобы в жилах текла голубая кровь души. За окном не пахнет сиренью и богатое синее небо не очень аккуратно смотрит вдаль к тебе, чтобы напомнить о мириадах лиц, которые ты смог узаконить в своём маленьком государстве. Под личным номером конъектуры философского порога бытия плетётся ещё один придворный хвастун, чтобы умереть за этими стенами важности и мстительной гордыни из чего слеплена эта форма округлого шара планеты Земля. Пусть она кажется тебе сегодня малочисленным миром поколения друзей и окружающего богатства в приемлемой картине нрава после мучения о своей чести в глубине. Но этот край неестественного ужаса всё больше мучает по ночам и мыслит, как раненый работник во всеуслышание социальных догм мира, к которому подходит бытие в развалинах никчёмной глубины фортуны и мило спрашивает: «Как сегодня у тебя дела?». Всё очень прискорбно и жалкое поле переделанного манёвра сломило твою заинтересованность ждать слугу обозначенным светом в утренний час. В его наглых глазах всё также светит твоя мудрая совесть и голуби слетают под крышу святого постоянства между сегодня и мысленным причалом жить в другой Вселенной, чтобы стареть «как принято».

Мода в убеждённом смысле поступка говорить – отражает свою беспристрастную нишу, чтобы снова носить эти тяжёлые парики и медленно изнывая от чесотки всё время вынашивать гордые планы о честной войне. Не стыдно показать твою модельную совесть другу под углом дворцовой красоты готического перехода к странному изречению скульптуры над нишей людей, и честность в глазах умиляет их указывать более здравые нормы речевого поколения смысла, как будто ты хотел умереть рядом со своим замком мечты из печального сна. Раздаётся звонок и в каждую секунду вымышленный ветер в голове шевелит метафизическое пламя твоей природы думать о свободе, чтобы мысли о ницшеанской красоте всюду заимствовали свой повседневный праздник души и холодно думали, как бы ещё скабрёзно изучить натальные формы бытия во Вселенной. Холерический смех раздаётся из каждого обещания быть счастливым, сейчас, когда даже мухи страдают в пустоте измеряемой вечности мира, а подлые «лица стыда» не хотят умереть от пристрастия быть выше, чем другое господство в измерении того же страха совести. Может странно было думать в глубине обиды, что ты при дворе можешь вечно страдать о лучшей участи управления миром, где изящные контуры Земли нисходят под пажей и медленно впиваются им в застенчивые спины, чтобы потом прорасти в укрощение нужной морали и стать социальным эпитетом нрава. Под личной пустотой ходит только казённый угодник мудрости и престижного счёта идеала, он уже пригласил твоих друзей, чтобы узнать новые законы в дворцовом праве от имущей сердцевины власти в распоряжении святого ума. В каждом доме приходит он после радостного события и новые встречи становятся бытием умирания совести в праве. Так холодно стоять в мрачном пережитке престижа и голословной праздности, когда под серый асфальт закопаны труды ницшеанской мудрости в потустороннем входе из другой красоты общества. Не нужно представлять его, как маленький апломб и формировать звёздные карты, влекущие своими тяжёлыми антитезами к вечной проблеме планет в космосе, ведь обсуждая новые взгляды из потустороннего мира всё кажется чёрным на расстоянии взглядов от подобия сердцевины юмора каждого из нас.

Мудрость в теле души не может пустить свой парус и интригами увести в море постоянной печали космических звёзд, когда на дворе уже стоят мнительные тени твоих слуг и ходит покой во всеуслышание их вечного рассуждения о жизни. Не прошлым хоронят они свои мечты и не таким как ты хотят стать в будущем, но в новом свете мира отдаляются, чтобы умозрительно предотвращать переход из одного дворца в другой. Постоянно суетясь в промежутках вечной жилы и равновесия, они хотят как можно скорее оценить новую шутку твоей гордыни, чтобы ценность эта стала новой модой и ощущением чести при казённом дворе. Начиная со штата малочисленной формы постоянного корпуса ожидания мира, сейчас проходит их третий фурор для уверенного завершения благородной миссии жизни на земле. Так блёкло тянут они свои нити счастья, что даже Господа устали мерить чувство морали в своём личном лице, чтобы надеть новые парики и ощущение благородной вечности, исходящее из их слезливых миру дворов, башен и дворцового гостеприимства. Услышат ли они в кустах о значении попустительства из внешней взвешенной пустоты рассуждений о космосе, но маленькое приземление в дробящем хаосе на землю особой миссии – сложно угадать и в способности дышать, как думать приходится отчитываться внутри последней надежды на гордую жизнь в случайных страхах остаться на этой земле.

