Радиус хрупкости

– Чье это? – спросила она.

И Сеня наконец заметила в руках у Марго пакет. Удивительно знакомый пакет. Фирменный пакет. Сам черный, а буквы на логотипе желтые. Мама от него плевалась: какое убожество, лучше мусорный возьми, но Сеня упрямо таскала в нем сменку, а потом в нем же сдавала любимые ботинки.

– Чье это, я вас спрашиваю?

Сеня почти уже подняла руку, но всмотрелась и поняла, что пакет не ее. Похожий очень, но другой. Поновее, еще не выцвел. Значит, и ботинки, которые в нем лежали, должны быть совсем новенькие, с ровной подошвой и без потертостей на носках. Точно не Сенины.

Ботинки Марго выудила из пакета, держа их двумя пальцами за шнуровку. Массивные подошвы со стуком опустила на стол. Раз. Два. Но в пакете определенно было что-то еще. Его Марго оставила на сладкое. Бутылка «Джек Дэниелс» смотрелась на учительском столе неприкаянно и печально.

– Последний шанс признаться, ясно? – Марго обошла стол и застыла там, опершись на побелевшие пальцы.

Никто не отозвался. Только Почита чуть расправил плечи, будто бы даже выдохнул облегченно. Сеня бы заинтересовалась его реакцией, но сама уже закоченела от страха, хоть виновата и не была. А та, чьи новые ботинки стояли теперь на столе у Гусева, продолжала лениво накручивать темную прядку на палец с двумя колечками. Сеня и не замечала раньше, что Лилька носит их, а теперь солнце пробивалось через окно и бликовало на тонких серебряных ободках.

– Это не просто нарушение, нет, – процедила Марго, и на лбу у нее набухла вена. – Это проступок, за который любого в этой школе вызвали бы на педсовет. Но вас… – она набрала побольше воздуха и закончила, – вас просто переведут. Куда-нибудь под Новоугольный. В шарагу. Или в Лебяжье.

Фрост издал сдавленный смешок. Или Сене так показалось. Марго и не заметила. Она опустилась на стул, придвинула его к столу и осталась сидеть так, широко разведя локти. Не женщина, а хищная птица. Стервятник с голой шеей, чтобы удобней было пролезать в брюхо всякой падали.

– Чье это? – повторила она и ткнула пальцем в бутылку. – Кто посмел принести эту гадость в школу? Сдать в раздевалку! Чтобы Нина Александровна нашла!.. Вы бы видели, как ей было неловко.

– А не надо по чужим пакетам щериться, – лениво отозвался Почита.

Марго подалась на его голос, как охотничья собака:

– Это твое, да? Твое, Почиталин? Так и знала, что твое.

Почита хохотнул:

– Куда мне эти боты натягивать прикажете? У меня сорок пятый размер.

Вена на лбу Марго приобрела нездоровый синий оттенок.

– Качаться на стуле перестал! – рявкнула она, снова вскочила. – Если вы сейчас же не признаетесь, чье это… То я! Я!.. – Она задохнулась от негодования. – Я никого отсюда не выпущу! Будем сидеть до посинения.

Сеня тихонько вытянула затекшие ноги. Телефон она спрятала в сумку, но знала, что Соня точно пишет ей, уточняет место встречи, а может, ждет на улице. И обязательно уйдет, если Сеня прямо сейчас не объявится. Подумает, что с этими никаких дел иметь нельзя, даже с такими новоявленными, как Сеня.

– О том, что это неподобающая для школы обувь, мы тоже поговорим! – не унималась Марго. – Вызовем родителей на педсовет и прямо перед исключением обсудим, почему в муниципальное учреждение нельзя ходить в таких ботинках…

– Каких? – бесстрашно перебил ее Почита, пока остальные пытались слиться с бежевыми стенами класса.

– Грубых! – Марго хлопнула по столу ладонью; темная жидкость в бутылке покачнулась. – Агрессивных! Так еще и не поймешь, для девочек они? Для мальчиков? Мы это тоже обсудим!

