Радиус хрупкости

Фрост не шелохнулся. Зато Сене пришлось брать в охапку плащ и рюкзак, пересаживаться на свободное место. Вблизи Фрост оказался точно таким же, как издалека, – сгорбленным пацаном в безразмерной толстовке. На щеке можно было разглядеть пару воспаленных точек и темные следы от тех, что уже прошли.

– Итак, Есения, да? – спросил Гусев, сверяясь с журналом.

– Сеня, – чуть слышно поправила она.

Но Гусев разобрал:

– Замечательно, Сеня. Вы проходили графики функции?

Да. Нет. Не знаю. Выбирай любое, на вкус.

– Да, – выбрала Сеня.

– Сумеешь воспроизвести уравнение?

Сеня замешкалась. Гусев смотрел заинтересованно и чуть покачивался из стороны в сторону. Ждал. Нужно было признаться, что никакого уравнения она не помнит, а может, и не знала его толком. В прошлой школе математику вела полуслепая Раиса Дмитриевна, из класса можно было выйти в начале урока и вернуться к концу. Иногда Сеня так и поступала. Чаще, чем следовало.

– Давайте я, – раздалось с первой парты. – Сеня еще не освоилась.

Не дожидаясь разрешения, Женя вышла к доске, взяла мел и принялась выписывать закорючки: y, f, (x).

– Записывайте за Епифанцевой, – посоветовал Гусев.

Сеня схватила ручку и начала перерисовывать символы. С тем же успехом можно было бы рисовать быков из наскальной живописи времен палеолита. Но все старательно конспектировали, даже Лилька отобрала тетрадь у Почиты. Только Фрост остался без движения. Сеня бросила взгляд в его тетрадь. Под аккуратно прорисованным графиком красовалось трехслойное уравнение. Законченное. До последней точки после скобки.

На перерыв ушли все, не считая Фроста. После звонка между сдвоенными уроками математики он так и остался сидеть за партой, уткнувшись в телефон. Сеня подумала, что он просто листает мелодии, но через мгновение поняла – играет. На крошечном экране мелькали пиксельные силуэты: кто-то прыгал, стрелял, перекатывался, пока сверху сыпались цифры.

Фрост молча нажимал кнопки с невероятной скоростью. Уголком рта он едва заметно ухмылялся, точно знал наперед, где появится следующий враг.

– Ну ты как? – спросила Женя, подзывая Сеню к выходу.

Та неопределенно пожала плечами. Гусев разительно отличался от Раисы Дмитриевны. Как минимум тем, что не разгадывал сканворды во время урока.

– Леонид Павлович у нас бодрый, да, – улыбнулась Женя. – Зато объясняет понятно. Ладно. – Она взлохматила волосы. – Пойдем подышим.

Вместе они вышли из кабинета, но подниматься в рекреацию не стали. Свернули к спортивному залу, прошли мимо раздевалок – на дверях мужской был сначала нарисован, а после замазан по контуру внушающих размеров член. Сеня хмыкнула, Женя в ответ закатила глаза:

– Гордость нашего Почиты – его орлы намалевали. Достойная смена растет.

– Он тренером работает?

– Повинность несет за былые заслуги. – Женя остановилась рядом с неприметной дверью, окрашенной в цвет стены, толкнула ее, и та со скрипом распахнулась. – Под ноги смотри, тут ступеньки высокие.

Сеня осторожно спустилась на одну, потом на другую. Огляделась. Школьный корпус стыковался с приземистым спортивным залом, образуя кирпичный карман, скрытый от чужих глаз. В две противоположные стены уперли доску, на ней уже сидела Лилька. Вытянула длинные ноги, курила тонкую ментоловую сигаретку и лениво стряхивала пепел на землю.

– Думала, сдохну от скуки, – пожаловалась она. – Но у нас всегда тухло, так что ты не удивляйся.

Сеня как раз достала телефон, чтобы написать Гере, мол, села в лужу на первом же занятии, полный аларм, но Лилька точно обращалась к ней, пришлось реагировать.