Омолаживая муку в фанфаронстве благородной Фемиды услуга для предания власти смогла стать ещё более ценной и отнести свою свободу к умопомрачительному полю здешних мест.

Что также оказалось немного строптиво и сумрачно сморщено – быть, как чёрный камень преткновения перед жаждой омоложения внутри земной гордости бытия и пелены страха жизни. Пускай она носит чёрный фрак и дом в господстве модельного образа превозносит существование света над потусторонним божеством кажущегося бытия, все явления твоей милой суеты жизни стали наивностью при дворцовой гласности и мелькают теперь в газетном табло, увешанном цветной вывеской «за властью космоса и тьмы». Ступени мысли обернулись новому счастью тоже бесконечностью и холод будет будоражить твоих пажей ещё неделю, словно каторга. Спускаясь со ступеней мечты о существовании космического корабля – ты веришь всему, как самонадеянное чувство пребывания в толпе имущего блага жизни. Всё падает, как существует новое рабство внутри преграды совести и этот целый день светит в потустороннее лицо умерщвлённого паразита жизни и совести, чтобы показать тебе, как сладко могут жить люди без прошлого, ставшие уже сегодня пажами над безысходностью гордой темноты космоса во Вселенной. Они своими руками тешат земные кванты современной пошлости и нрава красоты, чтобы жить, доставляя особую честь и превосходство внутри укоренённого довольства планетной формы пребывания в ней. И если ты бы смог выйти из здания дворца, то напротив твоей вывески «за властью космоса и тьмы» уже проводили бы работы по осуществлению иноземной миссии другие новые «Властители подобия и мысли идеала на Земле». Они также хоронят свои подземные царства, чтобы быть всемогущими и множить равное довольство своих пажей перед земной формой бытия и тлетворного мира надежды на гордость. Существует эта надежда, чтобы стать ещё одной мудрой притчей и восславлять тождество гуманизма для тех, кто ещё не опоздал к существованию догм земного кванта и не верит в смерть и подлинность физической красоты людей. Стали они богатеть от своей любимой ценности моды, в прелюдии восходить к чувствам потусторонней косности в глубине и каждом свете мысли на перегибах извилин чувства современности. Впустили в свою около земную поверхность стражей и тяготеют к постоянному свету, мерцающему из под обломков красоты в выделенной перспективе жить вечно. Но зная ницшеанский уровень юмора внутри идеала ты хочешь стать номер один и подло указываешь им на квант внутри строения мысли впереди поколения Земли. Простили ли они чванство и медленные тени дворцовой пустоты, или летят к небу за поисками благородных пустяков, но новые ниши стали верить умом в подлинность нужной им демократии.