– А бухло будете обсуждать? Или только обувь агрессивную?

– Почиталин! – взвилась Марго. – Ты давно замечаний в дневник не получал? Хочешь обновить?

Почита снова хмыкнул, но уже тише. И качаться на стуле перестал. Лилька рядом с ним продолжала крутить волосы, но дергала их так отчаянно, что выдавала себя с потрохами. Марго как раз начала оглядывать каждого, и вена на ее лбу пульсировала все быстрее.

– Хорошо, – наконец решила она. – Не хотите, не надо. С этим… – взяла бутылку за горлышко и сунула в пакет, – и с этим… – туда же отправился первый ботинок, – я пойду к директору. И на педсовет будут приглашены родители всего класса. Вы слышали? Все ваши родители придут на педсовет, посвященный этой гадости… Да, Казанцева, тебе выйти?

Сеня держала руку под прямым углом к парте. Локоть скользил по столу, но пальцы не дрожали. Сеня очень старалась, чтобы они не дрожали.

– Это мое, – сказала она; голос все-таки сорвался, и получилось слишком громко.

Лилька обернулась к ней первой. Округлила глаза, вытянула губы трубочкой, мол, совсем тю-тю, Казанцева, чего творишь? Но Сеня точно знала, что делает. Бывают минуты пронзительной ясности, когда решение приходит одномоментно. Настолько верное, что и раздумывать больше не надо.

– Это мой пакет. – Больше голос не подводил, получилось, как она хотела, сухо и раздраженно. – Мои ботинки. И бутылка тоже моя.

Марго смотрела не моргая. Сеня почти слышала, как скрипят в ее голове шестеренки. Смех защекотал в груди, но Сеня сдержала его. Только бы не сфальшивить, только бы не проколоться. И она станет спасительницей. А спасительниц не списывают со счетов.

– Ты меня обманываешь, – нашлась Марго. – Пытаешься выгородить остальных…

Она и должна была так ответить, но Сеня опережала ее на два хода. Она с шумом отодвинула стул, поднялась и пошла по проходу к Марго. Та наблюдала за ней, и глаза у нее были такие же круглые, как у Лильки.

Ботинок, не успевший вернуться в пакет, на вид был больше, чем Сенин. Но времени сомневаться не осталось. Сеня сбросила балетку со вспотевшей ноги. Засунула стопу в чужой ботинок. Тот скрипнул, но оказался абсолютно впору. Сеня вытащила из пакета второй. Переобулась окончательно, плотно зашнуровалась. Выудила из пакета бутылку и поставила перед Марго.

– Папа забыл дома, мы договорились, что я после уроков ему отвезу, – сказала она, пожала плечами. – У них там встреча какая-то с руководством. Ну, вы понимаете…

Марго сморгнула. Потом еще раз. Белесые ресницы жалобно топорщились. Сеня возликовала, но важно было еще и сдержать лицо. Спрятала балетки в опустевший пакет.

– Я заберу? – спросила она, подтягивая к себе бутылку.

– Да, конечно, – пробормотала Марго. – Но передай папе, что у нас так не принято. Алкоголь в школе… Надо же понимать.

– Больше такого не повторится, я обещаю. – Жидкость приятно булькнула, когда Сеня спрятала бутылку в пакет. – Просто чепэ, сами понимаете.

Марго мелко закивала. Тишина в классе стала звенящей, только не страхом, а сгущенным ликованием. Сеня чувствовала эти вибрации, будто к работающему холодильнику прислонилась.

– Можно я пойду? Папа ждет.

Марго поднялась, одернула пиджак:

– Иди, конечно. Все идите.

И вышла сама. Сеня осталась стоять, ее потряхивало легким ознобом. Скорее от радости, чем от страха.

– Валим! – выдохнул Почита, вскочил из-за парты, бросил свое большое тело к двери, но на бегу успел приобнять Сеню. – Героиня, мать твою.

Он был горячим и твердым, пах агрессивным дезиком и немного потом. От его прикосновения озноб стал сильнее.