– Бывает и хуже.

Лилька издала протяжный стон и запрокинула голову. Кирпичная крошка тут же запуталась у нее в волосах.

– Твою мать. – Лилька отряхнулась. – Дайте расческу, плиз.

Требовательно вытянула руку, Женя вложила в нее деревянный гребешок, присела рядом и достала из сумки бутылку с водой. Почита по смотрел заинтересованно:

– Евгения, а не рано ли?

– Для воды комнатной температуры? – вопросом на вопрос ответила Женя, сделала глоток.

Почита наклонился к ней, Женя шумно выдохнула ему в лицо.

– Хорошая девочка.

– Да пошел ты, – беззлобно огрызнулась Женя, перехватила изумленный взгляд Сени и поспешно объяснила: – Мы так шутим, скоро привыкнешь.

Сеня выдавила улыбку и отступила к дальней стене. Вытащила телефон и быстро набрала Гере:

Sene4ka: У меня перерыв.

ГеRRRа: И как? Горю от любопытства.

Sene4ka: Школа – обычная. Препод по математике – заумный. Одноклассники – странные.

ГеRRRа: Носят колпаки и разговаривают с акцентом?

И еще:

ГеRRRа: РИСУЮТ ТРЕТИЙ ГЛАЗ?

Объяснить с ходу, что именно не так с Женей, маленькими глотками пьющей воду из бутылки, или с Лилькой, продолжающей методично расчесывать гладкие темные волосы чужим гребешком, или с Почитой, вышедшим наружу из закутка, чтобы пару раз подтянуться на турнике, не получилось. Но это что-то отчетливо ощущалось. А пока Сеня отправила смайлик с выпученными глазами.

– Значит, здесь нелегальная курилка? – спросила она, обращаясь к Жене, но за нее ответил Почита:

– Здесь курилка для неудачников вроде нас. – Отряхнул руки, сложил их рупором и заголосил в сторону школьного двора: – Дрозд, сюда шуруй!..

– Слышь, ты, может, и неудачник, – процедила Лилька. – Но лично я сюда стремилась, чтобы со всякими рукожопыми на одном поле не садиться, понял?

– Будто они тебя на этом поле ждут…

– Да хватит вам, – попросила Женя, пряча пустую бутылку под доской. – Совсем Сеню напугаете.

Страха Сеня не испытывала, скорее раздражение. От него покалывало в кончиках пальцев и немного хотелось плакать. Либо это ментоловый дымок щипал в глазах.

– Ну, ей пора бы уже въехать, а то стоит глазами хлопает. – Лилька зажгла вторую сигарету, затянулась еще. – Устроить тебе экспресс-курс погружения?

– Давай.

– Дроозд! – еще раз гаркнул Почита.

– Да к Марго он попер, успокойся, – огрызнулась Лилька. – В общем, слушай. – Она цапнула Сеню за рукав, заставляя сесть рядом. – Есть ашники, они из соседней параллели. Раньше мы учились в одном классе все, а перед выпускным нас разделили.

Доска под Сеней опасно заскрипела, пришлось перенести вес на ноги, в бедрах стало жечь.

– Главное для уяснения – нас выбрали профильными, а они отстойники, поняла? Мы укатим учиться в Москву, а этих максимум ждет педагогический в Туле.

Голос у Лильки стал тоньше, а над верхней губой блеснула капелька пота. Сене захотелось опустить ладонь на ее плечо и легонько сжать. Но Лилька бы такой поддержки не оценила.

– Только они отучатся и свалят в прекрасное далёко, – подал голос Почита. – А нам на Завод возвращаться.

– Если ты последний дебил, то возвращайся, конечно. Я вот не планирую.

– Ой, все! – решительно оборвала их Женя. – Вон Антошка идет.

Через двор к ним шел Антон Дрозд. Серый пиджак он скинул и тащил за собой.

– Ну что, оседлала тебя? – спросил Почита, толкая его в плечо.