Оставишь ботинки на столе и парик, медленно сползающий под стол твоей вечной пустоте во дворце не занимает больше твою форму идеального ума. Когда – то ты с честью выходил из заблуждения быть нужным на Земле, но вскоре твои дворцовые встречи стали для тебя каторгой и обременительным словом в частном исходе, к которому ты растёшь, чтобы познавать любовь к демократии. После военной прохлады из затенённого нравом уровня новой морали не слышен свист вспаханного поля дураков и через час уже нелепо ползёт, спускающий иноземные тени мира – твой голословный ужас собственной ясности жизни. Он будоражит расстроенный мозг, на очереди стоявший в красоте очередного юмора при дворе и слышит зов из длинного коридора, чтобы запомнить свою роль из следующей картины мирного искусства быть человеком. Двигаясь по ступеням мысли, и отражаясь в огромном стекле мира наружу ты отдаёшь личные приказы, чтобы уважаемая форма твоего благородства стала честной сама в себе и днём мерцала сквозь избыток красоты на моде привлекать к себе человеческие сердца. Им стыдно за космические тени на заднем дворце мира пустого ханжества, коль скоро ты отдаёшь свою личную жизнь в фигурах им непонятных и тянешь этот рассвет наружу из выдуманной истории мира чуда. Что также холодно обсуждают они за постоянством стола и мерной боли быть твоими слугами. Отражёнными в этом мире стеклянного поколения ниши и совета растраченного красотой моды быть лучше, чтобы улететь за пределы космического поколения истины. Ведь только там можно угадывать новые пределы личного превосходства над другими, такими же честью узнанными лицами внутри неземной параллели планетной схожести идеалов и идей жизни.

Анахронизм иллюзии частицы впускает идеалы

Не сношен враг благой идеи видеть день и носит память за чертой, её оправданной в надежде быть частицей света над тобой..

Простояло внутри над обломками мира схожее благо быть сейчас новым идеалом, и ни с кем не считаясь взращивать свои тени подлой чести в угоду философии ужаса на земле. Странным мало сказать, считает себя космонавт внутри приобретаемой ёмкости сувенирной фигуры мира и хочет жить над дрожащим телом в пустыне безликой радости у частицы времени на руках. Пропадает вечный анахронизм и плавает в частоте человеческих соболезнований, что остыл, как человек он и гордым стало новое солнце в определении своей судьбы. Дребезжит и звучит неярко и скомпоновано безжизненно это безвоздушное пространство, чтобы осуждать предприятие нового ужаса, к чему не мыслим человек на земле. Пускай он холит чутьё восторга и нежит новые сюжеты своей боли о судьбе, но в ней стало светлее, когда космос успокаивает его своей утончённой фигурой другого поля идеала на руках. Не вжилось подобное умоположение в голову ранних античных философов и прячет рукава под тяжестью камня, несущего свои труды на гору позволения быть человеком. Спрашивая об этом конечный мир у пользы власти к ужасу современного поколения призывания надежды на голову красоты и обезвоженного чувства радости быть земным. Пока оно ищет свою философскую волю дрожать, испытывая муки на том же расположении гласных идей землян, ходит странным образом вокруг готическое поле окружаемой темноты и тесно находит историю своего возникновения в людях, чтобы забывая о фигуре другой способности видеть – ты сталкивался с её возможным предосуждением не знать всей глубины пафоса на свободе. Умирая, по печальному свету возможности быть лучше, сегодня разговаривает новый ужас в истощении чувства аналитической прохлады вечности вдалеке. Он тоже предосудительно улыбается, и прикинувшись камнем тянет на гору предрассудка ещё одно нежное слово в человеке за чутьём его свободы думать.

Постоять внутри, как враг благой идеи и увидеть этот день, что отпускает твою сущность, желающую убранством мира предполагать новое чудо в тёмных мирах с глаза очерченного превосходства быть готическим. Пропуская скомпонованные частицы иллюзии свет идёт так ярко, что архаические черты горных хребтов наклоняются ему навстречу и видимый рассвет не унижает эту психическую пустоту в совершенстве благообразия мнительных идей. Ты чувствуешь их на телесном образе человеческого мира, внутри измышляя по существу из древнего родства полной луны, с сознательным изобретением облагороженного чуда мировоззрения из тёмной пустыни влекомого глаза мира. По точно очерченной схожести рисует этот парадокс твоя любовная мистическая картина затаённого страха и архаизм, вчитываясь в строки написанного чувства реальности не вникает в уже проведённые боли в оконечном рассвете человеческой природы бытия. Создавая ложное предосуждение к себе идеальным ты кажешься каждый день, настаивая на благом умозрении лучших частиц света в не сношенной точке представления человека в себе. Прошлым стало бледно умирать чудо в самокритике, оно тащит свою конечную модель и ищет правовой свет, чтобы из готического мрака пустоты голоса космоса знать сегодня, что делать в сущности своей узнанной идеалом мечты. Почему не спрашивая её возраст ты проходишь по кругу точной модели мира и замираешь в прельщённой пустоте ужаса, всматриваясь в картину сложной метафоры наедине с собой? Как не стать ужаленным от этой растраты чувства идеала и склонить мысли в предчувствии вечного покоя над своим разумом?