– Да, Сень, ты всех спасла, – согласилась Женечка. – И Марго по носу хлопнула, – мягко улыбнулась она. – Пойдемте скорее, пока ей реванша не захотелось.

Они шумно засобирались, особо не переговариваясь, но переживая стычку с Марго бессловесным образом. Сеня чувствовала их прикосновения. Женечка погладила ее по спине, Афонин хлопнул по плечу. А когда Сеня собрала сумку и почти уже вышла из кабинета, то столкнулась с Антоном. Он улыбался ей радостно, ничего не сказал, но потянулся и сжал ее пальцы своими. Холодными и хрупкими. Этого было достаточно, чтобы повторять стычку с Марго каждый день. На постоянной основе.

– Погоди, – попросила Лилька, цапнула ее за рукав и оттащила в сторону от кабинета. – Давай вместе выйдем.

Они спускались по лестнице шаг в шаг. Лилька молчала, но кусала нижнюю губу, будто сдерживая смех. На первом этаже их обогнал Фрост, Лилька закатила глаза и отодвинулась, чтобы тот до нее не дотронулся.

– Смотри, куда прешь, алё, – недовольно буркнула она ему вслед, но Фрост не обернулся. – Ладно. – Лилька притянула Сеню к себе и прикоснулась к ее щеке губами. – Ты мощь, подруга.

– Да мелочи, – выдавила Сеня.

– Нет, правда. – Лилька отстранилась, но смотрела серьезно. – Меня бабаня бы убила за такое. Ты бесстрашная вообще.

– Забей.

Они вышли из школы и завернули за угол.

Встали так, чтобы из окон их было не видно. Сеня вытащила бутылку и сунула Лильке в руки, та ловко спрятала ее за пазухой.

– Ботинками завтра махнемся, а то палевно, – сказала она. – На связи.

Махнула и пошла через школьный двор. Джинсовая куртка была велика ей размера на три, и Лилька в ней казалась совсем маленькой, стянувшей одежду у мамы. Может, так оно и было. Сеня прислонилась спиной к стене, достала из сумки телефон.

Соня написала ей три сообщения.

Sone4ka: Жду тебя на выходе!

Sone4ka: Ох, кажется, вас там Марго мурыжит((

Sone4ka: Тогда до завтра!

Можно было написать ей прямо сейчас – вдруг не ушла еще слишком далеко? Тогда есть шанс догнать, купить чипсов и пойти на бетонку. Но ее уже настиг озноб после стычки. Сеня медленно пошла в сторону дома. Открыла дверь своим ключом, мама копалась на кухне, орал телевизор. Сеня включила компьютер, дождалась, пока он загрузится и выйдет в Сеть. В висках стучало, и легонько подрагивали пальцы. Непросмотренных обновлений в «ВК» нашлось аж две штуки. Соня стучалась ей в друзья.

С каждой фотки она улыбалась во все зубы. То сидя на качелях в парке, то на фоне входа в зоопарк – точно московский. Цвет волос менялся вместе с одеждой, от цветного к цветному. С каждой фотографией Соня становилась все моложе и тоньше. Иногда на снимках появлялись другие люди. Чаще остальных – взрослая женщина в шарфах немыслимых цветов. Иногда Соня постила картинки – анимешные девочки, короткие юбки и матроски.

Сеня листала быстро, почти не всматриваясь, и проглядела бы появление парня, если бы его фотографии не стали появляться так часто.

Худой и совсем еще маленький – лет двенадцать, не больше, лопоухий и тонкошеий, как многие мальчишки в этом возрасте, он то висел на брусьях, то подтягивал спортивные гольфы, то демонстрировал красную футбольную форму, улыбаясь так широко, что уши разъезжались еще сильнее. На одном фото мальчишка прижимал к себе Соню. Волосы у нее были русые, без цветных вкраплений, зато лицо разукрашено так, будто бы она напала на мамину косметичку и унесла на себе все, что успела схватить. Глупое, детское фото. Зато объятия почти взрослые – правая рука мальчишки лежала на плоской еще Сониной груди, а левая стискивала оголенную талию.