Ответить Антон не успел, раздался приглушенный стенами звонок. Лилька тут же вскочила на ноги, забралась на ступеньки и потянула на себя дверь.

– Не тормозите, – позвала она. – Гусев скальп сдерет.

Вся ожесточенность, с которой Лилька тушила сигарету о стену, расчесывала волосы и говорила про тех, других, не прошедших в профильный класс, испарилась. И Лилька стала тем, кем была, – девочкой, не окончившей школу. Девочкой, опаздывающей на урок.

– Вот копуша, а, – проворчал Почита, подхватил Женьку и поднял через две ступеньки.

Та проворно скрылась за дверью. Почита повернулся к Сене, но она выставила вперед ладонь, отгораживаясь от него. Почита хохотнул и тоже исчез в коридоре.

Снизу ступени казались еще выше. Почти неприступными. Сеня представила, как пытается забраться на первую и ее сарафан лопается на заднице. Рядом закончил отряхивать пиджак Антон. Он стоял совсем близко. От него пахло мелом и чем-то чуть заметным, кажется цветочным.

– Сейчас помогу, – догадался он. – Давно надо было притащить сюда кирпичей…

Легко вскочил на ступеньку, протянул Сене руку. На ощупь его ладонь была шершавой и очень хрупкой, будто состояла из одних только косточек.

ГеRRRа: Это неплохо, что класс маленький.

(россыпь розовых сердечек)

Sene4ka: Меня трижды вызвали к доске за сегодня. ТРИЖДЫ!

Уткнулась в стык между подушкой и стеной, закрыла глаза и постаралась дышать глубоко. На второй математике Гусев таки предложил ей продемонстрировать навыки решения логарифмических задач.

Спустя мучительные десять минут вызвал ей в помощь Лильку. В четыре руки они раскололи уравнение и даже перешли к новому основанию. Но если быть справедливой, то Сенины руки в этом деле только мешались. Надо отдать должное Лильке: та воздержалась от комментариев, только губы поджала в тонкую темную полоску.

На обществознании тучная Татьяна Павловна выбрала Сеню в жертвы блиц-опроса. Вспомнить, что за право дается гражданам в тридцать первой главе, Сеня не смогла, а когда вернулась на место и открыла многострадальную главу, то испытала острый приступ досады – что есть это право, что нет, все равно воспользоваться им не дают, может, и заучивать его нет смысла? Русский прошел спокойно, тут врожденная грамотность Сеню не подвела. Потом они разошлись на долгую перемену. Выпили чая в обшарпанной столовой, послушали, как Почита костерит пятиклашек за двойную порцию масла на сдобной булке.

– В штаны уже не помещаешься, Костин! Кто за тебя бегать будет?

Костин – пухлый мальчик в вельветовых брючках, краснел и пыхтел, но булку из рук не выпустил. Когда он наконец свалил, Почита закинулся бананом и пошел подтягиваться во двор. И забрал с собой Антона. Сеня отметила это краем глаза. Она и сама была бы не против выйти наружу, но про это так и не вспомнили.

– Научит он его плохому, – насмешливо протянула Лилька, перехватив Сенин взгляд.

– Это кто еще кого, – засмеялась Женька и захлопнула контурную карту, на которой осторожно выделяла залежи горючего сланца.

И не зря, о них начали спрашивать сразу после звонка. Сеня наугад ткнула в Уральские горы. Не попала. И снова ни единого смешка за спиной. А вот над Лилькой, перепутавшей бассейны с залежами, потешались не скрываясь. От этого стало противно, будто в мягкую жвачку вляпалась. А почему – Сеня все никак не могла уловить.

Она достала телефон.

ГеRRRа: Как тебя приняли-то? Уже измазали спину мелом? Откомментили тебе фотки на стене самым неприличным образом?

Sene4ka: Были милы и приветливы.

ГеRRRа: Хорошо же!

Сеня поискала слова, но так и не нашла их.

Sene4ka: Ну как тебе сказать… Пока непонятно.