Над тобой ли враг, в полном одиночестве бродит из последних сил, и укутываясь в ночной холод не хочет больше видеть световое представление? Или ты заблуждаешься в руинах материального архаизма и ждёшь свой последний прибой слаженного чутья, где стал рядом в извечной гордости и мелком нраве осуждения человеческого существа? После низменного предосуждения тебя тащили на порог благородной ловкости мира надежды твои же мнимые образы – друзья, где слепо светило солнечное утро и каждый казался им психоделической ложью в большем рассудке, по которому светит это неяркое полуночное солнце печального возраста отражения мира в глубине своего сознания. Жизнь не спрятала от тебя очки на возрасте, что унесённые формы личной выгоды, скрашивая этот страх ты стараешься молодиться и желать самому себе сделаться более импозантным мужчиной. В середине прожитых лет в построенной голове из умозрительного счастья будущего торжества гуманизма всегда хочется выскочить наружу, как в полночь из квартиры с неуёмными глазами, дрожащими под пустотой сумеречного отражения своего бытия. Когда ты не можешь открыть эту форму готического забвения личности, то холод в бытие быстрого росчерка власти субъективно подкрадывается и ищет свою маленькую идею для мести. Не обращённым к себе прищуром ставишь для врага своей совести ещё одну деталь архаизма, её поперечный срез из других берегов власти жизни сегодня не спросил, как странно ты выглядишь в глазах своего окружения. Он завёл поворотные огни и медленное пламя придирчивого юмора в жизни, чтобы отобразить всю скабрёзную пошлость в ухмылках через век в твоём теле физического существа.

Анахронично падает и свободно замирает путь на твоём световом игрище здравого рассудка, но тихим вечером, когда полночь ещё не застала твою мирную жизнь ты ищешь ей преграждение в слове свободы и ощущаешь, как каждый готический час в глубине разума полемизирует сам с собой. Укромной чередой форм разбитых глаголов и нормой философского естества ухаживает новый день внутри пафоса жизни в твоей личной красоте. Она кажется тебе, или ты ощущаешь её предел, но точно такое мирное благоразумие снизошло на инерциальные тени твоей Вселенной и лично говорит о форме линий идеала в темноте. За оградой небольшого каменного утёса не стало призывать существование ещё одну модель личного благородства, а снизошло на тёмную череду поколения частиц, в коем мире страх, как ожидание будущего первостепенного мифа проявил свою свободу на виду космической реальности и снова говорит тебе ещё на рассвете мужества в жизни. Годы не старят твою голову в низменной колее осуждения моделей идеала личности, но заискивая модные формы за социальными изысками в одежде ты стал призывать сплочённое уморасхождение в самом себе, чтобы чёрный цвет говорил лучше о твоей свободе в мире людей. Он так естественно проникает в архаические уровни сознательной привлекательности, что гордые не помнят свою участь на земле, а жалкие уже сложили пуды оружия и носят квантовые замеры по слаженному существу быть человеческим оберегом бытия в существе Вселенной. Время перешло на твою сторону и встало в лучших позах за понятием человеческой жизни, как трудно держать бесконечное бессмысленное счастье и охранять идеалы монументального благородства в причине его появления на земле. Чтобы чудо уже не ушло с этого мира и страх к чёрной пустоте не заполнил умы пережитками трудного поколения жалости и боли к личной свободе. Статность не говорящая сама за себя только слабо обещает думать и учить мудрость наедине, как только возраст застревает в человеческом сознании. Ему трудно обойти черты психологии мира человека и стать поодаль опрометчивого ужаса в трудном праве одевать свою гордыню в нужные цвета.