Смотреть было неловко, но Сеня зачем-то приблизила снимок. Вот Сонино лицо – ошалелое от прикосновений, вот острый локоть мальчишки, вот его спортивная футболка и длинная шея, вырастающая из воротника. Сеня рассматривала его с жадным интересом. Что же такого в нем было, чтобы привлечь Соню? И куда он делся из ее многочисленных фото?

Лицо у мальчишки было смутно знакомое. Сеня приблизила его, потом отдалила. Прокрутила фотографию вниз – вдруг мальчишка отмечен на ней? Интересно, что из него выросло. Мальчик и правда был отмечен. И вырос он в Вадика Афонина. Сеня ткнула в отметку, уверенная, что это тезка.

Но с аватарки профиля на нее смотрела счастливая парочка – Вадик и Настя. Новую подружку Афонин обнимал со знакомым размахом. Одна рука на груди, вторая на талии. Только руки эти стали раза в два толще. Представить, что когда-то Афонин был тонкошеим мальчиком в спортивных гольфах, не получалось. Поделиться этим открытием хотелось до жгучей колики, но не с мамой же, право слово.

Сеня поводила курсором по странице Афонина: волк с оскаленной мордой, под ним подпись: «Брат, бей сильно, дыши ровно, настаивай на своем». Хихикнула, обновила страничку. Во входящих загорелось непросмотренное. Сеня успела вспотеть, пока в миг зависший интернет нехотя выдал ей приглашение в закрытую группу «Тру Бэ», куда ее минуту назад добавила Лилия Ахмедова.

LILYALI00: Надававший по заднице Марго – настоящий тру, я считаю! Добро пожаловать, короче

Сеня закрыла глаза и посидела так, откинувшись на спинку кресла, чтобы прочувствовать все, что забурлило в ней с бешеной силой. Она больше не одна. Она доказала, что тру. Взяла и доказала.

Главная хитрость была в плотности скручивания носков. Шерстяные и плотные, они занимали бóльшую часть коробки, распирали ее бока, кололи руки, пока Фрост мял их, чтобы стали податливее. Рулетик вышел весомый, умещаться в почтовый бокс номер два никак не желал, а третий могли не принять по адресу получения. Пришлось складывать носки плашмя, вытаскивать из упаковки чайные пакетики и закладывать их сверху. И даже немного внутрь.

Конфет в этот раз получилось много. Карамельки с молочным вкусом, сливочная «коровка», а еще упаковка «Москвички». Мама ее любила даже сильнее «Буревестника», за который вечно воевал Фрост.

– Ну ты распробуй, – просила мама. – Ты же жуешь и глотаешь сразу, а надо раскусить и на языке подержать.

Фрост кусал хрустящую конфету, и та разливалась во рту терпкой волной, сладкой в горечь.

– Ты чего сына ликером поишь, мать? – хохотал папа, смахивая фантики в ведро. – А вообще, удобно, конечно. Выпил и сразу закусил.

Можно ли теперь маме конфеты с ликером, Фрост не знал. И спросить было не у кого. А погуглить он боялся: вдруг окажется, что никаких конфет маме нельзя. И посылок в целом тоже. Вообще ничего нельзя. Поэтому-то все посылки уходят и не возвращаются. Ни сами, ни ответной запиской, мол, спасибо, сынок, очень радостно было получить от тебя весточку. Носки подошли, чай вкусный, но пришли еще, пожалуйста, крем для рук, очень они у меня сохнут от местного мыла.

Этого Фросту было бы достаточно. Но он получал только тишину в эфире и сам себе придумывал мамины запросы. Крем купил повышенной жирности, с оливковой веточкой на тюбике. Мыло взял увлажняющее. Пахло оно хвоей. Положил рядом с носками, пусть тоже пахнут лесом, почти таким же, как за окном отцовской спальни. Жалко, правда, что мама в это окно никогда не выглядывала, но на такие детали Фрост предпочитал забивать.