Как-то наигранно у них это радушие. Друг с другом они не такие милые.

ГеRRRа: Ну еще бы!

И пропала на долгие пятнадцать минут, за которые Сеня успела найти пару самых неприятных расшифровок ее заявления.

ГеRRRа: Соррян, звонил трехглазый, предложил попить винишка, буду собираться. Они, видимо, страсть как боятся дядю Толика, вот и ссут перед тобой. Пользуйся моментом.

Дядя Толик, он же Анатолий Борисович Казанцев, в этот момент допивал вечерний чай. Мама уже помыла посуду после ужина – борщ с фасолью и картофельная запеканка, и осторожно расспрашивала отца про завод. Благоговейной паузы перед этим словом она не делала, и то хорошо.

– Организация у них так себе. В документации совсем швах. Если бы проверка была завтра, головы бы полетели, – отвечал отец.

– Сам понимаешь, Толя, не будь все плохо, тебя бы не позвали.

– А мне теперь расхлебывай, да. Еще и увольнения надо провести. Есть уже пара кандидатов.

– Ты, главное, к сердцу близко не принимай. Не принимай близко к сердцу.

Сеня накрыла голову подушкой. Хотелось поддаться усталости и заснуть. Проспать всю ночь до самого будильника. Но в рюкзаке наливалась тяжестью домашка от Гусева. И мысли тяжелели вместе с ней. От тонкой линии поджатых губ Лильки до Почиты, проверяюще го на вкус воду в бутылке Жени. А еще хрупкие ладони Антона Дрозда. И почему-то темные пятна на щеках Фроста, с которым они не успели перекинуться ни словом, хоть и просидели вместе шесть уроков подряд.

– Он всегда такой?.. – спросила Сеня в перерыве между географией и биологией, на которую учитель так и не пришел, сославшись на внезапную простуду. – Федя этот.

– Фрост? – Женя сморщилась. – Он отбитый, да. Не обращай внимания…

– Смотри, как бы с ним в лужу не сесть, – перебил ее Почита и тут же сорвался с места, понесся по коридору, распугивая малышню; те расступались, как лилипуты перед Гулливером.

– В смысле?

– Старые шутки, – отрезала Женя. – Даже в голову не бери.

Сеня и не стала. Иначе для ладоней Антона там не осталось бы места. Домой они шли вмес те. Лысый палисадник, вывеска продуктового на углу дома и затоптанная детская площадка с перевернутой урной. Зато у панельной пятиэтажки внезапно раскинулась клумба – роскошная ваза, а в ней нежные бархатцы и кустовые розы, томные в своем увядании.

– Это Зинаида Андреевна растит, – объяснил Антон. – Бабушка из сорок шестого дома. Ходит, поливает, высаживает. Никто ее не просит, а она все равно возится.

– Молодец какая. – Сеня наклонилась к кусту и вдохнула поглубже; пахло осенью и влажной землей.

Этот запах смешался с остальными – асфальтом, мусоркой у магазина и мелом, которым пахли волосы Антона; он тоже наклонился к клумбе и глубоко дышал, прикрыв глаза. На левой щеке у него было три родинки. Одна побольше, и две совсем маленькие.

– И цветы никто не рвет?

Антон отстранился:

– Рвут, конечно. А Зинаида Андреевна новые высаживает. Пойдем?

Сеня судорожно искала тему для разговора, но в голову лезла одна ерунда: а ты здесь родился? А какой у тебя любимый цвет? А куда бы ты отсюда уехал, если бы мог? Хоть анкету в тетрадке заводи. Можно и про знак зодиака спросить, что уж. Гера бы оценила.

– Как тебе первый день? – первым нашелся Антон.

Сеня облизнула пересохшие губы.

– Нормально. Только сосед у меня странный. Ни слова за весь день не сказал.

– Фрост? – Антон поправил на плече ремень сумки с учебниками. – Он такой, да.

– Из тех, кто рвет цветы на клумбе? – попыталась пошутить Сеня, но вышло криво.

– Нет, не из этих. – Антон остановился на перекрестке. – Мне направо теперь, я на Комиссарова живу. А ты на Строителей?

Сеня кивнула.

– Завтра увидимся.

Проводила его взглядом. Он шел по обочине дороги. Мимо проехала тонированная легковушка, просигналила приветственно, Антон в ответ поднял руку. Чужой город жил чужой жизнью. И становиться его частью не хотелось.

А теперь Сеня стояла у окна в комнате, которую мама по привычке нарекла детской, и смотрела на перекресток между улицей Комиссарова и Трудовой. Ей казалось, что в комнате чуть заметно пахнет влажной землей, осенью и мелом. Запахом новой жизни, которую хочешь не хочешь, а придется прожить до конца.

Четыре яйца, треть стакана теплого молока, соль и перец по вкусу. Взболтать сначала только яйца, чтобы появилась легкая пеночка. Можно с помощью венчика, можно просто вилкой. Потом добавить молоко и хорошенько перемешать, потом посолить. В сковороду налить подсолнечное масло, прогреть, добавить кусочек сливочного. Когда растает, залить яично-молочное, уменьшить огонь и накрыть крышкой. Минуты через три, когда схватится, можно приоткрыть и пошкрябать лопаткой, чтобы снизу не подгорало. А можно просто перемешать, но тогда пышный омлет не получится.

Фрост отложил исходящую паром крышку и начал осторожно приподнимать пласты будущего омлета и переворачивать их. Так и пропечется, и не станет месивом. Потом засыпал слой тертого сыра. И снова накрыл крышкой. Еще минут пять на слабом огне – и будет готово.

Папа сидел на табуретке у холодильника и молол кофе. Зерна он заказывал в Москве у давнего приятеля. Тот присылал сразу много, а брал дешево. Наверное, по старой памяти. Первую пару дней зерна одуряюще пахли. Запах доносился из плотно закрытого пакета, растекался по квартире, щекотал ноздри и мешал спать. Фрост чувствовал его сквозь сон, вдыхал глубоко, выдыхал медленно. А когда все-таки засыпал, то ему снились старый дом и старая жизнь. Просыпаться после этих снов было совсем уж невыносимо. Но потом запах утихал. И дома снова воцарялся привычный дух сырого дерева и папиных сигарет, которые он прятал на обувной полке.

– В турочке сегодня заварим? – спросил папа и замер с мельницей в руках.

Мельница была старая, купленная в Стамбуле до рождения Фроста. Медная ручка искривилась, ступка потускнела и стала отдавать зеленым. Папа смеялся, что в нее можно просто заливать кипяток и пить кофе, не заваривая. А то и не засыпая зерен.

– Как хочешь, – ответил Фрост, снял сковородку с плиты и поставил на тонкий спил дерева, который они приловчили под подставку. – Два бутера съешь?

Папа рассеянно кивнул, приоткрыл мельницу, сунул в нее нос, посидел так, выпрямился и начал домалывать.

– Крупновато, – поделился он. – Если бы во френч-прессе заваривали, то подошло бы. А в турочке надо помельче.

Можно было ответить, мол, во френч-прессе кофе водянистей получается, плотность уже не та, даже крепость падает. А в турке, понятное дело, выходит куда ярче. Они потому и варят всегда только так, даже на гейзер не переходят. Но слова подбирались медленно и вязко. Шумело в голове, как в старом телевизоре, отключенном от антенны. Еще чуть – и вспыхнет голубой экран. Фрост потянулся за тарелками, сморщился от боли в правом запястье. Определенно, стоило поспать. И не мутные полтора часа. А хотя бы четыре.

Пока он возился, омлет успел покрыться сырной корочкой. Фрост разделил его на две половины, разложил по тарелкам. Отошел от плиты, чтобы не мешать папе, тот уже приступил к варке и шептал что-то чуть слышно, наверное просил турочку, чтобы кофе не горчил. Не подведи нас, милая. И так денек назревает так себе.