После школы он заглянул в магазин косметики со звучным названием «У Таисы», оглядел витрины – разномастные тюбики, мужские бритвы, женские бритвы, ряд шампуней, обещающих роскошные локоны и счастье в личной жизни, мочалки и пудреницы. Девушка за прилавком, скорее всего Таиса, посмотрела на Фрос та сонно и неодобрительно:

– Тебе чего?

Сформулировать ответ не получалось. Локоны Фросту были не нужны, а в счастье он не слишком-то верил и почти вышел уже наружу, но за высокой витриной у двери лежали гребешки – деревянные и резные. Когда-то у мамы были длинные волосы, Фрост видел на старых фотках. Потом она обрезала их по плечи, выкрасила в темный. Какие они теперь – длинные и русые, короткие и седые? Или вообще никаких?

– Брать будешь? Или глазеть пришел? – не унималась Таиса; голос у нее был высокий и надрывный.

– Буду, – решил Фрост, только бы она заткнулась. – Вот этот дайте, поменьше который.

Гребешок был отличный. Светлый, с резным орнаментом, то ли веточки, то ли просто загогулины. В руке лежал плотно и на ощупь был мягкий и теплый, почти живой.

Фрост обернул его в тонкие носки и осторожно всунул между пачкой кофе «3 в 1» и стенкой коробки. Больше ничего бы не поместилось, но и так сойдет.

Единственное, что в посылку поместилось сверх уже упакованного, Фрост сочинял на ходу. До почты было пешком минут пятнадцать, достаточно, чтобы подобрать слова для короткой записки. Что-то самое простое и ясное, не наполненное чрезмерным смыслом. «Мам, привет! Мы с папой нормально, скучаем по тебе. Дай знать, если что-то нужно, пришлем». Оставалась только подпись, и вот с ней каждый раз случался затык.

Федя? Как-то по-детски. Можно добавить – твой сын Федя, и все, кадр из жалобного советского фильма про сироту готов. Федор? Совсем тупо. Будто бы Фроста так хоть кто-нибудь называл, тем более мама. Проще всего было бы подписаться так, как он привык подписываться, – либо Морозов, либо Фрост. Но обратиться в записке через фамилию рука не поднималась, а Фроста мама уже не застала.

В прошлый раз до почты Фрост дошел раньше, чем принял решение, и посылка ушла совсем без записки. И злился потом на себя, и волновался: вдруг посылка без записки не будет вручена адресату? Или будет, но маме покажется, что Фрост злится на нее. Или обижен. Или забил и ничего уже не чувствует.

– Мам, привет, мы с папой нормально, – шептал Фрост, примеривая каждое слово. – Скучаем по тебе… – Тут дыхание сбилось, пришлось чуть постоять, зажмурившись. – Если что-то надо, напиши, пришлем.

Открыл глаза – и тут же встретился взглядом с женщиной, идущей навстречу. Тропинка была узкой, по обеим сторонам – грязное месиво и жухлая трава, так просто не разойтись. Кроссовки у Фроста когда-то были белые, но достаточно давно. Он шагнул в грязь, пропуская женщину. Та тянула за руку пацанчика лет семи. Пухлый, в спортивном костюмчике, с круглыми очками, а вместо дужек – резинка. Женщина пронеслась мимо, пацанчик за ней. Зыркнула на Фроста испуганно и тупо, как рыба, выкинутая на прилавок. Кажется, работала она в администрации. Фрост где-то ее точно видел, может, приходила в школу с комиссией. Запах – плотный и душный парфюм, маскирующий пот, ударил в нос. Фрост отвернулся и натянул капюшон, чтобы отделиться.

От женщины из администрации, от грязи на обочине тропинки, от пацана в очках, за которые он обязательно еще выхватит за школой. И от себя самого, не могущего придумать окончание записки.

На почте толпились люди. В субботу отделение работало до трех. Фрост занял место в хвосте, достал из рюкзака коробку. Прикинул по весу: отправка будет стоить рублей триста, не меньше.

Из дому Фрост вышел бочком, чтобы не пересечься с папой. Тот очищал от ржавчины утюг и смотрел телик. По экрану неслась ментовская машина с включенной мигалкой, будто бы в жизни этого дерьма не хватало.

– Ты куда? – все-таки спросил папа, когда Фрост натягивал кроссовки.

– Да пошатаюсь пойду, а то задница квадратная, – соврал тот.

– Хлеба купи! И макароны закончились.

Фрост неопределенно поддакнул и вышел.

Посылки не были тайной. Но и предметом вечерних бесед за хлебом и макаронами – тоже. Еще одна уступка на благо спокойной жизни бок о бок. Собственно, откуда у Фроста деньги на конфеты и гребешки, папа тоже не интересовался. Их обоих это устраивало. «Меньше знаешь – крепче спишь», – говорила мама, а потом прикрывала ладонью рот и делала грозные глаза, мол, тебя, Федька, это не касается, ты мне все-все должен рассказывать, хорошо? Хорошо, мам. Круто, если бы это правило работало в обе стороны. Но увы.

Очередь к почтовому окошку двигалась на удивление бодро. Две старушки оплатили ЖКХ по квитанции. У обеих суммы были высчитаны до копейки и выданы без сдачи, с особой гордостью. Помятый мужик в джинсовой панаме купил лотерейный билет. Подумал немного – и купил второй. Чем ближе Фрост подходил к окошку, тем тревожнее ему становилось.

Через мутную перегородку мелькали то светлые кудри сотрудницы почты, то ее наморщенный лоб. В местном отделении работали две операторши – дородная бабка с одышкой и молодая еще женщина с этими самыми куд рями. Вот на нее-то Фрост старался не попадать. Был вариант выйти из очереди и дождаться пересменки. Но время подходило к заветным трем часам дня, когда отделение закроется. И не будет тебе никакой пересменки, Феденька. Потащишь посылку домой, и отложится все на неделю. Думать об отправлении до следующей субботы будет невыносимо. Фрост стиснул зубы и сделал шаг к окошку.

– Что у вас? – равнодушно спросила операторша.

– Здрасте, мне посылку отправить по России.

– О, Федя, здравствуй, – узнала она Фроста. – Антоша!.. – обернулась за плечо, в форменном жилете. – Посмотри, Федя Морозов пришел.

Дрозд сидел за дальним компьютером и что-то набирал на скрипучей клавиатуре. Его ломкие пальцы застыли над клавишами. От монитора он не оторвался, только голову в шею втянул. Благо тетке его реакция была не нужна.

– Что-то ты давно к нам не заходил, – сказала она.

Последний раз у Дрозда в гостях Фрост был классе в пятом. Они с Антоном сидели на ковре у телика, играли в приставку. Кажется, стрелялка какая-то, Фрост не запомнил. А вот вкус коричных гренок, которые им пожарила бабушка Дрозда, отпечатался в памяти. Сливочная корочка, молочная мякоть. Отличные были гренки, мама такие не делала.

– Учебы много, – отмахнулся Фрост. – У меня посылка. По России.

И оттолкнул от себя коробку.

– С описью? – уточнила Анастасия Дрозд, как сообщал заляпанный бейджик на ее груди: оператор почтового отделения № 00832 по городу Трудовому. – С объявленной ценностью?

– Без.

Она покивала, тяжело поднялась с кресла и пошла взвешивать коробку. Это был последний шанс добавить к посылке записку. Закончить ее лаконично – «твой сын». Или вообще никак не заканчивать. Просто накорябать на листке: «Мам, скучаю очень и люблю тоже очень». Но Фрост так и остался стоять, наблюдая, как коробку сноровисто обклеивают почтовым скотчем. Может быть, в следующий раз с запиской выйдет лучше.

– Трекер слежения только оформите, пожалуйста, – заученно попросил Фрост.