– Что-то ты смурной, – заметил папа, когда кофе был разлит по чашкам, а масло на подсушенном хлебе растеклось желтой лужицей. – В школе чего?

Фрост усиленно двигал челюстями, чтобы не уснуть прямо за столом, и отвечать не собирался.

– Ты, если не успеваешь что-то, мне скажи. Прижмемся, наймем тебе репетитора.

Омлет оказался пересоленным, кофе ощутимо горчил, запястье ныло так, что даже вилку дер жать было трудно. Фрост попробовал разозлиться: злость поддерживала в нем тонус, но спать хотелось слишком уж сильно.

– Все нормально, пап. Программа легкая, не парься.

Папа парился. Между бровей у него собралась морщина. Фрост пригляделся и с удивлением заметил, что брови у отца стали седыми. И клоки волос, торчащие из ноздрей, тоже. Когда только успели? Или это Фрост слишком редко смотрел на папу вот так – пристально, не отводя глаз?

– Ты мне сразу говори, – повторил папа.

Фрост потянулся посмотреть время. До первого урока оставался час. Пора было выдвигаться. Телефон нервно дернулся, напоминая о непрочитанных сообщениях. Фрост отхлебнул еще кофе, поморщился от горечи, покосился на папу. Тот смаковал каждый глоток. Жмурился, цокал и шумно глотал.

Сербал. Вот как называла это мама. Глупое слово. Нелепое слово. Мамино слово. Мамина страсть к хорошему кофе. Мамина мельница из Стамбула. Мамина турка из поездки в Узбекистан. Мамин запах в свежих зернах. Мамин рецепт омлета.

Фрост со скрипом отодвинул стул, ножки заскребли по плиткам. Папа дернулся, открыл глаза, уставился на Фроста, будто не сразу понял, кто перед ним. Будто ожидал увидеть совсем другого человека. Но увы.

– Сорян, – буркнул Фрост. – На автобус опаздываю.

– Деньги на проезд есть?

Фрост неопределенно дернул плечом.

– Возьми в кошельке. – Папа вытер пролитый кофе и потянулся за туркой долить гущу.

Еще один пространный жест в ответ. Вроде бы согласие, вроде бы и нет. Умалчивание вместо вранья как стратегия выживания. Фрост заскочил в комнату, перехватил волосы резинкой, запихал в сумку учебники и ворох мятых тетрадей, проверил, устойчивое ли соединение, компу надо было за день успеть подгрузить обновления, выключил монитор, чтобы тот не смущал папу. И не привлекал лишнего внимания. Залез в толстовку, натянул капюшон.

– Опять в мешке своем, – беззлобно заметил папа. – Еще и космы до лопаток уже!..

Он стоял в дверях, грел ладони о чашку. Фрост попытался улыбнуться, но скулы еще сводило горечью.

– У вас точно форму не ввели? А то приду на собрание, и ваша Олеговна мне пропишет.

Они поравнялись в дверном проеме.

– Будто ты на собрания ходишь.

Папа хохотнул, почесал щеку плечом:

– Теперь буду! Родитель выпускника, не фунт изюму.

Фрост пробрался в коридор, влез в кеды, закинул рюкзак за спину.

– Ну, бывай, пап, – сказал он, возясь с замком. – Пообедать не забудь.

Проскочил через три ступеньки мягковатой от сырости лестницы и оказался на улице. Прямо за домом начинался лес. Фрост перепрыгнул через собравшуюся за ночь лужу и побежал к остановке. Единственный автобус, идущий в сторону школы, уже показался за поворотом. Фрост ввалился в салон вместе с двумя старушками. Одна тащила за собой дребезжащую коляску. Колеса у нее застревали в грязи, примотанная проволокой сумка так и норовила соскользнуть.

– Помоги, милок, – попросила старушка, картинно охая.