Хотя ни разу еще не вбивал его в поиск. Просто не хватало духу посмотреть, принимают ли посылки? Или они уходят в никуда, чтобы осесть там как невостребованные. Тетка Дрозда покивала. Сам же он сидел за компом, но ничего не печатал и будто пошел тонкой рябью, как паутинка на ветру. Антон умел замирать и растворяться в действительности. Например, в тот раз, когда Почита пинал Фроста в углу мужского туалета на втором этаже. У Антона даже струйка, кажется, замерла на половине дела, и кафельная плитка начала проступать через его спину. Или Фросту это показалось, Почита тогда не хило так приложил его головой о подоконник.

– Адрес какой-то странный.

Фрост перевел взгляд с Антона на его тетку, та слеповато щурилась, рассматривая заполненный вкладыш.

– Там абонентский ящик. Только номер и индекс нужен, – успокоил ее Фрост.

– Ну смотри, вернется – придется по второму разу оплачивать.

Не вернется. Фрост проверял это много раз. Ни одна посылка так и не вернулась. И это поддерживало его во всех туалетах, школьных углах и курилке, куда его любил загонять Почита с дружками, чтобы размять ноги и скинуть стресс.

Чек вылезал из аппарата мучительно долго. Кряхтел и плевался, но все-таки сумел, скрипнул напоследок и затих. За все это время Антон ни разу не пошевелился. Тетка его скрашивала ожидание, ковыряя ногтем указательного пальца правой руки под ногтем большого пальца левой. Фрост же разглядывал грязное пятно на кроссовке. Оно было похоже на раздавленное с одного бока яйцо.

– Вот чек, тут номер отслеживания, – наконец сказала тетка Антона и протянула теплые еще бумажки.

– Спасибо. – Фрост спрятал их в карман.

– Ты к нам заглядывай, да, Антош?

Антон пошел совершенно зримой рябью и ничего не ответил.

– А то Антоша все учится да учится, – продолжила она; было видно, что работать ей не хочется совершенно, но позади уже закипал оставшийся хвост очереди. – Постоянно на занятиях своих. До самой ночи в школе торчит. Физиком будешь, да, Антош?

И снова рябь. Конечно физиком. Если тискаешься с физичкой, обязательно станешь физиком. Это физический, мать его, закон.

Фрост скривил губы, буркнул что-то неразборчивое и выскочил наружу. Времени успело натикать без пятнадцати три. Хвост очереди не зря волновался: до последнего клиента почтовое отделение № 00832 по городу Трудовому работать не приучено.

Фрост наклонился, стер с кроссовки пятно, палец обтер об штанину, воткнул наушники и зашагал к остановке. Следующим номером его насыщенной субботней программы был Гриф и дело важности такой высокой, что ехать ради него через весь город на двух автобусах, а потом идти три километра по обочине грузовой дороги было не то чтобы в удовольствие, но точно в жилу. Вот Фрост и поехал.

В наушниках гремел голос Летова, будто почувствовал, что смотреть на ползущие за окном автобуса улицы можно только под него. Вот и все, что было, не было и нет. Все слои размокли, все слова истлели.

Слова, оставшиеся в Фросте, вскипали и жглись. Хотелось выплюнуть их, отделить от себя. Но они только оседали в грудине, покрывали собой ребра, как ржавая накипь – старый папин утюг. Фрост прислонился лбом к стеклу, а Летов все не унимался: В стоптанных ботинках. Годы и окурки, в стираных карманах паспорта и пальцы.

Пальцы сами собой сжимались до побелевших костяшек. Врезать бы со всей дури по стенке автобуса, чтобы осталась вмятина с кровавыми подтеками, словно бы это не из Фроста сочится, а из автобусного нутра. Хоть раз бы посмотреть, как кровь вытекает из другого. Может, это и остудило бы глухую злость, бурлящую во Фросте вместе со словами. Летов зашелся в хрипе, рванула гитара – мощно и плотно, так, что Фроста прижало к замасленному сиденью: Резвые колеса, прочные постройки, новые декреты – братские могилы.