Фрост пригляделся, старушка оказалась не рандомная, одна из множества похожих друг на друга, как копипасты, в потертых пальтишках и пуховичках с чужого плеча. С этой старушкой папа работал в одном цеху. Он – руками, она – шваброй. Кажется, старушка эта даже пару раз приносила какие-то пироги. В первые недели после переезда у них нашлось немало сочувствующих. Потом они, правда, схлынули. Фрост попытался вспомнить, как зовут именно эту сердобольную. То ли Мария Семеновна. То ли Марина Степановна. То ли что-то среднее из этих вариантов. Пока вспоминал, в руки ему уже впихнули коляску. Пришлось хвататься за крепление и втаскивать в автобус.

– Ох, оброс ты как, Феденька! Я и не узнала сразу, – прицепилась Мария Степановна, примостившись у окна. – Привет папке передавай. Небось он старый уже совсем.

– Да и вы не молодеете, – не удержался Фрост, и светский разговор иссяк сам собой.

Фрост натянул капюшон глубже, передал водителю одиннадцать рублей мелочью и забился в дальний угол автобуса. Ехать было прилично. Восемь остановок. Тридцать минут, если повезет не попасть в пробку на переезде. Фрост попытался вытянуть ноги, уперся коленями в спинку переднего сиденья и достал плеер. Вжал клавишу включения, выставил случайный выбор. Плеер подумал немного.

– Колки острые осколки, разбиты в пух и прах войска, – запел ему на ухо голос питерского Михалыча, к голосу присоединился гитарный риф. – Клейки весенние скамейки, и в лужах, и в глаза тоска[1].

Фрост огляделся. До весны было так же далеко, как до Питера, о котором так надсадно пелось. Побывал бы Михалыч в Трудовом осенью, многое бы понял и про колкие осколки. И про разбитые войска. Фрост достал телефон, вышка в лесхозе ловила с перебоями, но для загрузки текстового чата на сайте гильдии ее хватало.

«Мужик, ты вчера был просто космос!» – писал ему Демид из Казани.

«Как тузик грелку их, вообще», – подхватывал восторги Тим из Ростова.

«Фрост – наш герой! Отсосите, нубы!» – не унимался Серый, кажется уже переехавший в Лондон, но это не точно.

Запястье отозвалось на похвалы новым приступом боли. Фрост пошевелил пальцами, чтобы разогнать кровь. Кончики в них онемели. Вчера даже пришлось погуглить: туннельный синдром. как. вылечить. «Гугл» не придумал ничего лучше, чем посоветовать меньше нагружать руку. Чтобы успокоиться, Фрост зашел в онлайн-кошелек. На счету красовалась треть нужной суммы. В долларах. После этого даже получилось немного поспать. И сейчас было бы нелишним. Фрост откинулся на спинку сиденья. Автобус подскакивал на ухабах и рытвинах. Дорогу из лесхоза не чинили уже лет десять кряду. А зачем? Бабки из Лебяжьего с жалобами в администрацию не пойдут. А кто еще здесь ездит? Ну, кроме Фроста. И прочих не удачников.

– Я обещааю, – тянулось в наушниках. – Можешь лететь. Не будет ничего-о…[2]

Вот именно. Ничего не будет. И лететь отсюда некуда. Фрост оборвал песню на самой высокой ноте. Следом плеер выдал ненапряжное техно. С ним ехать стало пободрей. Автобус как раз миновал железнодорожный переезд, по которому время от времени сновали абсолютно пустые электрички. Светофор начинал мигать минут за семь до их приближения и провожал их долгим холостым сигналом. У переезда успевало набраться достаточно машин, чтобы это можно было назвать пробкой. Особенно недовольно пыхтели грузовые фуры, везущие на завод грузы с красноречивым «ЗАВОД» на боку.

Но в этот раз пронесло. Автобус подскочил на рельсах, скрипнул, почти завалился на бок, но выровнялся и поехал дальше. Бывалые пассажиры даже не ойкнули. Фрост так и вовсе скатился в дрему, а очнулся на первой остановке в черте города, когда все вокруг задвигалось, подчиненное общему порыву выйти наружу.